Виктория Шмакова Ад гонится за мной

1

Ад гонится за мной. Хватает за ноги. Плюёт мне в спину. Инфернально гогочет. Я затылком ощущаю на себе его зловещий взгляд. Ещё немного, и он схватит меня своими когтистыми конечностями, утащит обратно в пекло, в преисподнюю. Я обречена на вечные страдания, на чудовищные муки, на зверские истязания.

Почему душа бессмертна? Душа требует от меня чувств. Если её не будет во мне, я буду безмерно счастлива. Я желаю ей гибели, я хочу разорвать её на куски! Я больше не вынесу боли, я не смогу успокоить её оглушительный плач.

Мне нет дороги назад. У меня нет ничего. У меня нет никого. У меня нет дома. Нет корней. Нет прошлого и настоящего. У меня есть только путь в будущее, путь к свету, путь к раю. Я ведь даже не знаю, что есть рай, но я его чувствую. Рай — это то, что заставляет трепетать сердце, то, что с радостью поглощает человека целиком; то, что заставляет умиротворённо улыбаться. Рай — это мир, покой и гармония в душе человека, это отсутствие адского зловонного дыхания за спиной. Ад — это вершина безобразного, это горечь и страдания моей искажённой души. Ад, как капля яда, попал в мою когда-то невинную и безмрачную душу и выжег в ней всю мою жизнь до самого основания. И вот ад гонится за мной, а я бегу прочь. Бегу в сторону рая.

Какую боль может вынести человек? Как и чем её можно измерить? И я сейчас не говорю о боли, которую именуют физической, я говорю о боли духовной. С физической всё довольно просто: человек не стерпит пули в лоб, не вынесет прикосновения огня, не выживет, спрыгнув с высокого этажа или если его переедет поезд. От боли в душе человек не может резко умереть. Душевная боль — это медленная смерть, и чтобы вынести её, нужно иметь невероятное терпение.

Я понятия не имею, как мне вытаскивать себя из этого злосчастного места. Это место находится глубоко в моей душе. Я теперь навсегда одинока. Хоть я ищу спасения в любви, бегу к ней, но понимаю, что не смогу никого к себе подпустить. И это совсем не глупые малолетние речи. Я считаю, что юношеские громкие слова содержат в себе неведомую силу. Они заряжены энергией, а где энергия — там магия. Любые юные слова обожания или проклятия вдвойне правдивы и красивы, потому что они чисты, потому что они не замараны нормами и запретами великовозрастных, бессердечных умов.

Да, мне стоит искать спасения в любви. Не важно, где я буду её искать: в себе, в другом человеке или в бескрайней Вселенной. Любовь — это единственное спасение от нескончаемого в жизни кошмара. Это надежда, это свет маяка для тонущего в шторме корабля, это тепло, исходящее от спокойно горящего костра. Любовь там, где человек хочет спрятаться от этого мира.

— Собирайся быстрее, копуша! — злобно и нервно выстрелила Мария Романовна. — И нечего так на меня смотреть! Мне ещё нужно успеть сбегать по своим делам. А ты возишься, как завтра надо! А ну, давай сюда свои ботинки! Давай ногу! Ни черта не слушаешься, говорю же — быстрее!

Мария Романовна стала спешно обувать дочь Ангелину. Нельзя сказать, что она была непослушной или неторопливой, но в данную минуту она как будто специально медлила, смотрела в пол и ухмылялась. По ней видно было одно: она-то точно никуда не торопится.

— Мам, отвали от меня, я не маленькая! Могу собраться сама! Меня бесит, что ты постоянно на меня орёшь! — раздражённо ответила девочка.

— Хочу и ору! Поговори мне еще тут! Не выросла, зараза ты эдакая! А ну, живее, напяливай тогда сама, раз такая взрослая! — Мария Романовна встала, резко поправила чёрную юбку длиной чуть ниже колена и с обидой отвернулась от дочери, пробубнив: — И за что мне такое наказание?

— За всё хорошее, — с горечью в голосе прошептала Ангелина, с силой застёгивая молнию на ботинке.

Она с такой злобой дёрнула бегунок, что застёжка с хрустом слетела с молнии и оказалась в её влажной от волнения ладони.

— Да что же это такое? — мать Ангелины начала краснеть от увиденной картины, — Что за ребёнок! Наказание! У меня слов нет! — Мария Романовна истерично взвизгнула, крутанулась на каблуке и вылетела из школьной раздевалки.

