Вит Кранц Её доброта и безрассудство

22 глава. Отправление на совет.

Проболтали мы с Рэми в итоге до самого вечера, и она ушла спать. Как, в принципе, и я.

А на следующее утро ко мне зашёл Талис. Объявил, что сроки изменились и выезжаем мы вечером. Отдал одежду, поставил на столик завтрак, чмокнул меня в губы — и ушёл. Ничего не объясняя.

Я посмотрела ему вслед, и мне снова захотелось топнуть ножкой.

«Нечестно. Мало. Хочу объяснений».

Но объяснений не было. Была только одежда.

Я взяла её в руки и внимательно осмотрела. Мешковатые штаны из плотной ткани, майка, кожаная куртка чёрного цвета, тяжёлые ботинки на толстой подошве и бандана на волосы. Было стойкое ощущение, что всё это снято с мужского плеча — и, скорее всего, так и было. Но, вспоминая бал и те сальные взгляды, которые меня там провожали, я решила: лучше так. Я готова нарядиться в мужское, в мешок, в рогожу — во что угодно, лишь бы не привлекать к себе внимания. Обтягивающие наряды мне сейчас были нужны меньше всего на свете.

Потому что выделяться лишний раз — плохая идея. Особенно когда с нами едут братья Талиса. А это означало, что им совершенно незачем оценивать то, как я выгляжу. В самом деле, моё накачанное тело наверняка вызовет ажиотаж, а лишнее внимание — это лишние проблемы. Тот напыщенный гад и так уже всё за меня решил: мол, как только Талис от меня откажется, я пойду греть его кровать. С чем я была категорически не согласна. Спать с кем-то, кроме своего мужчины, я не собиралась. Пусть даже к этому самому мужчине у меня сейчас были целые горы вопросов.

До вечера я прождала в тишине. Оделась заранее, собрала волосы в тугой хвост, повязала бандану. И стала ждать.

Вся в чёрном. Прямо как на траур.

Хотя да. Это и есть траур. По моей личной жизни.

С учётом того, что мне рассказала Рэми, единственный шанс на спокойное счастье с Талисом я закопала собственными руками. Одним походом в гости. Одним выездом к клиенту, чтобы сделать пирсинг.

Я готова была себя съесть. Просто поехать на работу. И в итоге оказаться в такой заварушке. Разбить саму себя об эту историю. Поставить отношения на стоп. Сидеть и пытаться понять, что будет дальше. И всё это — из-за того, что я куда-то поехала.

Это была моя глупость. Моя самая большая ошибка.

Всего месяц. Мне надо было подождать всего один месяц — и всё решилось бы само собой. А в итоге получилось так, как не должно было получиться. Я, четыре стены, куча вопросов и ни одного ответа.

Жизнь «удалась». Кавычки убирать не будем.

Ненависть к себе за произошедшее, казалось, начинала меня потихоньку сжирать. Но я же правда не знала всего. И мне по-прежнему было обидно на Талиса за то, что он ничего толком не объяснил. Я даже не могла решить, на кого обижаться больше: на него, на себя, на судьбу, на эту жизнь. На этот мир, на мой мир, на жестокость обоих миров сразу. Я была готова обидеться на весь белый свет и даже на воздух, которым дышу.

Это была детская обида. Самая настоящая, глупая, детская обида — на всех, на всё, на то, что так вышло. И изменить я ничего не могла.

Наверное, именно это тяготило меня сильнее всего. Не обида. А то, что я бессильна.

Дверь открылась, и в комнату вошёл мой мужчина.

Одет он был практически так же, как я. Разница была только в том, что его длинные волосы оказались заплетены в несколько сложных кос, уложенных на затылке. И всё такое же чёрное — сверху донизу.

— Вижу, ты уже готова. Пошли. Объясняю один раз, — сказал он, и голос у него был ровный, рабочий. — Сейчас мы спустимся вниз. Несколько часов едем в карете. Потом несколько часов идём пешком. И только после этого сможем переместиться к нужному месту. Нет, в нашем мире так не принято и обычно никто так не делает. Но таков предписанный закон: на подписание договора правители обязаны прийти именно так. Готовься к тяжёлой пешей прогулке.

