Полная версия:
Виктор Новицкий Девять веков
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Я не ссу.
— Тогда докажи. Добей его. Или так и будешь всю жизнь махать пеналом, пока настоящие мужики делают работу?
Билли сжимает кастет. Делает шаг к Дейву. Тот пытается отползти. Нога неестественно вывернута после удара битой. Он не боец. Он просто парень, который пришел на концерт.
Билли заносит руку. Медлит.
И в этот момент Дейв плюет ему в лицо.
Это не больно. Просто мокро и неожиданно. Но что-то внутри Билли щелкает. Что-то ломается — та самая перегородка, которую он строил последние недели, убеждая себя, что он сможет, что он готов, что он — Боклер. Девять веков.
Он бьет.
Кастет врезается в скулу Дейва. Парень отлетает назад, ударяется затылком о бетонный пол. Билли бьет снова, и снова, и снова. Он не контролирует себя. Его движения — механические, конвульсивные. Кровь летит на его куртку, на лицо, на ботинки.
— Хватит! — кричит кто-то сзади.
Билли не слышит.
— Хватит, мать твою!
Чья-то рука хватает его за плечо, оттаскивает. Это один из «Крестоносцев» постарше — Марк «Кувалда».
— Ты его убьешь! — рычит он. — Он уже готов. Пошли дальше.
Билли смотрит на Дейва. Тот лежит неподвижно. Лицо превратилось в кровавое месиво. Дышит ли он? Непонятно.
Крыса подходит, хлопает Билли по плечу.
— А ты ничего, когда захочешь. — В его голосе — что-то похожее на уважение. Или на насмешку. Трудно сказать. — Пошли, там еще есть работа.
Билли вытирает лицо рукавом. Рукав становится красным. Он смотрит на свои руки — те самые руки, на которые он смотрел утром на кухне. Теперь они в крови.
И что-то внутри него — то, что еще утром слушало The Clash и мечтало о другой жизни, — затихает. Не умирает. Просто затихает. Как радио, которое выключили на середине песни.
Он идет за Крысой дальше, в глубь фабрики. Кастет в руке. Кровь на лице. Боклер. Девять веков.
В главном цехе бойня уже заканчивается.
Те, кто мог бежать, бежали. Те, кто не мог, лежат на полу. «Красная Заря» разгромлена. Двенадцать человек серьезно ранены. Двое в критическом состоянии. Убитых, кажется, нет — по крайней мере, пока.
Каллум стоит посреди цеха. Его лицо непроницаемо. Арматура в руке. Кровь на водолазке — не его. Он осматривает поле боя, как генерал после битвы.
— Уходим, — говорит он. — Полиция будет через пятнадцать минут. Крыса, собирай своих. Шкаф, проверь подвал, чтобы никого не оставили. Все расходятся по одному. Место сбора — «Лев и Корона» через час.
Он поворачивается к выходу. И замечает Билли.
Брат стоит у стены. Его лицо бледное. Куртка в крови. В руке кастет. Глаза пустые.
Каллум подходит.
— Ты как?
Билли не отвечает.
— Эй. — Каллум кладет руку ему на плечо. — Ты как, я спросил.
— Я... я сделал это. — Голос Билли звучит странно, будто он сам не верит в то, что говорит. — Я его... я не знаю, жив ли он.
— Кого?
— Парня. С ирокезом. Я его... я бил его и не мог остановиться.
Каллум несколько секунд смотрит на брата. Потом кивает.
— Это война. Здесь нет правых и виноватых. Есть живые и мертвые. Ты жив. Это главное.
— Но он...
— Забудь о нем. — Голос Каллума тверд, как бетон. — Ты не первый. Не последний. Ты — Боклер. Ты сделал то, что должен был.
Билли смотрит на брата. И впервые в жизни не видит в нем героя.
Он видит чудовище.
Но он ничего не говорит. Он просто кивает и идет к выходу.
Час спустя они собираются в «Льве и Короне». Все, кто уцелел. Атмосфера странная — не праздничная, не траурная. Скорее, опустошенная. Как после тяжелой работы.
Блэквуд разливает виски.
— Хорошая работа, — говорит он. — «Заря» надолго запомнит этот вечер. Их лидер... — он смотрит на Каллума, — ты знаешь, что с ним?
— Он не будет ходить, — отвечает Каллум спокойно. — Возможно, вообще никогда.
Блэквуд кивает. Ни улыбки, ни осуждения. Просто деловая оценка.
— Это меняет дело. Без Зака они развалятся. Информатор из Манчестера говорит, что их финансирование было завязано на него. Теперь все. Конец «Красной Заре».
Крыса поднимает кружку.
— За это и выпьем! За то, что раздавили красных ублюдков!
Поднимаются кружки. Кто-то кричит «За Крестоносцев!». Кто-то хлопает Каллума по спине. Шум, смех, звон стекла.