Ангелина положила бегунок в карман, покачала головой, чувствуя, как защипал нос от накатывающих слёз, вздохнула и пошла следом.

С вахты раздавались голоса.

— Я не понимаю, почему она такая! Моя дочь для меня — загадка! Можно же быть послушной и милой девочкой. Я что, много требую?

— Ох, у детей постоянные кризисы. Себя вспомните: всегда ли вы слушались родителей? — иронично и мягко спросила вахтерша, тучная женщина лет пятидесяти, имени которой никто не знал.

— Да я в её годы картошку на огороде садила, грядки поливала, уроки успевала делать, и за братом следила — всё успевала! А потом я в комсомолки пошла! Сколько же раньше отрядов было, у-у-у, всё в радость! Юные ленинцы! Юные техники и натуралисты! Строительные отряды! Патриотическое воспитание было! А сейчас большинство родителей не знают, чем занимаются их дети после школы! Травят других! Что и делать-то нужно, не понимаю... Не уследишь за ними, вот как их воспитывать? — Мария Романовна, размахивая руками, лихорадочно рассказывала о тяготах своего детства, не заметив, что дочь давно стоит за её спиной.

— Мам, ты же торопилась…

— Точно! Ну всё, до свидания, мы побежали!

— До свидания! — отозвалась вахтёрша. — До завтра, Ангелина, не грусти, — тихо подбодрила она девочку.

Она промолчала, но кивнула и смущённо улыбнулась женщине.

Улица встретила их легкой изморосью и сумерками. Приближался октябрь. Мария Романовна распахнула зонт. Ангелина нарочито отмахнулась от предложения матери идти вместе, шагая позади, хлюпая ботинком. В уме она наивно сравнила промозглую погоду со своим хмурым настроением, подумав, что учительница по литературе одобрила бы такой эпитет.

Ангелина росла девочкой гуманитарного склада ума. Хоть она и успевала по всем предметам, литературу и книги она любила больше всего. Книжные друзья давно заменили ей реальных, а вымышленный мир шелестящих страниц заполнил настоящий. Уходя в фантазии с головой, девчушка начинала то громко смеяться, то скакать по квартире, то шмыгать носом над судьбой бедной девочки, которую не спасло тепло спичек морозной ночью. Ответы на все свои вопросы она находила привычным путём — на полках библиотек, среди святой тишины, среди древесных запахов. От них она испытывала самые возвышенные чувства и смешанные с тоской мысли, что ей не хватит целой жизни, чтобы прочитать все эти книги и узнать всё на свете.

Мария Романовна остановилась у какого-то здания. Ангелину не особо волновало, у какого именно, она задумчиво осталась ждать мать на улице. В осени девчушка находила особое вдохновение. Она была рада родиться в сентябре, когда желтеют клёны и берёзы: по её мнению, даже книги осенью читаются лучше. Погрузившись в свои мысли, она и не заметила, как насквозь промокла, окончательно позабыв про хлюпающий ботинок.

— Господи, ты вся сырущая! Не хватало мне ещё, чтобы ты заболела! Живо пошли домой! — посреди спокойствия как гром прогремел голос матери.

Материнская твёрдая рука вытащила её из светлых мыслей в реальность. Но размышления не отпускали. Ангелине скоро исполнится тринадцать лет. Она шла и смаковала образы, находясь в предчувствии радости: представляя, какие подарки её ждут и кто придёт в гости на праздник.

Путь домой был спокойным. Мария Романовна шла молча, но Ангелина, привыкшая к окрикам и одёргиваниям, чуяла что-то неладное. Улица окончательно погрузилась во мрак и тоску. Они шли по асфальтовой тропе в глубине дворов, вдоль старых железных заборов с острыми прутьями. Вокруг — никого. Ангелина слегка отстала, подобрала длинную ветку и стала стучать по ограде. Стук равнялся шагу.

— Один, два, три, четыре… — шептала она.

Желаемого звонкого, яркого металлического звука, который бы раздражал округу и в особенности мать, не раздавалось — от стуков слышалось только недовольное бряканье.

— Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

Она взглянула на шедшую впереди мать. Её поступь была тверда и спокойна. Её образ ничего не выражал. Когда мать злится и кричит, ребёнок в порыве ненависти хочет сбежать, и противопоставить себя обрушившемуся на него гневу. Он как зеркало отражает всё, что попадает в поле его зрения. Детская реакция на негатив незамутнённая, она ещё не задушена правилами и моралью. Реакция взрослых отличается: они — утонувшие в манипуляциях, беспомощные и дрожащие души.

Игнорирующий родитель — главный страх ребенка. Ему кажется, что взрослый всем своим видом показывает: тебя не существует, ты ненужный и никчёмный. Ребёнку, который не прочувствовал родительскую любовь, тяжело находиться в мире и здраво принимать его — он ощущает жизнь беспросветной бездной.

Спокойный путь прекратился со словами:

— Лина, больше никакой школы. Теперь обучать тебя будем мы с отцом. Я договорилась, ты теперь переходишь на домашнее обучение, завтра понесу документы. Никаких возражений, марш в подъезд!

В тот чёртов день я возненавидела свою семью. Они стали мне заклятыми врагами. Я буду вести вечную войну с ними. Я спрашивала себя ежедневно о том, почему на меня это свалилось, почему в мире нет ничего светлого и божественного, почему я родилась в этой прокажённой семье? Даже больше! Семья — это слишком громкое слово для этого изуродованного изнутри рода, лучше б я не рождалась вовсе!

Мои слова звучат примитивно, но не позавидуешь тому, кого гладят перед сном не тёплые и ласковые руки, а мясистые ледяные конечности. Прикосновение рук моей матери не лечебно — оно ощущается как прикосновение когтистой смерти. Мне омерзителен её выпученный и тягостный взгляд, её переваливающаяся походка, её отвратительный гогот — мне в ней всё ненавистно. Её голос и смех заполняли не только всю квартиру, но и всю мою сущность. Даже если все люди в мире резко замолчат, я всё равно буду слышать это ужасающее ржание в своей голове. Моя мать меня полностью заполнила, она с издёвкой смеётся надо мной. Даже после её смерти, это гоготанье будет эхом раздаваться во мне. Куда бы я ни пришла, какой бы путь я ни выбрала — оно уже будет там.

Почему это случилось со мной? Почему это случилось со мной? Почему это случилось со мной?

— Мы дома! — протяжный вопль матери был слышен во всём подъезде. —Раздевайся сама и не строй такую рожу! Застёжка у тебя? Славно, попроси отца, чтобы сделал тебе ботинки, новые покупать я тебе не собираюсь. — Мать повесила куртку и направилась на кухню.

Зачем эти ботинки мне вообще нужны? В школу ходить не надо, никуда не надо... Буду гнить в этой вонючей квартире до конца времён. Запах из квартиры донёсся знакомый — запах перегара. Вопль продолжился:

— Ты какого хрена в магазин не сходил? Я же тебе говорила! Сходи после работы и купи продуктов! Или для тебя купить продукты означает закупиться водярой? Да что ж вы за мрази-то такие оба? Что ты, что дочь твоя! Сволочи! Сиди давай, сама схожу.

Мама вылетела из квартиры, бубня что-то гневное себе под нос. Я прошла в комнату. Отец лежал на диване в полубреду, лицо его исказилось от недовольства. Крепкий запах развеивался по квартире из битого стакана. О чём можно просить пьяного отца, мам? Про какую застёжку ты там говорила? Да я лучше буду босиком ходить, чем попрошу помощи у этого отребья!

— О-ой! Ангелиночка! Ангелочек мой! Мой котёночек! Иди обними папу!

Папа, почему в тебе нет ни капли уважения? Почему пьяные, провинившиеся люди всегда говорят так слащаво-мерзко, приторно растягивая слова? Когда слышишь этот противный тон, единственное, чего хочется — сделать всё наоборот. Когда зовут к себе — хочется убежать. Когда проклинают и выгоняют — в слезах упасть на колени и просить прощения за все грехи.

Я молча подошла к дивану, взяла тазик, в котором плавала неописуемая вонючая масса, и пошла выливать её в унитаз. Маленькие замкнутые пространства меня очень успокаивают, особенно туалет. Ведь сейчас там не было ни матери, ни отца. Закрыв дверь, я прислонилась спиной к холодной стене и очень долго смотрела в темноту. Я выпала из этой жизни. Просто душевно отключилась. У меня не было никаких мыслей, сердце не чувствовало ни злобы, ни отвращения. Сплошная пустота и чернота — они стали моими любимыми и настоящими родственниками. На свой день рождения я бы хотела, чтобы вся моя родня сдохла!

