Арина Винчестер Его любимый страх

7 Глава. Деловая встреча

Дэмиан

Я стоял перед зеркалом и смотрел на себя. Обычно я этого избегаю. Зеркала слишком честные. Они показывают не меня, а эту оболочку — чужое тело, которое я занял. Кожу, которая потеет. Мышцы, которые устают. Лицо, которое когда-то принадлежало кому-то другому. Сегодня пришлось. Нужно было выглядеть как человек, который собирается на встречу.

Чёрная футболка, облегающая, заправленная в джинсы. Под ней — рубашка, полностью расстёгнутая. Ремень. Я смотрел на отражение и чувствовал привычное, почти физическое отвращение. Эти руки. Эта шея. Этот рот. Всё это было чужим, временным, грязным. Я терпел это тело, потому что оно было удобным инструментом. Но иногда мне хотелось содрать его с себя, как старую, пропотевшую кожу.

Я взял телефон. Долго смотрел на её номер. Писать коротко и холодно было правильно. Безопасно. Но внутри что-то сопротивлялось. Я привык играть с ней словами. А сейчас нужно было просто вызвать. Без игры.

«Выходи. Я за тобой».

Отправил. И сразу почувствовал, как что-то внутри сжалось. Слишком сухо. Я почти добавил что-то ещё, но не стал. Сегодня я должен был быть человеком. Холодным. Уставшим. Ищущим правду о мёртвой жене. Мне было смешно и одновременно тошно от этой роли. Как будто я надевал на себя не одежду, а чужую, плохо сидящую маску.

Я ждал у дома, не глуша двигатель. Холодный воздух просачивался через приоткрытое окно. Через несколько минут дверь открылась, и она вышла.

Деловой стиль. Чёрная юбка, белая блузка, волосы собраны. Она выглядела как человек, который идёт работать. И это почему-то бесило сильнее, чем если бы она вышла в чём-то вызывающем. Потому что даже так я уже хотел её.

Она села в машину. Дверь хлопнула, и воздух внутри мгновенно изменился.

Её запах ударил раньше, чем я успел посмотреть на неё. Ваниль. Тёплая, густая, сладкая. Она не просто ударила в ноздри — она проникла внутрь, смешалась с ощущением чужого пота на моей коже, с биением чужого сердца. И от этого стало ещё хуже. Потому что я хотел её. Сильно. Почти болезненно. Но хотел именно этими руками. Этим ртом. Этим телом, которое мне уже опротивело.

«Она пахнет так, будто я могу наклониться и просто лизнуть её шею. И она даже не поймёт, почему у меня дрожат пальцы. А эти пальцы… чужие. Грязные. Но именно ими я хочу её трогать. И от этого ещё противнее».

— Ты выглядишь… иначе, — сказала она.

Я не стал поворачивать голову. Смотрел на дорогу.

— Мне нужно было сливаться с толпой. Не сработало?

— Сработало, — ответила она тихо. — Ты выглядишь почти нормально.

«Почти». Она снова это сказала. Хорошо. Пусть видит трещину. Пусть чувствует, что что-то не так. Только не должна понимать, что именно.

Мы поехали. Я вёл молча, а внутри уже начинало зудеть. Её присутствие всегда действовало так. Как будто она была единственным живым существом в комнате, полной мёртвых кукол. А я — древняя тварь в чужом, противном теле — вдруг начинал хотеть чего-то очень человеческого. И очень грязного. И это желание шло через оболочку, которую мне хотелось содрать.

В участке было душно. Пахло старой бумагой, кофе и чужим потом. Мы прошли к кабинету шерифа. Он сидел за столом, выглядел выжатым и смотрел на меня так, будто уже жалел, что согласился.

— Я не должен был отдавать вам это дело, — сказал он, глядя прямо на меня.

— Это моя жена, — ответил я ровным голосом. — Я имею право знать.

Слово «жена» неприятно легло на язык. Как будто я говорил о чём-то, что принадлежало этому телу, а не мне. Внутри всё сжалось от острой, почти весёлой иронии. «Моя жена». Да. Та самая, которую я лично избавил от необходимости дальше дышать. А теперь сижу здесь и изображаю скорбящего мужа. Какая трогательная роль. Жаль, что аплодисментов не будет.

Шериф перевёл взгляд на Кэтрин. Она кивнула. Он нехотя протянул папку. Я взял её и сразу почувствовал, как неприятно касаться бумаги этими пальцами. Чувствовал, как Кэтрин смотрит на мои руки. На эти чужие руки. И в этот момент мне особенно мерзко стало от того, что она видит именно это тело, а не меня настоящего.

Мы вернулись в машину. Я положил папку на заднее сиденье.

— Ты не хочешь открыть её? — спросила она.

— Потом. Сначала я хочу знать, что ты ищешь.