Билли сидит в углу. Он не пьет. Он смотрит на свои руки.
Они чистые. Он отмыл их в раковине паба, долго и тщательно, но ему все равно кажется, что под ногтями осталась кровь. Кровь того парня с ирокезом. Дейва. Он услышал его имя от кого-то из старших, когда они уходили. Имя, которое теперь будет звучать в его голове.
«Дейв. Двадцать лет. Множественные переломы лица. Состояние критическое. Возможно, не выживет».
Он пытается вспомнить его лицо до того, как оно превратилось в месиво. Не может. Помнит только глаза. Полные страха. Совсем не вражеские. Просто человеческие.
— Ты чего скис, брат? — Крыса плюхается на стул рядом. Его крысиные глазки блестят от выпитого. — Ты сегодня герой. Слышал, что про тебя говорят? Младший Боклер показал себя. Не ожидал, если честно. Думал, обоссышься. А ты нормально так, с кастетом. Глядишь, скоро и пенал не понадобится.
— Я в порядке.
— Ну да, ну да. — Крыса отхлебывает пива. — Знаешь, что помогает после первого раза? Выпить. Серьезно. Выпей, и все пройдет.
Билли берет кружку. Делает глоток. Пиво теплое и безвкусное. Ничего не проходит.
Он думает об Эшли. О девушке из музыкального магазина. Они должны были встретиться завтра, в воскресенье, у винилового прилавка. Он обещал принести ей редкую запись — «Give 'Em Enough Rope» The Clash, японское издание, которое нашел в комиссионке. Он думает о том, что ничего не расскажет ей. Ни слова.
И он не знает, что в этот самый момент Эшли сидит в больнице Святой Марии, держит за руку человека, которого его брат только что превратил в инвалида.
И никогда не узнает.
Пока.
Каллум стоит у стойки, разговаривает с Блэквудом. Его лицо спокойно. Ни тени сомнения. Ни капли сожаления.
И Билли задает себе вопрос, который будет преследовать его всю оставшуюся жизнь:
А что, если брат ошибается? Что, если все, что мы делаем — неправильно? Что, если я только что убил человека не за правое дело, а просто потому, что он слушал другую музыку и носил другие нашивки?
Но он молчит. Он допивает пиво. И делает вид, что ничего не случилось.
В ту же ночь, в больнице Святой Марии в западном Кроссли, Зак приходит в сознание.
Операция длилась четыре часа. Врачи сделали все, что могли, но повреждение спинного мозга необратимо. Отныне он парализован ниже пояса. Он никогда не будет ходить.
Эшли сидит у его койки. Она не плакала. Не кричала. Она просто сидела и ждала.
Когда Зак открывает глаза, первое, что он видит — её лицо.
— Дейв? — шепчет он. Голос слабый, едва слышный.
Эшли качает головой.
Зак закрывает глаза. Молчит долго.
— Это я виноват, — говорит он наконец. — Я знал, что они придут. Я должен был эвакуировать всех. Но я хотел... хотел показать, что мы не боимся. Что мы сильнее.
— Ты не мог знать.
— Мог. И знал. — Он открывает глаза. Смотрит в потолок. — Теперь всё. Я не встану. «Заря» без меня...
— Не говори так. Мы справимся. Ты справишься.
— Нет. — Его голос тверд. — Не справлюсь. Но это не важно. Важно другое. Ты должна узнать, кто финансирует Блэквуда. Хейз, другие — вся сеть. Ты должна докопаться до правды. И когда ты её найдешь... передай журналистам. Всем. Пусть они захлебнутся.
— Зак...
— Обещай мне.
Эшли смотрит на него. На его разбитое лицо, на трубки, торчащие из рук, на простыню, скрывающую неподвижные ноги.
— Обещаю.
— Хорошо. — Он закрывает глаза. — А теперь иди. Тебе нужно работать. У нас мало времени.
Эшли встает. Смотрит на него еще минуту. Потом выходит из палаты.
В коридоре она останавливается. Прислоняется спиной к стене. И только тогда, когда никто не видит, позволяет себе заплакать.
Но только минуту. Ровно минуту.
Потом она вытирает слезы и идет к выходу.
У нее есть работа.
«Девять веков» — Глава 5. Круги по воде
Октябрь-ноябрь, 1994. Восточный и Западный Кроссли.
1
Я не сплю вторую ночь.
Это не бессонница — это что-то другое. Тело выключается, проваливается в темноту на час, может, на два, а потом глаза открываются сами собой, и я лежу, глядя в потолок, и слушаю, как мать кашляет в своей комнате. Кашель у нее теперь почти постоянный, как тиканье часов. Как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.
