Виктор Канюк Разлом

Преподаватель — сухая женщина в очках — что-то писала на доске мелом. Артём записывал, но мысли уходили в сторону. Дым. Запах. Тишина в лесу. Слова Лёхи про птиц. Он заставил себя сосредоточиться на формулах. Интегралы. Пределы. Всё это казалось сейчас бессмысленным — как учить таблицу умножения на тонущем корабле.

Впереди, через два ряда от него, сидела девушка. Светлые волосы, бледная кожа — даже для сентября слишком бледная. Артём заметил её не сразу, а когда заметил, не мог отвести взгляд.

Она вертела головой. Не просто поворачивала — дёргала. Влево, вправо, снова влево, как птица. Движения были резкими, механическими — будто кто-то дёргал её за ниточки. Пальцы барабанили по парте — быстро, неровно, без ритма. Губы шевелились — она что-то шептала, но без звука. Артём видел, как двигаются её челюсти, но не слышал ни слова.

Он не мог оторваться. Что-то в ней было неправильное — не просто странное, а глубоко, фундаментально неправильное. Как в сломанной кукле. Как в человеке, из которого вынули что-то важное.

Сзади кто-то наклонился к нему. Сосед — парень в серой толстовке, которого Артём не знал по имени.

— Она с утра такая, — прошептал он. — Глаза красные, на вопросы не отвечает. Я пытался спросить, нормально ли всё, — ноль реакции.

— Может, врача? — тихо спросил Артём.

— Кто ж её поведёт? Она не встаёт. Просто сидит и делает это.

Артём кивнул. Хотел что-то ответить — и в этот момент девушка обернулась.

Резко. Без перехода. Только что вертела головой влево-вправо — и вдруг замерла, глядя прямо на него.

Глаза действительно были красные. Не воспалённые — а именно красные, как будто лопнули сосуды по всему белку. Зрачки расширены, несмотря на яркий свет из окна. Взгляд пустой. Она смотрела сквозь Артёма, в точку где-то за его затылком. И что-то в этом взгляде было нечеловеческое — не безумное, а именно нечеловеческое. Так смотрит рептилия в террариуме — без эмоций, без мысли, просто фиксируя движение.

Прошла секунда. Две. Три. Артём не мог пошевелиться. Холодок пополз по спине — тот самый, с лестницы. Девушка моргнула — медленно, как ящерица, — и отвернулась. Продолжила вертеть головой.

Артём выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание.

— Вот так всё утро, — прошептал сосед сзади. — Жутко, да?

Артём ничего не ответил. Записал ещё одну формулу, не глядя на доску. Рука была твёрдой — он заставил её быть твёрдой. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то подсказывало ему: это не просто больная студентка. Это что-то другое. И это другое начиналось не сегодня.

4

Он отвлёкся от лекции и посмотрел в окно.

За окном было серое небо, сосны, пустая дорога. Ничего необычного. Артём уже собирался отвернуться, когда краем глаза заметил движение.

Что-то пролетело мимо окна. Быстро. Очень быстро. Тень — тёмная, вытянутая, размером больше птицы. Гораздо больше. Артём успел заметить силуэт — удлинённый, угловатый, — и всё исчезло.

Он замер. Подождал. Ничего. Небо за окном было пустым. Но ощущение осталось — как будто что-то большое только что прошло мимо, совсем близко, и могло вернуться.

Птица, подумал он. Большая птица. Ворона. Или коршун. Бывают здесь коршуны? Он не знал. Но вороны не летают с такой скоростью. И у ворон нет угловатых силуэтов.

— Ты чего? — прошептал сосед сзади.

— Ничего, — ответил Артём. — Показалось.

Он отвернулся от окна и заставил себя слушать лекцию. Но краем глаза продолжал следить за небом.

5

В столовой было тихо.

Артём взял поднос, встал в очередь. Гречка, котлета, компот. Всё как вчера. Женщина на раздаче всё так же смотрела в одну точку и двигалась как автомат. Он сел за свой обычный стол у окна, взял ложку.

Гречка была безвкусной. Не пресной — а именно безвкусной, как будто жевал картон. Он попробовал котлету — то же самое. Мясо, панировка, соль — всё на месте, но вкуса нет. Как если бы рот онемел. Артём вспомнил, как в детстве ему удаляли зуб под местной анестезией и он потом полдня не чувствовал вкуса еды. Сейчас было так же.

Он отпил компот. Сладкий. Приторный. Слишком сладкий, как сироп — но при этом без вкуса ягод. Просто сладкая вода с химическим послевкусием. Запах от подноса шёл неестественный — не едой, а чем-то химическим, как дешёвый ароматизатор. Так пахнут освежители воздуха в общественных туалетах.

Артём попытался есть дальше. Не смог. Отодвинул поднос. В армии он привык доедать всё до последней крошки, но сейчас желудок сжимался при одной мысли о следующей ложке. Не от голода — от отвращения. Еда была настоящей, но организм отказывался её принимать.

Он огляделся. В столовой сидело человек тридцать, но стояла тишина. Не полная — кто-то двигал подносами, кто-то пил чай, — но никто не разговаривал. Люди сидели по одному или по двое, жевали механически, глядя в одну точку. Лица были пустые. Как у девушки на лекции — только глаза не красные. Но такие же пустые.

Краем глаза Артём заметил парня через два стола — тот поднёс ложку ко рту, замер, опустил руку. Так и сидел, глядя в тарелку. Не моргая. Девушка рядом с ним делала то же самое — замерла с вилкой в воздухе, уставившись в стену. Как будто кто-то поставил их на паузу.