И повёл меня к выходу.

Мы шли длинным коридором, потом спускались по лестнице — и чем ниже мы спускались, тем отчётливее я понимала, что обратной дороги у меня нет.

Во дворе нас уже ждали. Его братья, его сестра и несколько, как я поняла, охранников. Ну и доверенные лица. Отличить одних от других было трудно: все были одеты почти одинаково.

Мы сели в карету. Я, Талис, Рэми и один из братьев — тот самый, с которым у Талиса, похоже, конфликтов не было. По крайней мере, он не смотрел на меня подопытно. Просто смотрел с лёгким интересом, не более.

Все молчали. Атмосфера была такая напряжённая, что ею можно было резать хлеб. Словно мы ехали не договор подписывать, а на войну.

Хотя для меня лично это и была война. В миниатюре.

С Талисом у меня оставалось слишком много вопросов. С Рэми я не могла разговаривать — ей правила запрещали болтать со мной при братьях. А братья смотрели на меня исподлобья, и пешая прогулка обещала стать для меня адом.

К чему я, в принципе, и готовилась.

Поскольку никто не стремился разговаривать, я просто уткнулась в окошко. Хоть какая-то польза: появилась возможность изучить этот мир — пусть и через стекло движущейся кареты.

Пейзаж за окном был на удивление обычным. Напоминал средневековье: небольшие домики, узкие улицы, множество людей.

Точнее, не людей. Дроу.

Я по привычке называла их людьми, хотя прекрасно понимала, что различий между нами — целая пропасть. Хотя бы потому, что они живут чёрт знает сколько. А я — свои жалкие шестьдесят или восемьдесят лет.

Отец прожил шестьдесят шесть.

Он говорил, что ему достаточно того, что он вырастил меня. Что я была самым большим счастьем в его жизни. Он вообще всегда говорил, что я — и его счастье, и его единственная любовь в этой жизни. Сколько я его знала, у него никогда не было женщин. Он говорил, что мама умерла, как только меня родила. Я её ни разу не видела. Даже фотографий не осталось.

Вся его жизнь была зациклена на мне. Помочь мне, научить меня. Учил плавать. Заставлял учиться. Учил этикету. Учил драться. Учил обрабатывать собственные синяки. Видел, как я впервые выпила. Видел, как я впервые закурила. И всегда упрямо твердил, что я буду самой счастливой девочкой на этой земле.

Наверное, ему просто хотелось в это верить.

Это были и остаются самые светлые мои воспоминания. Самые светлые годы.

Я тоже очень сильно его любила.

И мне до сих пор обидно. Он ушёл, когда мне было двадцать пять. А я ведь думала, что он успеет увидеть, как я выхожу замуж. Как рожаю детей. Как он будет возиться с внуками и ворчать на них.

Увы. Он этого не увидел.

Надеюсь, он смотрит на меня откуда-то сверху, с облачка. Если верить, что все, кто умирает, отправляются именно туда, то он точно там — сидит и смотрит.

И я очень надеюсь, что он во мне не разочарован.

А потом мы спустились из кареты — и начался ад.

Мы пошли пешком по почти горной местности. И если сначала мне казалось, что это просто неприятная прогулка, то через час я поняла: это испытание. Персональное. Выданное мне лично.

Сначала была тропа. Узкая, вытоптанная, усыпанная мелкой щебёнкой, которая ехала под подошвами, как подшипники. Каждый третий шаг приходилось доделывать заново, потому что нога соскальзывала назад, и вместо одного движения получалось полтора. Ботинки мне дали на размер больше, и пятка в них ходила свободно, а значит, к концу первого часа я уже отчётливо чувствовала, как на обеих пятках наливаются мозоли — горячие, тугие, обещающие лопнуть при первом неосторожном шаге.

Потом тропа кончилась.