«Я не открою её при тебе. Потому что если открою, мне придётся изображать человека, который ищет убийцу своей жены. А я — тот, кто её убил. И если ты увидишь, как я листаю эти страницы этими руками, ты поймёшь, что я не ищу. Я просто смотрю. И вспоминаю. И мне тошно от собственной игры».

— Ничего особенного, — сказал я. — Просто долгая дорога. Мне нужно выпить кофе.

Она подняла бровь, но не стала спорить.

Мы зашли в маленькую кофейню на углу. Там было светло, пахло свежемолотыми зёрнами. Я заказал чёрный кофе без сахара. Она — латте. Мы сели друг напротив друга. Я смотрел, как она берёт чашку. Как её пальцы касаются керамики. Как она делает первый глоток и чуть прикрывает глаза.

«Она пьёт так, будто пробует что-то редкое. Я хочу, чтобы она пробовала меня так же. Медленно. Внимательно. А я сижу здесь в этом теле, пью этот горький кофе и делаю вид, что способен на что-то человеческое. Противно. Особенно противно глотать этим ртом».

— Ты долго искал Мишель? — спросила она.

— Достаточно долго.

— Ты не выглядишь расстроенным.

— Я не умею расстраиваться, — ответил я. — Я умею искать.

«Я умею убивать. Я умею прятать тела. Я умею делать из людей красивые, послушные куклы. Но я не умею расстраиваться. И я не умею сказать тебе, что именно я сделал с ней. И что хочу сделать с тобой. Этими руками. Этим ртом. Этим телом, которое мне уже надоело до тошноты».

Она смотрела на меня слишком внимательно. Изучала.

— Ты всегда так смотришь? — спросил я.

— Как?

— Как будто видишь то, чего нет.

Она улыбнулась. Слабо, почти незаметно.

— Я детектив. Я всегда ищу то, чего нет.

«Она ищет то, чего нет. А я прячу то, что есть. Мы идеальная пара. Жаль, что она ещё не знает, какую роль я для неё приготовил».

Мы допили кофе. Я заплатил. Когда мы выходили, я снова почувствовал её запах — ближе, сильнее. Ваниль ударила в голову так, что на секунду захотелось просто остановиться, прижать её к стене и вдохнуть глубже. Но я не стал. Сегодня я играл человека. В этом противном, временном теле, которое потеет, устаёт и хочет то, чего хотеть не должно.

Я открыл ей дверь машины. Она села. Я сел за руль. Дорога до её дома прошла в молчании. Я чувствовал, как она иногда поглядывает на меня. А я думал о том, как легко было бы свернуть не туда. Увезти её куда-нибудь, где никто не найдёт. Где она будет только моей. Но пока нельзя. Пока нужно, чтобы она верила, что я просто муж, который ищет правду.

Я остановился у её дома. Она вышла и обернулась.

— Спасибо за кофе.

— Это было ничто, — ответил я.

«Это было всё. Она не знает, что я пил этот чёрный кофе только ради того, чтобы она подумала, будто я способен на что-то человеческое. Она не знает, что я всё это время думал о том, как пахнут её губы ванилью. И что я уже считаю минуты до того момента, когда снова окажусь рядом. В этом теле, которое мне опротивело. Но которое пока ещё нужно».

Я уехал, не оглядываясь. Но я знал: через несколько часов я всё равно вернусь. Не как «муж, который ищет жену». А как то, что сидит в этой оболочке и уже не может остановиться.

8 Глава. Подружечка

Кэтрин

Телефон завибрировал на тумбочке — коротко, настойчиво. Я лежала на кровати и смотрела в потолок, считая трещины. Одна особенно похожа на тонкий шрам. День только начинался, а я уже хотела, чтобы он сдох. Чтобы ночь пришла и всё это забрала: кофейню, его пальцы на столе, запах табака, который до сих пор сидел на коже, как чужая рука.

На экране: Мариэла.

«Подружечка, пошли в клуб искать парней и танцевать. Жду тебя в 19:40.»

Я закатила глаза так, что на секунду потемнело. Мариэла. Ураган в красном платье. Она всегда звала меня туда, где музыка громче мыслей, а люди — дешевле правды.

«Искать парней». Как будто одного мне мало. Как будто мне вообще кто-то нужен.

Если откажусь — будет звонить каждый час. «Ты старая». «Ты скучная». «Ты хоронишь себя». А я не старая. Я просто… выжата. До сухого скрипа внутри.

Встала. Пошла в ванную.

Горячая вода ударила по плечам. Я стояла под ней и пыталась вымыть его из головы. Голос. Взгляд. То, как он смотрел в кофейне — спокойно, будто уже решил, что я его, и осталось только забрать.

«Не думай. Сегодня ты идёшь танцевать. И всё.»