Артём встал. Отнёс поднос. Вышел на улицу. Закурил. Сигарета имела вкус — горький, терпкий, настоящий. Хоть что-то в этом мире оставалось реальным.

6

Остаток дня прошёл как в тумане. Ещё две пары — Артём отсидел их на автомате, записывая то, что говорили преподаватели, не вникая в смысл. Мысли возвращались к матери. Он снова написал ей: «Как дела?» Сообщение опять не доставилось. Серый кружок с одинокой галочкой.

Он позвонил. Длинные гудки. Один. Второй. Третий. Сброс. Он перезвонил — то же самое.

Тревога, которая весь день висела на заднем плане, начала выползать на первый. Мать всегда отвечала. Всегда — даже когда была занята, даже когда спала, она брала трубку. «Сынок, что случилось?» — это было её первое слово, не «алло», а именно эта фраза, как будто она ждала от него плохих новостей.

Артём набрал отца. Тот жил отдельно, на другом конце города, с новой семьёй. Гудки. Пять, шесть. Автоответчик: «Абонент временно недоступен». Артём сбросил. Отец редко брал трубку — но автоответчик означал, что телефон хотя бы жив.

Аппарат в его руке нагрелся и чуть завибрировал — не уведомление, а что-то другое, как будто внутри коротнуло. Артём посмотрел на экран. Полоса сети дёрнулась — одно деление, два, снова ноль. Он перезагрузил телефон. Сеть появилась, но слабая, еле живая.

После пар он зашёл в магазин при общежитии. Продавщица, пожилая женщина в синем фартуке, считала сдачу медленно, глядя в одну точку. Её пальцы двигались, как механические — отсчитать купюру, положить на стол, отсчитать следующую. Артём стоял и смотрел, чувствуя, как холодок снова ползёт по спине.

— У вас всё нормально? — спросил он.

Она подняла глаза. В них ничего не было. Вообще ничего — ни усталости, ни раздражения, ни вежливости. Просто пустота.

— Да, — сказала она. Голос был ровный, без интонации. — Всё нормально. Возьмите сдачу.

Он взял пакет, вышел. За дверью остановился и оглянулся. Продавщица стояла за кассой и смотрела перед собой — так же, как студенты в столовой. Как будто ждала следующей команды.

В общаге было душно. Он закрыл окно — стало лучше. Сделал домашнее задание, кое-как, через силу. Проверил телефон — мать не ответила. Позвонил снова. Гудки. Сброс.

Тревога была смутной, без формы. Он не мог объяснить, что именно не так. Дым в лесу, странная девушка, безвкусная еда, пустые лица — всё по отдельности объяснимо. Но вместе это складывалось во что-то неправильное. Как картинка, которая на первый взгляд нормальная, а приглядишься — пропорции не те. Тени падают не в ту сторону. Отражения в зеркалах запаздывают на долю секунды.

Он лёг в кровать в одиннадцатом часу. Сон не шёл. Он лежал в темноте, слушал тишину за окном — даже сосны не шумели, ветра не было уже второй день — и ждал чего-то. Чего — он не знал. Может, звонка. Может, удара. Может, просто рассвета.

Заснул около полуночи. Телефон положил рядом с подушкой, на случай если мать перезвонит.

7

Звонок разбудил его в два часа ночи.

Артём открыл глаза мгновенно — сработала армейская привычка. Телефон вибрировал и светился на подушке. На экране: «Мама».

Он схватил трубку.

— Алло.

— Сынок, ты меня слышишь? — Голос матери был взволнованным, почти испуганным. — У нас тут...

Связь оборвалась. В трубке — шипение, треск, потом сухой щелчок, и тишина. Артём отдёрнул телефон от уха, посмотрел на экран. Вызов сброшен.

Он перезвонил. «Нет соединения». Ещё раз. «Нет соединения».

В комнате что-то задребезжало. Кружка на тумбочке — та самая, армейская, — мелко тряслась, сдвигаясь к краю. Артём не сразу понял, что это пол дрожит под ним. Потом понял — и вскочил.

Тряска усиливалась. Сначала слабая, как от проезжающего грузовика. Потом сильнее. Кружка упала с тумбочки и разбилась. Осколки брызнули по полу. Кровать заходила ходуном. Артём потерял равновесие, схватился за стену.

За окном сверкнуло. Белая вспышка — ослепительная, как молния, но без грома. Потом ещё одна. И ещё. Небо стало фиолетово-белым — вспышки накладывались одна на другую, не гасли, а разгорались ярче. Такого света Артём не видел никогда — он был не электрическим, не природным, а каким-то... другим. Чужим. Как будто само пространство рвалось на куски и сквозь разрывы сочился свет оттуда.

Трясло так, что зубы стучали. С полки посыпались книги. Где-то в коридоре закричали. Артём стоял, вцепившись в стену, и смотрел в окно.

Небо горело белым.

В ушах нарастал шум — не звук, а именно шум, белый, плотный, как радиопомехи на полной громкости. Он заглушал всё: крики в коридоре, грохот падающих вещей, собственное дыхание. Шум становился громче. Громче. Невыносимо. Артём зажал уши руками — не помогло. Шум был внутри головы.

Краем глаза — темнота уже заливала поле зрения, сознание уплывало — Артём увидел, как за окном, на фоне белого неба, движется тень. Огромная. Вытянутая. Угловатая. Она закрыла полнеба на долю секунды и исчезла — не улетела, а именно исчезла, как будто её выключили. Как будто кто-то переключил канал.

Артём не понял, что это было. Может, птица. Может, самолёт. Может, трещина в реальности.

Шум достиг пика — и оборвался. Вместе с ним оборвалось всё.

Ар