— Хоть бы кто догадался кастрюлю с водой поставить на плиту! — раздался вопль с кухни.

Но он меня больше не трогал. Крики стали обыденностью и нормой. Я вышла из темноты, поставила тазик у дивана, прослушала стонущее пьяное мычание и ушла в свою комнату делать уроки.

Этот кошмар продолжался очень долго. Я оказалась взаперти, но не унывала. Единственной моей радостью оставалась библиотека. На тринадцатилетие мне ничего не подарили, гостей не было, зато мать с отцом провели этот день исключительно прекрасно — они оба напились.

Училась я сама по учебникам, мне это даже нравилось: у меня не было контрольных, диктантов и тестов. Мама иногда проверяла мои тетради, но делала она это просто ради галочки. Иногда душу мою щемило. Я хотела снова открыть школьные двери, почувствовать запах свежеокрашенных коридоров, ощутить мел на пальцах…

— Лина, в каком смысле ты хочешь обратно в школу? Ты в своём уме? — накинулась на меня мать. — Это всё ради твоего блага! Девка умная, всё выучишь сама. Анастасия Александровна из комиссии на днях придёт и проверит, всё ли у тебя хорошо. Если уж так тебе напряжно дома, то шуруй обратно! Толку-то от этого школьного образования? Ничему там не учат. Будешь вон после выпуска как твой отец, бутылки с ним собирать. Окстись, в себя приди, оно тебе надо? Да и сама говорила, что устала от травли…

Чувствую себя отвратительно. В словах матери, возможно, и было здравое зерно, но она говорила с такой напускной, тупоумной важностью, будто неописуемую вонючую массу из тазика выплеснули мне прямо в душу. На разборки с родителями уходило слишком много времени и сил — это как борьба с ветряными мельницами. Крутить негативные мысли в голове очень изматывающе.

— Ангелиночка! — протяжный зов не спутает она ни с чем. — Что делаем?

Голос Юрия Семёновича выдавал его характер: скользкий, хитрый, надоедливый. Грубо и невнятно ответив отцу, Ангелина продолжала делать уроки. Отец, вальяжно устроившись в кресле, засвистел какую-то мелодию из кино, которое крутили по выходным. Он намеренно игнорировал гнев дочери и желал, чтобы она побесилась.

— Ну что ты такая злющая-то, а, сладкая моя? — отец резко вскочил, подбежал со спины и начал щекотать, целовать её шею, укутываясь лицом в длинные волосы.

Ангелина истошно завизжала, унеслась в прихожую и, спешно одевшись, выбежала из дома. Раньше такие отцовские «игры» вводили её в ступор: сердце колотилось, дышать становилось невозможно. Она пришла в себя лишь у проезжей части, у мигающих светофоров. Сознание вышло из тумана. Она была слишком маленькой, чтобы куда-либо бежать.

Я пришла на берег реки и без сил опустилась на скамейку. Мне нужно что-то со всем этим делать, нужно как-то бороться с этой грязью, нужно вскрыть этот гнойник. Я полна всепоглощающей ненависти и отвращения ко всему белому свету. Я ведь ничего не смогу сделать... Только утонуть в своих слезах. Да я ведь даже дома-то учусь лишь потому, что все меня ненавидят, а я ненавижу всех. Мать просто устала от моего нытья и вечных жалоб. Надо мною все насмехаются в школе. Ненавижу!

Я кинула камень в воду, и что-то жуткое померещилось мне. Это не могло быть мое отражение. Я присмотрелась получше, зацепилась рукой за гибкую ветку ивы, прищурилась. Отражение посмотрело на меня внимательным и слегка отрешённым взглядом. Леденящий ужас унёс мои ноги с берега. Я даже не поняла, чего я испугалась: отражение в реке не пыталось меня напугать, да и вид у него был совсем не ужасающий. Но что-то холодное почувствовала я, что сковало мою душу. Запыхавшись, я прибежала домой. Мысли и туман в голове поглотили меня. Мне было всё равно на окрики матери, и на отца, который опять в каком-то пьяном бреду лежал на диване. Мне на них всё равно. Единственное, что меня тревожило — загадочный образ в глубине воды.