Вытерлась жёстким полотенцем, почти зло. Нанесла крем. Макияж сделала тщательно, но руки чуть дрожали: тёмные тени, тонкая подводка, румяна — будто я только что вышла из холода. Волосы уложила крупными локонами. Они пахли шампунем и вчерашней горечью.

Открыла шкаф.

Чёрное платье с открытой спиной. То, в котором спина кажется голой и уязвимой. Кожаная куртка. Туфли, в которых можно и танцевать, и бежать, если придётся.

В зеркале на меня смотрела женщина, которая умеет делать вид, что ей похуй.

Сумка. Телефон. Ключи. Дверь щёлкнула.

Воздух пах мокрым асфальтом. Я шла к машине, когда телефон снова ожил.

Дэмиан.

«Добрый вечер, Кэтрин. Завтра жду тебя около своего дома.»

Я остановилась посреди тротуара. Около своего дома. Не у участка. Не в кафе. Около дома. Я даже не знала, где он живёт. И это внезапно бесило.

«Здравствуй, мистер Стерлинг. Для чего?»

Ответ пришёл сразу, будто он сидел и ждал:

«Как это для чего? Улики искать. То, что делала моя жена.»

«Моя жена». Он цеплялся за эти слова, как за костыль. В сообщениях всегда было что-то слишком ровное. Слишком мёртвое.

Я швырнула телефон в сумку, села в машину, завела двигатель так резко, что колёса чуть не завизжали.

«Завтра. Не сегодня. Сегодня — танцы. И больше ничего.»

Клуб ударил жаром и шумом прямо в лицо.

Музыка била в грудь низкими ударами. Свет рвал лица на куски — красный, синий, снова красный. Воздух был густым от пота, сладких коктейлей и чужих духов.

Мариэла стояла у барной стойки. Рыжие волосы, зелёные глаза, улыбка, от которой хотелось одновременно улыбнуться в ответ и развернуться и уйти. Она всегда была слишком живой. Слишком настоящей. Рядом с ней я чувствовала себя чуть более мёртвой, чем обычно.

— Кэтрин! Наконец-то! Я уже думала, ты опять закопаешься в своей норе.

— Я бы не пришла, если бы ты не доставала.

Она кинулась обнимать, чуть не сбив с ног. Духи ударили в нос — сладкие, цветочные, громкие, как она сама. Я на секунду закрыла глаза и позволила себе просто стоять.

— Ты выглядишь как убийца, — сказала она, отстраняясь и разглядывая меня с головы до ног. — Кто тебя так разложил?

— Никто. Просто день дерьмовый.

— Врёшь. У тебя глаза такие… как будто тебя кто-то уже начал есть изнутри.

Я не стала спорить. С ней бесполезно.

Мы заказали. Я — виски. Она — что-то ядовито-розовое с зонтиком. Лёд звякнул.

— Ну что, — Мариэла облокотилась на стойку и понизила голос, — как там твой детектив? Нашла уже, кто её убил, или всё ещё бегаешь кругами?

— Пока нет.

— А тот… с татуировками. Ты про него рассказывала тогда, после кофейни. Глаза у тебя тогда были совсем другие.

Я сильнее сжала бокал. Стекло неприятно впилось в ладонь.

— Ничего. Клиент.

— Клиент, — она хмыкнула. — Кэтрин, я тебя знаю с тех пор, как ты ещё верила, что люди в основном хорошие. Не ври мне. У тебя на лице написано, что этот «клиент» тебя уже достал глубже, чем нужно.

— Ты слишком много видишь. Это бесит.

— Знаю. Поэтому и зову тебя сюда.

Чтобы хоть иногда ты вспоминала, что у тебя ещё есть тело, а не только голова, набитая чужими трупами.

Я молчала. Она ткнула меня локтем.

— Ладно. Пошли танцевать, пока я не начала тебя жалеть по-настоящему.

Я не танцую часто. Но когда начинаю — отключаюсь. Музыка забивает голову, тело двигается само. На несколько минут исчезает всё: работа, Дэмиан, куски кожи в сумке, его взгляд. Остаётся только ритм. Только я.

Мариэла рядом сияла. К ней тянулись парни — один, второй, третий. Улыбки. Предложения. Руки, которые слишком быстро становились смелыми.

— Привет, красотки. Можно с вами?

— Можно, но не нужно, — ответила я, даже не поворачивая головы.

Один полез рукой мне на талию.

Я посмотрела на него. Просто посмотрела. Тем взглядом, от которого у нормальных людей обычно отсыхают руки.

Он убрал.

— Ты всегда так, — сказала Мариэла, когда они отвалили. — Отшиваешь всех, будто тебе вообще никто не нужен.

— Мне и не нужен. Из этих — точно.

— А из кого нужен?

Я не ответила. Потому что ответ был страшнее, чем молчание.

Я посмотрела в сторону — и увидела его.