Начались скалы. Серые, выветренные, с острыми рёбрами и гладкими, отполированными ветром плитами. Местами приходилось не идти, а карабкаться: искать ладонью выступ, подтягиваться, переносить вес, искать опору для носка ботинка. Камень был холодный и шершавый, он цеплял кожу, и очень скоро мои ладони превратились в сплошную ссадину — не глубокую, но такую, что каждое новое прикосновение к породе отзывалось противным жжением.

Я насчитала три подъёма, после которых мне хотелось лечь и больше не вставать.

Первый был просто крутым. Второй — крутым и длинным. На третьем я перестала считать.

Воздух становился всё более разреженным. Я поняла это не сразу — сначала просто показалось, что я как-то неправильно дышу. Потом стало ясно: дышу я совершенно правильно, только воздуха в этом воздухе почему-то в два раза меньше, чем надо. Лёгкие горели. Каждый вдох обжигал горло холодом, а на выдохе внутри оставался какой-то металлический, кровяной привкус. Сердце било не в груди, а, кажется, прямо в горле, и в ушах стоял ровный гул.

Ноги я перестала чувствовать как свои где-то на середине. Бёдра налились чугуном, под коленями тянуло, а икры сводило так, что я пару раз едва не села прямо там, где стояла. Я ловила себя на том, что смотрю только вниз, на два шага вперёд, потому что поднять голову и увидеть, сколько ещё осталось, было выше моих сил. Один камень. Второй камень. Трещина. Корень. Снова камень.

Спина взмокла почти сразу, майка липла к телу, и на ветру это было отдельным видом пытки: сверху тебя обжигает холодом, внутри ты варишься. Бандана съехала, волосы прилипли ко лбу, по виску ползла капля — и у меня не было ни сил, ни желания поднимать руку, чтобы её смахнуть.

На одном из участков я поймала ботинком предательски круглый камень, нога поехала, и я всем весом ушла вниз. Спасла меня только рука Талиса.

Он тянул меня за собой. Всю дорогу. Молча, упорно, без единого упрёка. Его пальцы держали моё запястье так крепко, что потом там остались следы, — и я почему-то была ему за эти следы благодарна. Иногда он просто подтягивал меня на очередной выступ, как мешок. Иногда подставлял плечо. Иногда разворачивался, молча наклонялся — мол, давай понесу, — и я каждый раз упрямо мотала головой.

Потому что мы волочились в самом конце. Последними. И я прекрасно понимала, почему.

Даже моё тренированное тело не было готово к такому. А я-то считала себя спортивной. Я-то думала, что железо в зале и километры в бассейне чего-то стоят. Оказалось — не в этом мире. Тела дроу были сделаны явно из другого теста. Они шли ровно, дышали ровно, разговаривали на ходу — и ни один из них даже не вспотел.

А братья Талиса, переговариваясь о чём-то впереди, практически тыкали в нас пальцем и смеялись. Я была для них поводом для шуток.

Впрочем, чему удивляться. Я человек. И я, похоже, до конца не понимала, что меня ждёт.

Мы шли без остановки. Ни одного привала. Ни одного.

Я готова была сдохнуть уже к середине пути. А к концу мне показалось, что этот ад не закончится никогда — что мы будем идти по этим камням до самой моей смерти, и смерть эта наступит довольно скоро.

Но ад всё-таки закончился.

Мы вышли на большую поляну.

— Всё. Границы территорий, — сказал Талис. — Пора перемещаться.

— Талис, твоя собачка слишком медленная, — лениво протянул старший. — Зачем ты вообще взял её с собой? Оставил бы в замке. Только всех тормозит.

Ну спасибо за лестный отзыв. Я ещё и собачкой стала.

— Террис, я тебя не спрашивал, кого мне брать с собой, — ровно ответил Талис. — Смотри лучше на себя. Мы не опаздываем. В том, что мы шли медленнее, нет ничего страшного. Если тебе что-то не нравится — можешь возвращаться в замок. Без тебя я как-нибудь документы подпишу. А вот вы без меня никуда не попадёте.

Так вот как зовут старшего брата.

Я внимательно его рассмотрела. Блондин. Волосы с желтизной, будто несвежие. Черты лица очень острые, резкие, неприятные. Что-то в них было не то от лисы, не то от шакала. Хотя я бы сказала, что шакала в нём всё-таки больше.

