Виктор Алеветдинов Глоткоград

Глава 1. Это не мой рот

Курьер сидел в ремонтном кресле, широко открыв рот, и пытался объяснить, что думает о своём работодателе. Получалось плохо. На каждую попытку дешёвый ротник отвечал раньше него.

— Компания ценит вашу готовность к развитию, — произнёс курьер чужим спокойным голосом. Он зажмурился, стукнул ладонью по подлокотнику и снова набрал воздух.

— Благодарю за справедливое взыскание, которое поможет мне стать внимательнее.

Кирилл Обрыв поднял его подбородок и подсветил место под языком. Имплант стоял криво. Слева ткань уже покраснела, а проводящий лепесток прижимался к нерву сильнее нормы. Так ставили ротники в салонах у транспортных станций. Низкая цена включала обещание, что боль входит в адаптационный период.

— Не дёргайся, — сказал Кирилл. — Ещё раз прикусишь щуп, заплатишь за новый.

Курьер послушался. На его шее мигал служебный жетон доставки. Рядом с именем горела жёлтая отметка: «Нарушение клиентской доброжелательности». За отметкой шёл таймер. Через сорок две минуты штраф становился окончательным.

Кирилл подцепил край ротника и вывел журнал замен. За сутки устройство исправило семьсот тринадцать высказываний. Просьбу о перерыве превратило в согласие продолжить маршрут, жалобу на боль — в запрос на улучшение шага. Последней стояла благодарность за штраф.

— Жуйка бесплатная? — спросил Кирилл.

— По акции, — ответил ротник. — Работодатель заботится о доступности качественной речи.

Курьер показал три пальца. Три месяца без оплаты, потом аренда. Снять имплант без разрешения работодателя нельзя: он числился частью формы.

— Сначала дают голос бесплатно, потом берут деньги за язык.

Он замкнул два контакта. На экране пошёл отсчёт трёх минут.

— Три минуты сырца. Говори только то, за что готов отвечать сам.

Курьер провёл языком по губе. Он привык ждать подсказку и не сразу начал.

— Двадцать восемь адресов за два часа. Я опоздал на девять минут, а эта дрянь сама сказала, что штраф справедливый.

Он выругался. Служебный жетон пискнул и показал новое удержание.

— Вы сказали, можно.

— Говорить можно. Последствия твои.

Курьер посмотрел на таймер. Времени оставалось мало.

— Тогда зачем?

— Чтобы в журнале осталось, что ты был против.

Он наговорил жалобу прямо в жетон. Сбился, повторился, зато не поблагодарил работодателя. Когда сырой режим закончился, ротник добавил:

— Пользователь ценит возможность быть услышанным.

— Вот это убери.

— За удаление благодарности нужна лицензия.

— А если снять ротник? — спросил курьер уже на пороге.

— Без ротника тебя уволят. Потом слетит страховка, а дома Верхнего слоя перестанут пускать.

Курьер закрыл рот. Устройство ничего не добавило.

Кирилл вымыл щуп и протёр кресло. Мастерская занимала служебный киоск у старой станции. За стеной шли городские кабели, связь работала рывками. Кирилл платил именно за это.

На двери горело: «РЕМОНТ РЕЧИ». Ниже висела бумажка: «За искренность мастерская ответственности не несёт».

Дверь открылась раньше, чем Кирилл успел убрать инструменты. Женщина вошла без записи. Её светлое пальто с защитой от городской пыли стоило дороже мастерской. Она остановилась у порога, проверяя адрес.

— Кирилл Обрыв?

— Для налоговой такого человека нет.

— Я не из налоговой.

— Это все говорят до первого счёта.

Она не улыбнулась. Кирилл заметил красную полосу на её большом пальце. Кожа была содрана у ногтя. Женщина постоянно тёрла палец, но перестала, когда поняла, что он смотрит.

— Меня зовут Анна Вольская. Мне сказали, вы восстанавливаете речевые слепки.

— Не восстанавливаю. Иногда вытаскиваю то, что сервис решил не показывать.

— Мне нужно именно это.

Она положила на стол чёрный контейнер. На крышке стояла серебряная метка мемориального сервиса «Продолжение». Кирилл не тронул контейнер.

— Откуда адрес?

— Его дал человек, который не хочет, чтобы вы знали его имя.