На потолке трещина. Я знаю её с детства — она идет от угла к люстре, извилистая, как русло пересохшей реки. Когда мне было семь, я представлял, что это карта какой-то далекой страны, которую я открою, когда вырасту и уеду из Кроссли. Сейчас я смотрю на нее и думаю, что она никуда не ведет. Просто трещина в штукатурке. Просто еще одна вещь, которая ломается, и никто не чинит.
Я закрываю глаза. И вижу его.
Дейв. Парень с ирокезом. Его лицо до того, как я превратил его в месиво. И после. Два изображения накладываются друг на друга, как два снимка на одном негативе, и я не могу разделить их.
Я слышал его имя, когда мы уходили. Кто-то из старших сказал: «Дейв, двадцать лет, критическое». И добавил что-то еще, но я не расслышал. Может, «может не выжить». А может, мне это просто кажется.
Я открываю глаза. Трещина на потолке никуда не делась.
Вчера звонила Эшли. Я не взял трубку. Она звонила дважды — утром и вечером. Я сидел на кухне, смотрел на телефон и считал гудки. Четыре. Пять. Шесть. Тишина. Через час снова. Четыре, пять, шесть. Тишина. Я знаю, что должен перезвонить. Мы договорились встретиться в воскресенье, у винилового прилавка в «Рекордс», и я обещал принести ей японское издание «Give 'Em Enough Rope». Я нашел его в комиссионке две недели назад, заплатил три фунта — целое состояние для меня, — и с тех пор держал под кроватью, ожидая воскресенья.
Теперь воскресенье прошло. Я не пришел. Пластинка так и лежит под кроватью, в конверте, который я даже не открыл.
Я не могу пойти к ней. Не сейчас. Потому что если я увижу её, она спросит, что случилось. И мне придется врать. Или говорить правду. И я не знаю, что хуже.
Каллум заходил вчера. Сказал: «Ты привыкнешь». Стоял в дверях моей комнаты, огромный, черный, как тень, и говорил, что это нормально — то, что я чувствую. «Все через это проходят. Первый раз — самый трудный. Потом легче». Он говорил это так, будто речь шла о чем-то обыденном. О первом дне на работе. О первой сигарете. О первом всем.
Я не хочу, чтобы становилось легче.
Я хочу, чтобы было трудно. Чтобы каждая секунда была как нож в живот. Потому что если станет легче, это будет значить, что я стал таким же, как он. А я еще не готов.
Я встаю с кровати. Подхожу к окну. Улица пуста — серый асфальт, серое небо, серая вода в канаве. Обычное утро в Кроссли. Где-то далеко лает собака.
Я достаю из-под матраса плеер и кассету The Clash. Держу их в руках. «London Calling». Я знаю каждую песню наизусть. Я мог бы включить прямо сейчас — мать все равно спит, — и на три минуты представить, что я не здесь. Что я не тот, кто в субботу вечером разбил человеку лицо кастетом.
Но я не включаю. Я кладу плеер и кассету обратно под матрас. И иду на кухню.
2
Больница пахнет хлоркой, лекарствами и отчаянием. Эшли уже выучила этот запах за три дня — он въедается в одежду, в волосы, в кожу, и сколько ни мойся, не исчезает до конца.
Она сидит у койки Зака. Палата общая, на восемь коек, но сейчас заняты только четыре. Старик у окна спит, приоткрыв рот. Подросток с переломанной ногой читает комикс. Кто-то кашляет за ширмой. Обычный больничный день.
Зак лежит на спине. Он не спит. Его глаза открыты и смотрят в потолок — точно так же, как в ту ночь, когда Эшли привезли его на скорой. Прошло три дня, а он почти не говорил. Ел, когда заставляли. Пил, когда подносили стакан. Но не говорил.
Эшли ставит на тумбочку пакет с апельсинами.
— Привет.
Зак не отвечает.
— Я принесла тебе фрукты. Врач сказал, тебе нужны витамины. И еще газету. Там про футбол. Не знаю, интересует ли тебя футбол.
Она понимает, что говорит слишком много и слишком быстро. Это нервное. Она всегда так делает, когда не знает, что сказать.
Зак молчит.
Эшли садится на стул рядом с койкой. Достает из пакета апельсин, начинает чистить. Ногти впиваются в кожуру, брызгает сок. Запах цитруса на секунду перебивает больничную вонь.
— Я нашла кое-что, — говорит она, не поднимая глаз от апельсина. — В телефонных счетах. Ты был прав насчет Манчестера.
Зак поворачивает голову. Впервые за три дня.
— Что? — голос хриплый, слабый.
— Блэквуд звонил в офис, зарегистрированный на имя Джимми Хейза. Пять раз за последние две недели. И еще — платежи. Небольшие суммы, разбитые на несколько счетов. Двести фунтов здесь, триста там. Я еще не все проверила. Но это точно он.