Он вызывал неприятные ассоциации. С таким не захочешь даже за руку поздороваться.

Неприятный тип.

Все собрались в круг. Талис достал странный браслет и нажал на него. Мир на мгновение помутился — и мы переместились.

Стоило мне оказаться на новом месте, как я тут же рванула к ближайшим кустам. Меня выворачивало наизнанку. Мутило так, что я не видела ничего, кроме земли под собой.

Нет. Перемещения я точно не люблю. Не думала, что это будет настолько мерзко.

За спиной ожидаемо раздались смешки.

Когда я пришла в себя и смогла выпрямиться, я осмотрелась.

Это была большая территория. Множество палаток, скалистая местность. Мы стояли на вершине скалы — одной из многих. Стоило поднять голову, как я поняла: мы ещё и на одной из самых нижних. Рядом обрывался край, и по шуму я догадалась, что внизу, скорее всего, течёт поток воды.

Ой. А ведь, со слов Рэми, дроу не умеют плавать.

И это было плохо.

Я села прямо на землю и стала ждать чуда. Рэми устроилась так же, рядом, и тоже чего-то ждала. Остальные копались в вещах и возились в палатках. Мне, честно говоря, было всё равно, что происходит вокруг, потому что мне было дурно. Я была зелёненькая, и единственное, чего я хотела, — лечь.

Но кроватки, увы, не предполагалось.

Примерно через час, когда я уже почти пришла в себя, начали появляться другие — те самые неприятные мне личности, которых я видела на собрании. Единственное, что меня порадовало, — появился Люциус. Хотя и он особой радости не выражал.

Похоже, пешком до этого места шли все. Все были измучены и одеты в удобную походную одежду — никак не в то, что обычно носят будущие правители. Многие прибыли в сопровождении.

И только один явился довольный собой.

Тот самый гад с собрания. Тот, что готов был пустить меня по рукам. С белыми волосами и розовыми прядями, одетый с иголочки. У меня возникло стойкое ощущение, что он вообще не шёл на своих двоих.

Появился он не так, как остальные. Снизу. Поднялся из обрыва потоком воды и встал перед всеми, сияя от самодовольства. На него все посмотрели крайне недовольно, а потом демонстративно перестали смотреть вообще.

Хорошо.

И был ещё один, который появился в потоке ветра. Тоже одетый так, словно только что вышел из дома. Странный мужчина, я бы сказала. В ушах — белые серьги, волосы ниже пояса, белые, с чёрными концами. Он выглядел совершенно беззаботным, улыбнулся всем сразу и молча ушёл в одну из палаток, не сказав ни слова.

Талис рассказывал, что среди правителей есть несколько владык стихий. Как я поняла, та белобрысая тварь была владыкой воды. А этот — очевидно, владыкой воздуха.

Очень странный мужчина. Но его лицо мне почему-то хотелось запомнить — в отличие от лиц большинства присутствующих.

Это собрание обещало быть крайне «приятным», и находиться на нём мне хотелось меньше всего на свете.

Но моего согласия никто не спрашивал. Так что оставалось только надеяться, что ничего плохого не случится.

23 глава. Его обещание и её наблюдения.

Вообще, это сборище неприятных мне личностей пугало.

Взгляды, которыми меня встречали, были разными: где-то удивлёнными, где-то откровенно любопытными, а где-то — оценивающими. Так смотрят не на человека. Так смотрят на товар. Мне казалось, что на мне висит ценник, и каждый второй в этом шатре мысленно прикидывает, в какой именно момент я наскучу Талису и перейдёт ли право на меня по наследству, как мебель.

Это бесило. Это обижало. И это заставляло отчаянно хотеть обматерить всех благим и родным русским матом.

Нет, точно. В этом мире у меня не осталось ничего роднее, чем знание хорошего мата и желание двинуть коленом ниже пояса некоторым особо одарённым личностям.

Пока я рассматривала тех, кто прибывал, то сама не заметила, как ко мне подошёл Талис. Он взял меня за локоть — не грубо, но крепко, как берут за локоть человека, которого собираются увести от края.