— Значит, он умнее нас обоих.

Анна провела взглядом по камере над дверью. Камера была отключена, но провод Кирилл оставил на виду. Клиенты меньше нервничали, когда видели привычный глаз.

— Мой муж умер вчера утром, — сказала она. — Во время обновления «Язычка».

— Тогда вам в клинику, — сказал Кирилл и подвинул контейнер обратно.

— Клиника признала процедуру штатной.

— В суд.

— Суд признал последнюю фразу нестабильной.

— Значит, к юристу.

— Юрист прислал меня к вам.

Кирилл насторожился: юристы редко отправляли людей в Низ, если не хотели получить результат, которого нельзя запросить официально. Кирилл сел напротив.

— Что сказал ваш муж? — спросил он, кивнув на контейнер.

— Официально он согласился передать свою долю в компании семейному фонду. После этого умер. — Анна коснулась крышки, но не открыла её.

— А неофициально?

— Не знаю. Поэтому я здесь.

— Если его фраза признана нестабильной, она не имеет силы. Доля останется в наследственной массе.

— Нет. Система предложила восстановленную версию.

Она вывела документ. Сервис предлагал обычный «Смысловой итог» и более дорогую «Последнюю волю». За «эмоционально достоверное завещание» просили почти вдвое больше.

— Доплата за достоверное горе?

— За подтверждение, что состояние умершего соответствовало намерению.

— Раньше родственники спорили после смерти. Теперь спор оплачивается заранее.

— Я уже оплатила проверку, — сказала Анна и убрала документ.

— И что проверили?

— Что Павел испытывал нестабильность. Поэтому сервис вправе выбрать формулировку, наиболее близкую к его долгосрочным интересам.

— То есть к интересам тех, кто оплатил сервис.

— Оплатила я.

— Тогда зачем вам другой ответ?

— Потому что восстановленная фраза передаёт всё фонду. Фонд контролирует совет компании. Совет возглавляет человек, которого Павел собирался снять.

— А вы что теряете?

— Деньги.

— И возможность защитить его дочь, — добавила Анна.

«Вольск-Капитал» владел транспортными сетями Верхнего слоя. Дочь Павла от первого брака после семейного иска исчезла из открытых профилей.

— Ей девятнадцать, но фонд контролирует лечение и счета, — сказала Анна. — Получит долю — продлит опеку.

— Павел мог изменить это раньше.

— Мог. Он считал, что успеет.

Кирилл открыл контейнер. На прозрачной пластине хранился речевой слепок. Он связывал звук с движениями речевого аппарата и подсказками импланта. Иногда по нему удавалось восстановить намерение до коррекции.

На пластине мигала метка собственности. Считать её без разрешения было нельзя.

— Оригинал?

— Да.

— Семейный доступ не разрешает выносить сырец.

— Вы откажетесь?

Контейнер запечатали после смерти Павла. Семь часов назад Анна забрала его из сервиса. Для богатой вдовы она действовала быстро. Для человека, который боялся за девчонку, — нормально.

— Здесь не открою, — сказал он. — Нужен изолированный салон.

— У меня есть.

— Конечно.

Салон Анны находился двумя уровнями выше, в доме с проверкой речевого рейтинга. Вентиляция убирала запахи ещё до того, как они доходили до коридора.

На входе лифт запросил цель визита. Двери оставались открыты.

— Ремонт.

— Формулировка может создавать ощущение неисправности владельца помещения, — ответил лифт. — Выберите: консультация, сопровождение или улучшение.

— Ремонт.

— Техническая консультация по семейному устройству, — сказала Анна, приложив ладонь к панели.

— Благодарим за бережную формулировку, — сказал лифт и повёз их вверх.

— У вас так каждый раз?

— Обычно люди выбирают из предложенного.

— Поэтому и каждый раз.

Салон был комнатой без окон. У стены стоял мемориальный экран, рядом — кресло, считывавшее реакцию родственника на последние слова.

Кирилл поставил на стол свой блок. Корпус был старым, с настоящими разъёмами и ручными выключателями. Анна посмотрела на него с сомнением.

— Он безопасен?

— Нет. Поэтому он делает то, что я ему говорю.