Зак смотрит на нее. В его глазах что-то теплится — не надежда, нет. Скорее, холодная, мрачная удовлетворенность. Как у человека, который знал, что мост заминирован, и вот наконец услышал взрыв.
— Хейз, — повторяет он. — Значит, я был прав.
— Да. Ты был прав.
Зак отворачивается к окну. Молчит.
Эшли протягивает ему дольку апельсина. Он не берет.
— Дейв? — спрашивает он.
— Жив. В коме. Врачи не дают прогнозов.
— Я должен был защитить его.
— Ты не мог.
— Мог. — Он закрывает глаза. — Я думал, что сильнее. Что моя злость — это броня. Оказалось, это просто злость. Просто... злость.
Эшли хочет сказать что-то утешительное. Но не находит слов. Потому что он прав. Они все думали, что их злость — это броня. А она оказалась топливом, на котором они сгорели.
— Я продолжу копать, — говорит она. — Банковские переводы, встречи, всё. Если Хейз финансирует Блэквуда, я найду доказательства.
Зак открывает глаза. Смотрит на нее.
— Будь осторожна. Блэквуд не дурак. Если он узнает, что ты копаешь под него — тебя не защитит никто. Даже я. Особенно я.
— Я осторожна.
Она встает. Кладет очищенный апельсин на тумбочку, рядом с нетронутой газетой. Идет к двери.
— Эшли.
Она оборачивается.
— Спасибо, — говорит Зак. Одно слово, сухое, как выстрел. Но в нем больше, чем во всех речах, которые он произносил.
Эшли кивает и выходит.
В коридоре она на секунду прислоняется к стене. Думает о Билли. О том, что он не пришел в воскресенье. Не перезвонил. Может, просто занят. Может, что-то случилось.
А может, она просто ищет оправдания.
Она отталкивается от стены и идет к выходу. У нее работа. Всегда есть работа.
3
В пабе пусто. Только Каллум и Блэквуд. Первый сидит за столом с кружкой виски. Второй стоит за стойкой, перелистывая бухгалтерскую книгу. Свет единственной лампы выхватывает его лицо из полумрака — резкие тени, глубокие морщины.
— У меня две новости, — говорит Блэквуд, не отрываясь от книги.
Каллум ждет.
— Первая: Хейз хочет встретиться. Лично. С тобой.
Каллум ставит кружку. Это неожиданно. Джимми Хейз — не просто региональный координатор, он легенда. Человек, который превратил разрозненные банды скинхедов в сеть с финансированием, адвокатами, политическими связями. Встреча с ним — это либо большое повышение, либо большая опасность.
— Зачем я ему?
— Ты теперь не просто лидер местной шпаны, Каллум. — Блэквуд поднимает глаза от книги. — После субботы о тебе говорят. Человек, который в одиночку разобрался с Заком. Человек, который выключил «Красную Зарю» за одну ночь. Ты — актив. Хейз хочет расширяться. Подключать другие города — Лидс, Шеффилд, Брэдфорд. Ему нужны такие, как ты. Молодые, харизматичные, с репутацией.
— И что он предлагает?
— Пока не знаю. Встреча в следующую субботу, в Манчестере. Я поеду с тобой.
Каллум кивает. Он делает глоток виски. Виски теплое, обжигает горло. Он думает о том, что сказал Блэквуд. «Ты — актив». Не «ты — лидер», не «ты — герой». Актив. Как недвижимость. Как акции на бирже. Что-то, что можно купить, продать или списать, когда перестанет приносить прибыль.
— Ты сказал, две новости.
— Да. — Блэквуд закрывает книгу. Откладывает в сторону. — Вторая хуже. У нас информатор.
Каллум поднимает голову.
— Откуда знаешь?
Блэквуд достает из-под стойки газету. Разворачивает. Это «Манчестер Ивнинг Ньюс», не самый крупный заголовок, но заметный: «Рост правого насилия в Йоркшире: власти бездействуют». В статье — детали. Упоминается Кроссли. Упоминается нападение на концерт в субботу. Пока без имен, без конкретики. Но сам факт, что информация ушла так быстро, означает одно: кто-то сливает.
— Журналист? — спрашивает Каллум.
— Журналист — просто инструмент. Мне нужно знать, кто ему передал. Это кто-то из своих, Каллум. Кто-то, кто знал о субботе заранее. Знал время, место, состав групп.
Каллум молчит. Его мысли бегут по кругу, перебирая лица. Шкаф — слишком тупой. Кувалда — слишком преданный. Мартин — слишком запуганный. Гвоздь — никто, пустое место.
Крыса.
Крыса знал всё. Крыса был зол. Крыса смотрел на него после того унижения в пабе так, как смотрит крыса, загнанная в угол, — с ненавистью и страхом одновременно. Страх проходит, когда появляется возможность ударить в спину.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