— Анис, ты живёшь со мной в палатке. — Он указал на палатку серебристого цвета. — Иди туда и сиди, жди, пока я приду. Она под моей магией, никто больше не войдёт.

Он легонько подтолкнул меня в спину в нужном направлении. Я поджала губы. Хотела возмутиться — слова уже выстроились в очередь на языке, — но, вспомнив, кто здесь находится и как эти существа делили меня на собрании, жажда скандалить, спорить и буянить утихла в один миг.

Иногда язык надо держать за зубами. Даже если очень не хочется.

Я вошла в палатку — и застыла.

Снаружи это казалось просто большим шатром. Обычная ткань, обычные растяжки, обычные колья. А внутри меня ждало подобие комнаты во дворце: большая кровать, туалетный столик, ковёр на полу, светлые тона, мягкий свет из ниоткуда. Даже окна были — настоящие, с рамами, — и за ними виднелся пейзаж этого места: серые скалы, низкое небо, рваные облака.

Я присвистнула. Прямо как в «Гарри Поттере»: снаружи палатка, внутри роскошь.

Магия меня поражала. Хотя о чём это я. Талис выжил с ножевым ранением, от которого обычный человек сдох бы от потери крови ещё до того, как я свернула в ту злосчастную подворотню.

Я села на кровать и стала ждать, что будет дальше.

Снаружи было страшно. Казалось, стоит мне выйти туда одной — и обязательно случится что-то плохое. Все, кто был на собрании, меня пугали. А сейчас они находились рядом, буквально в соседних палатках, и между нами был только тонкий слой ткани и чужая магия. Я слишком хорошо помнила, как они делили меня между собой. Как кусок мяса. Как вещь, у которой есть срок годности.

Я вообще не была рада ни тому, что оказалась здесь, ни тому, что происходило. Мне хотелось верить, что это просто дурной сон, что я проснусь утром — и всё будет как раньше. Квартира, кофе, работа, инструменты, звонок клиента, вечерний Талис, который приходит и пахнет улицей.

Но я понимала: это не сон и не кошмар. Это реальность, в которую я вляпалась.

И кто в этом виноват?

Моя собственная глупость. Моё безрассудство. Моя вера в людей. Я почему-то напрочь позабыла, в каком страшном мире живу. И насколько мерзко умеют поступать мужчины там, на Земле. Хотя чему удивляться здесь? Какое может быть «лучше» в мире, где рабство до сих пор узаконено?

Во всём этом было что-то потовое, липкое и пугающее. Наверное, пугало даже не окружение. Пугало сознание того, что я сама всё разрушила.

Сколько себя помню, я всегда винила себя сама. Моё собственное безрассудство толкало меня на глупые поступки, а поступки оборачивались против меня же. Я всегда сама расхлёбывала свои проблемы. Когда отец был жив, было легче и проще: он помогал, давал советы, иногда просто молча заваривал чай и садился напротив — и этого хватало.

А сейчас я осталась в чужом мире одна.

А Талис... Талис пытается помочь. Я понимаю. Скорее всего, он делает всё, что может. Я не уверена, как именно его стоит воспринимать, но, увы, вариантов у меня особо не было. У меня оставалась только вера в то, что мой мужчина действительно делает всё ради того, чтобы у меня всё было хорошо и чтобы меня никто не тронул.

Оправдывала ли я его поступки? Возможно, да. Хотелось верить.

Когда за тобой следят двадцать четыре часа в сутки, ты делаешь всё, чтобы для остальных твоя женщина выглядела просто игрушкой. Просто диковинкой для постели.

Хотелось верить в это наивное, книжное, из дешёвых романов: «А он втайне меня любил».

Я сжала в кармане пачку сигарет и зажигалку. Это был единственный жест, который давал мне надежду, что это до сих пор мой любимый. Тот, кто меня оберегал, обнимал и всегда находил время просто побыть рядом.

Просидела я около получаса.