Он отключил салон от внешней сети через панель управления. Экран сразу вывел предупреждение о потере поддержки. Анна подтвердила временное снижение качества услуг. Потом система потребовала объяснить причину. Кирилл выдернул оптический шнур.

— Теперь причина понятна.

Он вставил пластину в считыватель. Красная рамка собственности развернулась в замок. Анна приложила палец. Сканер не распознал палец из-за крови у ногтя. Она использовала другую руку.

На экране появилось больничное лицо Павла. Внизу шла строка: «Биологическое сопровождение завершится через сорок одну секунду».

— Это обязательно показывать?

Кирилл убрал изображение и оставил звук. Официальный слой был чистым. Павел говорил медленно, без одышки:

— Подтверждаю передачу принадлежащих мне активов в семейный фонд. Решение принято добровольно и соответствует моим долгосрочным интересам.

В конце прозвучал мягкий сигнал юридической фиксации. Анна стояла за спиной Кирилла, и её дыхание стало чаще.

— Это его голос, — сказала она.

— Голос его. Фраза пока ничья.

Кирилл увеличил участок перед первым словом. Имплант начал формировать согласие за семьсот миллисекунд до движения языка — слишком рано для обычного ротника. Система ждала, пока тело перестанет сопротивляться. В моторном слое Павел пытался говорить, но ротник уже выдавал готовый текст.

— Можно очистить?

— Можно испортить. Очистить попробуем потом.

Кирилл разделил сигнал на две части. В одной оставил работу импланта. Во второй усилил движение гортани, которое официальный фильтр отметил как «непроизвольный шум».

Сначала они услышали только воздух. Потом сложились два слова.

«Не надо».

— Ещё раз, — сказала Анна, опираясь ладонью о стол.

Кирилл повторил. Павел действительно пытался сказать «не надо» за мгновение до официального согласия. Ротник перехватил импульс и продолжил фразу от его имени.

— Этого хватит для суда?

— Суд спросит, понимал ли он смысл. Потом сервис покажет, что понимал. Нам нужен полный сырец.

Он снял юридическую дорожку и открыл слой, который обычные программы не выводили. Там хранились отброшенные попытки речи. Большинство состояло из обрывков. Павел несколько раз начинал одно слово, но имплант гасил движение языка.

Кирилл слушал в наушнике. На четвёртом повторе различил фразу и остановил запись.

— Что?

Он не ответил. Увеличил громкость и вывел звук на комнату.

Павел дышал тяжело. Официальный голос в это время продолжал говорить о долгосрочных интересах. Под ним шёл сбитый шёпот:

— Это не мой рот.

Анна не двинулась. Кирилл запустил следующие две секунды.

— Сними его с меня.

Последнее слово оборвалось. После него прошёл короткий импульс, похожий на щелчок выключателя.

Кирилл вернул участок и проверил спектр. Сигнал находился не в звуке. Он шёл по служебному каналу ротника и был записан вместе с нервной реакцией.

— Вы это знаете?

— В гражданском «Язычке» такого нет.

— А где есть?

— В закрытых моделях. Их используют в корпоративных испытаниях и служебных контурах.

— Павел ставил обычное обновление.

— Обычное обновление не должно выдавать такую команду.

— Какую команду? — спросила Анна, наклоняясь к экрану.

— Пока не знаю.

Пятнадцать лет назад похожим импульсом закрывали спор между двумя речевыми моделями. Сигнал выбирал одну версию и помечал остальные как шум. Тогда его использовали только в лаборатории. Кирилл сам предлагал не выпускать этот контур наружу.

На миг ему показалось, что под шёпотом Павла есть ещё один голос. Женский. Он вернул запись, но услышал только дыхание и служебный импульс.

Лена иногда произносила его имя именно так — сначала почти без звука, потом с нажимом на второй слог. Память подставляла знакомое в любой шум. После её смерти Кирилл научился не доверять первому совпадению.

— Мне нужна копия, — сказала Анна.

— Вам нужна дочь Павла в безопасном месте.

— Она сейчас в клинике фонда.

— Тогда копия вам не поможет.

— Без копии я даже не докажу, зачем хочу её забрать.

Кирилл создал новый файл и выбрал локальный носитель. Блок запросил имя. Он ввёл: «Вольский_сырец_1». Экран погас, а через секунду появилось уведомление:

«Получен запрос владельца данных. Материал подлежит удалению как эмоционально опасная версия события».