2

— Посмотри вокруг! Посмотри на эти волны! Посмотри, как яркое низкое солнце касается их. Посмотри на камни, на которых ты стоишь. Посмотри, как ветви деревьев красиво свисают над водой. Послушай, как заливаются птицы, сидя на этом древнем дереве, как они поют свои песни солнцу и всему живому. Если приглядеться ещё, можно заметить, как плавают рыбки под водой. И все они нужны этой жизни, без них жизнь невозможна. Почему ты считаешь, что недостойна её? Ты — её самая лучшая часть, ты — целое творчество.

Эти слова будто перевернули всё с ног на голову. Ангелина не понимала, что это было и кого она видела, но точно знала, что прикоснулась к дружбе и счастью. Спустившись к реке по влажным камням, она зачерпнула в горсть журчащую прохладную воду. Прикоснулась к воде так, будто не верила тому, что всё это реально, что она не спит.

— Я ведь правда живу! — Ангелина резко огляделась по сторонам, боясь, что её услышат, что кто-то спугнёт мимолётное счастье. — Я что... Сказала это вслух?

В истерическом восторге она прыснула со смеху, прикрыв припадочное хохотание ладонями. Так и заливалась она, стоя на солнечном берегу:

— Это бред! Это бред!

Воодушевляющий голос замолк. Та, из воды, исчезла. В хохотании Ангелины вдруг почувствовалось болезненное одиночество. С того дня она частенько стала приходить на берег, в ожидании её. Та ей стала подругой, вдохновляющей на жизнь.

Кто она — та?

Та, которая заменяет отсутствие полнотой.

Та, которая вселяет спокойствие.

Та, которая поощряет к размышлениям.

Та, которая близка к фантазии.

Вернувшись поздно домой, она легла, но долго не могла уснуть. Целую вечность Ангелина смотрела в окно. В глазах было мутно. Очертания мебели вдруг начали терять форму. На столе у окна лежала старая игрушка — она внезапно начала увеличиваться в размерах, наплывать, угрожая вот-вот раздавить комнату. На девочку навалилась свинцовая тяжесть. Это были странно-мутные ощущения: она будто попала в туннель, где не поезд мчался во тьму, а сам туннель надвигался на стоящий состав. Кромешная тьма из окна поглотила Ангелину и утащила в сон.

Я спускалась в грязный, сырой и затхлый подвал по лестнице, которую облюбовали мхи и плесень. В руках у меня не было ни фонаря, ни свечи. Кругом темнота, которая сковала меня страхом. В глубине подвала виднелся слабый свет из далекого маленького окна. Под ноги то и дело кидались мелкие камни, а за шиворот пыталась проскользнуть мелкая ледяная течь с потолка. Паника, застрявшая где-то в горле, не давала дышать. Успокоившись, я стала привыкать к темноте и даже обретать уверенность, что ничего плохого со мной здесь не случится. Только одного не понимала: что я здесь делаю? Тревога снова начала трепетать — теперь уже в сердце. Я шла вперед, в сторону блеклого окна. Визг застрял в моей груди — на меня напало нечто жуткое. Я наступила на что-то скользкое, живое и мерзкое — это была змея. Подпрыгнув, я дальше рванула к окну, но тварь шустро ползла следом. Тошнотворное создание приподнялось, готовясь к атаке. Я схватила с деревянного подоконника старую ржавую сковороду и с размахом треснула по змеиной голове. Гадина не унималась, сверкая глазами, она юркнула к ногам и глубоко прокусила мою лодыжку. Я вопила. Снова и снова била змею по голове. Вопила и снова била, пока голова змеи не превратилась в кровавую кашу.

— Долго спать-то будем, царевна? — недовольно пропела Мария Романовна, резко открывая бежевые шторы и впуская осеннее солнце в комнату.

Ангелина вздрогнула, страшный сон улетучился.

— Я ухожу на работу, чтобы все уроки сделала, поняла меня?

— Поняла.

Как будто можно было ответить иначе…

Коричневый ковёр на стене, коричневое покрывало на кровати, коричневый деревянный комод, коричневый стол, коричневый пол — комната никогда не знала радостных оттенков. Старинные советские куклы, рассаженные в углу на комоде, совсем не умиляли своими ледяными стеклянными глазами. Единственная радость у Ангелины заключалась лишь в том, что она наконец-то осталась дома одна. В одиночестве можно спокойно думать, можно скакать на диване, можно танцевать и подпевать любимой музыке, разговаривать сама с собой и смеяться. Можно ничего не бояться. Можно жить полной жизнью — но только после того, как сделаешь уроки.