Потом ткань палатки приоткрылась, и вошёл Талис. Он прошёл внутрь и сел на кровать. Вход тут же исчез, будто запечатался магией, и теперь это было просто замкнутое пространство, где мы были одни. Только небольшие окна напоминали, что мы всё ещё здесь, а не в каком-то другом измерении.

Он посмотрел на меня, погладил по волосам, наклонился ближе и прошептал:

— Как мне здесь тяжело. Все эти взгляды направлены на тебя. Я так устал от этого. Ты не должна была узнавать мой мир с этой стороны. Прости. Я больше не могу защитить тебя так, как мне хотелось бы. Могу только оберегать из тени. А мне так хочется, чтобы ты просто была рядом. Чтобы я обнимал тебя открыто и мы снова мечтали о том, что будет, когда ты станешь моей женой и королевой. Я знаю, что поступаю ужасно. Я ужасно поступал с тобой. Мне, скорее всего, нет за это прощения. Но я всё равно прошу прощения за всё, что сделал. Потерпи немного. Просто потерпи. Я найду возможность всё исправить и сделать так, как должно быть.

Он взял моё лицо в горячие ладони и поцеловал в губы — мягко, осторожно, словно вымаливая прощение. А потом прижался лбом к моему лбу.

— У меня глупое сердце, — прошептала я ему в губы. — Оно всё ещё любит.

Я всё-таки произнесла эти слова, хотя до последнего думала, что смолчу. Но поддалась порыву его откровенности и не смогла поступить иначе.

Талис обнял меня и прижал мою голову к своей груди. Там, за одеждой, под его толстой кожей билось сердце — и казалось, что бьётся оно только для меня.

Он сжал меня в своих больших руках так, будто хотел стать со мной одним целым.

А потом, нехотя, начал подниматься.

Подъём этот получился долгим и каким-то упрямо нежеланным. Сначала он просто разжал руки — медленно, по одному пальцу, словно каждый из них отпускал меня отдельно и возражал против этого. Потом отстранился, но не сразу: ещё секунду держал лоб у моего виска, дышал мне в волосы, будто набирался воздуха перед погружением. Я почувствовала, как под моей щекой напряглись мышцы его груди, как он качнулся вперёд, перенося вес, как скрипнула под ним кровать.

Он встал — и сразу стал выше, дальше, чужее. Расправил плечи, повёл шеей, и позвонки отозвались тихим, сухим щелчком. Провёл ладонями по лицу, стирая с него всё человеческое: усталость, нежность, вину. Я видела, как за какие-то три секунды мой Талис превращается в наследника престола. Как уходит мягкость из линии рта. Как взгляд перестаёт быть тёплым и становится ровным, холодным, рабочим.

Он выпрямился окончательно — и провёл рукой над собой.

Одежда изменилась прямо на нём, как рябь по воде. Серебристые кожаные штаны, высокие чёрные ботинки, шёлковая чёрная рубашка, несколько украшений на шее, а волосы, заплетённые в косы, обросли тонкими металлическими подвесками, которые тихо звякнули, когда он качнул головой.

Какой же он всё-таки красивый. У меня каждый раз замирало сердце, когда я видела его в шикарной одежде. Или вовсе без рубашки.

— Любовь моя, нам надо идти, — сказал он уже другим голосом, спокойным и деловым. — Там всё подготовлено. Тебе придётся сидеть рядом со мной и терпеть всех. Пожалуйста, просто молчи и ни на кого не смотри. Мы пробудем здесь два-три дня, а потом вернёмся в замок.

Он провёл руками надо мной, и я почувствовала, как меняется моя одежда. Оглядела себя: чёрное платье с длинными свободными рукавами, ниже колен, на ногах — туфельки на плоской подошве. Потрогала волосы: высокий хвост, и несколько розовых прядей обрамляют лицо.

Теперь я выглядела как девушка. Хотя талия у платья снова была завышена, и понять, какая у меня фигура, по-прежнему было невозможно. Я понимала: он всеми способами старался перекрыть любые взгляды на моё тело.

Он взял меня за руку. Я поддалась, и он повёл меня наружу. Тканевая дверь появилась от прикосновения его ладони, и мы вышли.