Тёмный угол. Дальний столик. Он сидел там, будто его вырезали из тени и забыли убрать. Не пил. Не смотрел на сцену. Смотрел только на меня.

Тёмные. Спокойные. Немигающие. Он не улыбался. Он просто был. И от этого внутри всё сжалось в тугой комок.

Я смотрела дольше, чем имела право. Знала, что нельзя. Но отвести глаза было уже невозможно — будто он держал меня за горло ещё оттуда.

Мариэла что-то говорила. Я уже не слышала.

— Я сейчас вернусь.

— Кэтрин, ты куда?..

Я уже шла.

Толпа расступалась. Музыка будто уходила под воду. Воздух становился гуще с каждым шагом. В груди ныло — тупо, тяжело. Чем ближе я подходила, тем сильнее бил его запах: табак, кожа, горечь.

Он не встал. Смотрел снизу вверх. Я — сверху вниз. Между нами оставалось несколько сантиметров и пропасть.

— Ответь, — сказала я. Голос вышел хрипловатый. — Что ты от меня хочешь?

Он молчал. Лицо — как у статуи. Только глаза. Тяжёлые. Внимательные. Такие, будто он уже видел меня без всего — без платья, без макияжа, без той брони, которую я так тщательно собирала каждое утро.

— Ну? — почти выдохнула я. — Будет ответ или так и будешь пялиться?

Секунды тянулись, как смола.

Потом он поднялся.

Медленно. Без спешки. Его тело заполнило пространство между нами, и воздух стал горячее. Он взял меня за горло — не больно, но так, чтобы я почувствовала каждый палец. Холодные. Сухие. С металлическими кольцами, которые чуть давили на кожу.

И поцеловал.

Поцелуй был голодным. Жёстким. Без вопроса. Он не просил — он брал. Металл пирсинга царапнул губу. Он вжал меня в себя так, что на секунду мир исчез. Мои пальцы сами вцепились в его рубашку. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы не упасть. Чтобы удержаться за что-то твёрдое, пока внутри всё рушилось.

Потом он отпустил.

Я стояла, тяжело дыша. Губы горели. Горло помнило пальцы. Но хуже всего было то, что происходило внутри.

Что-то сдвинулось. Не сломалось — именно сдвинулось. Как будто кто-то тихо открыл дверь, которую я годами держала закрытой. И теперь обратно её уже не захлопнуть. Я чувствовала себя голой. Не телом. Чем-то более важным. И это было страшнее, чем любой нож.

Он смотрел на меня секунду. Две. Потом развернулся и ушёл. Спокойно. Как будто ничего особенного не сделал.

Музыка снова ударила по ушам. Мариэла кричала что-то издалека.

Я не слышала. Я стояла посреди толпы и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит та самая дверь. Горячо. Чужое. Опасно. И — самое мерзкое — мне не хотелось, чтобы это чувство уходило.

Утро пришло с грохотом.

Кто-то лупил в дверь так, будто хотел её вынести. Я открыла глаза. Голова была тяжёлой, во рту — как после трёхдневного запоя. Накинула халат. Пошла открывать.

Не успела спросить «кто».

Дверь распахнулась. В квартиру вошёл Дэмиан — без стука, без «разрешите», будто это его территория. Холодный уличный воздух ударил вместе с ним.

— Я звонил вам пятьдесят раз, — сказал он. Голос был ровным, но под ним дрожало что-то сырое, почти болезненное. — Почему вы не отвечали? Что вы вообще за детектив?

Я молчала.

Смотрела на него и думала только об одном: как же сильно мне хочется, чтобы он сейчас исчез.

— Я потерял свою жену. А вы не можете её найти. Где она? Куда пропала? Что с ней?

Он уже почти кричал. На меня. В моей квартире. В семь утра. Но в самой ярости было что-то надломленное. Как будто он не только злился — будто ещё и просил. Или обвинял. Или и то, и другое сразу.

Я не выдержала.

Пощёчина вышла звонкой и точной. Прямо по щеке. Звук коротко щёлкнул в тишине.

Он не отшатнулся. Не вскрикнул. Просто замер. Щека медленно краснела, а он смотрел на меня. Долго. Слишком долго. В его глазах мелькнуло сразу несколько вещей, и ни одну нельзя было прочитать до конца: боль, расчёт, что-то почти интимное, злость, усталость. Или всё это вместе. Или ничего из этого.

— Во-первых, — сказала я, и голос почти не дрожал, — вы вошли в мою квартиру без спроса. Во-вторых, вы сами исчезли. Так может, начнём с того, где были вы?

Он молчал. Продолжал смотреть. И чем дольше длилось это молчание, тем хуже становилось внутри. Потому что в его взгляде не было ни оправданий, ни явной угрозы. Было что-то другое. Более тяжёлое. Более личное. Будто он уже решил что-то обо мне — и это решение ему самому не очень нравилось.