— Я ничего не отправляла.

— Команда уже находилась внутри контейнера.

Кирилл отключил беспроводной модуль. Запрос остался. Значит, она успела активироваться до разрыва связи. Он нажал отмену.

«Отказ может причинить владельцу данных дополнительное горе. Подтвердите квалификацию».

Кирилл снял крышку блока и выдернул модуль проверки лицензии. Салон включил свет ярче.

— Несанкционированное вмешательство повышает риск ошибочной памяти, — сообщил голос из стены. — Для защиты пользователя материал будет безопасно завершён.

На экране побежала полоса удаления. Кирилл ухватил оптический шнур контейнера и вырвал его вместе с разъёмом. Полоса не остановилась.

— Питание, — сказал он. — Где общий узел?

Анна показала на панель у двери. Кирилл открыл её инструментом. Внутри не было обычного выключателя. Салон питался от домашней медицинской линии, которую нельзя отключать без вызова оператора.

— Кирилл, там аппаратура дома.

— Сейчас аппаратура дома стирает свидетельство.

Он нашёл кабель мемориального экрана и перекусил его кусачками. Свет в комнате остался, но голос стены замолчал. Полоса удаления дошла до восьмидесяти двух процентов и остановилась. На локальном носителе сохранилось одиннадцать секунд записи.

— Этого мало, — сказала Анна.

— Это больше, чем они хотели оставить.

Файл мигнул. Его имя исчезло. Вместо букв появился голосовой ярлык. Динамик блока включился сам.

— Решение принято добровольно, — произнёс голос Павла.

Кирилл не касался воспроизведения. Ярлык изменился ещё раз.

— Согласие подтверждено окончательно, — сказал Павел.

Анна отступила от стола. Кирилл вынул локальный носитель. Динамик замолчал. На маленькой пластине осталась копия шёпота и корпоративного сигнала. Он упаковал её в старый металлический футляр, который не умел подключаться к сети.

— Храните футляр там, где нет сети, — сказал он.

— Даже не в автомобиле?

— Особенно не в автомобиле. Подальше от всего, что умеет заботиться о вас без вопроса.

— Сколько? — спросила Анна, забирая футляр.

Кирилл назвал сумму. Она перевела вдвое больше.

— За срочность.

— За риск.

— Разница важна?

— Для того, кто потом будет объяснять, почему я полез в чужой слепок.

— Вы поможете забрать дочь Павла? — спросила Анна у двери.

— Сначала спрячьте запись.

— Это отказ?

— Это порядок действий.

— Вы так и не сказали «нет».

Кирилл посмотрел на неё. Анна ждала ответа. Он мог произнести слово сам. Ротник не мешал, штрафа не было. Всё равно не произнёс.

— Позвоните через час, — сказал он.

До мастерской он добрался за двадцать минут. По дороге дважды проверил свой блок. Одиннадцать секунд оставались на месте. Имя файла больше не менялось.

У двери мастерской горел знак «Благоречи». Белый круг, внутри которого две речевые линии сходились в одну. Раньше знака не было. Под ним появилось уведомление:

«В целях пользовательского благополучия помещение включено в профилактическую проверку речевого оборудования. Просим сохранить естественное спокойствие. Проверка не означает наличия нарушения».

Кирилл не вошёл. Остановился в коридоре и открыл профиль Анны. Система ответила, что доступ временно ограничен по просьбе владельца. Он попробовал семейный ключ, который остался в контейнере. Ключ больше не существовал.

На личный канал пришёл звонок. Анна сидела в машине. За её спиной двигались светлые стены транспортного тоннеля. Металлического футляра в руках не было.

— Где запись? — спросил Кирилл.

Она посмотрела прямо в камеру. Лицо Анны оставалось неестественно спокойным, хотя меньше часа назад она слушала шёпот мёртвого мужа.

— Простите, — сказала Анна. — Вы ошиблись номером.

— Анна, не говорите через пакет. Коснитесь языком левого зуба и помолчите.

— Наш разговор может создавать ложное ощущение знакомства, — произнесла она. — Рекомендую завершить контакт.

— Вы были у меня утром.

— Я никогда у вас не была, — сказала Анна с безупречно вежливой улыбкой.