Позавтракав овсяной кашей и пирогом, Ангелина запила еду баночкой колы. Над столом, на небольшой резной полочке, стояла икона Божией Матери. Ангелина всегда боялась на неё смотреть: этот пугающий, скорбящий взгляд святой словно неотрывно следил за каждым её шагом. Вот уж кто точно не одобрил бы прыжки на кровати. Смятая жестянка из-под колы полетела в мусорное ведро.

Девочка резко встрепенулась, вспомнив вчерашний вечер. Тот непонятный голос, окутывал её, говорил внутри, шептал на ухо самые нежные и прекрасные слова, которых она никогда не слышала. Была ли она достойна услышать такое?

Время пролетело быстро. Уроки были сделаны, и Ангелина решила снова сходить на берег, но у реки её встретили переменчивая погода, мелкий дождь и отрешённый рыбак, стоящий по колено в воде.

— Девочка, шла бы ты домой, дождь сейчас совсем разойдётся, — гулким голосом окликнул мужчина. — Не клюёт совсем, надо и мне сматывать удочки.

Ангелина кивнула рыбаку и пошла обратно.

На меня накатила жуткая обида. Моей новой подруги не было видно лишь потому, что на берегу торчал этот разговорчивый мужик. А я ведь так хотела спросить её: почему она считает меня уникальной? Ведь я не особенная, я не искусство, я обычная. Зачем это великолепное существо, такое далёкое и одновременно близкое, меня обманывает?

По пути назад я проходила мимо кладбища, и заметила троих школьников. Они были одеты во всё чёрное и о чем-то спокойно беседовали. Они говорили совсем тихо, боясь разбудить мёртвых.

3

— Машка, ну чё, ты идешь? — уставшим, выжидающим тоном спросил её девчачий голос.

— Иду! Ну потерпеть не можешь? Дай мне залачить волосы, я минуту!

— Ты уже лачила, пошли быстрее! Надоела! Мы же опаздываем!

— Не ори, иду я!

— Вот придём, а твоего Димона там не будет — убежит же, не дождётся! Вот посмеёмся. Прихорашиваешься как на свиданку, ей-богу! — хохотнула подруга.

— Меня? Он знать обо мне не знает! Не нагнетай. Он будет. Он обещал.

— Кому обещал? Тому, кто на перемене сказал что-то…

— Хватит! Он придёт!

— Ой, ну не знаю. Хрен с тобой, Маша! Ну чего, идём?

— Идём.

Дорога была короткой, но ноги девчонок в капроновых колготках и коротких юбках уже успели замёрзнуть. Они вошли в длинный коридор. Музыка и хохот были оглушительными.

— Бр-р-р, я околела! Зима в этом году такая холодная. Ужас!

— Я что-то боюсь! — как в тишину сказала Маша.

— Я тебя не слышу? Чего?

— Я боюсь!

— Давай руку и держись за неё. Вместе пойдём. Кошмар какой. Вот это вечериночку Катька устроила!

— Надь, я его не вижу…

Помимо толпы и грохота музыки девчонок встречал огромный стол, расположившийся прямо посередине комнаты. На нём теснились бутылки, куча стопок, шпроты, солёные огурцы и помидоры в хрустальных вазочках, салат «Мимоза». За столом сидели незнакомцы с жутко перекошенными от алкоголя лицами, развязными языками и фривольным поведением.

— О, девчонки, давайте к нам! — голос тощего, пьяного парня в синей рубашке звучал нагловато и дерзко, совсем не под стать его слабому характеру.

— Как тебя звать?

— Серёга!

— Я Надя, это Маша.

— Очень приятно, по стопочке?

— Чё, прям так сразу?

— А ты что-то хочешь другое предложить? — взоржал парень, как будто в него вселилась толпа бесов.

— Дурак ты, Серёга! Надя, пошли туда! Там должна быть Катька, — Маша с подругой переглянулись и ушли вглубь зала.

— Ну ты и придурок, — спокойно добавил парень, сидевший рядом с Серёгой и бессмысленно, тупо уставившийся в стол.