Вика Харгривз Между строк

— Вы... — Лив наконец нашла голос, но он сорвался на писк. — Вы вместе?! Мой брат и моя лучшая подруга?! За моей спиной?! В тот самый день, когда я оставила вас в кафе, потому что мама просила гребанную выкройку?!

— Лив, прости, — Агата наконец обрела дар речи, чувствуя, как краснеют даже уши. — Это вышло так внезапно. Мы просто гуляли, и...

— И он признался тебе в любви под фонарем, пока лил дождь? — перебила её Лив, её шок начал стремительно сменяться чем-то другим. Она медленно встала с оттоманки, обходя их вокруг, словно экспонаты в музее.

Она остановилась перед Яном, скрестив руки на груди и прищурившись. Ян выдержал её взгляд, слегка приподняв бровь, но не выпуская Агату из объятий, положив ей свою голову на ее макушку.

— Знаете что? — торжественно начала Лив, и уголки её губ начали предательски дрогнуть. — Я в шоке. Я просто в диком шоке. Вы могли бы меня предупредить. Вы могли бы дать мне сердечные капли.

Она сделала паузу, её взгляд упал на то, как Ян бережно, почти незаметно большим пальцем поглаживает талию Агаты, и как сама Агата смотрит на него — так, как Лив никогда раньше не видела, чтобы смотрела её застенчивая подруга.

Внезапно Лив, рассмеялась. Это был громкий, искренний смех, который эхом разнесся по квартире, наполненной книгами.

— Но знаете, что я вам скажу? — Лив подошла к Яну и по-братски хлопнула его по плечу, а затем крепко обняла Агату. — Ян, я всегда подозревала, что ты не дурак. Но чтобы настолько не дурак... Агата — лучшее, что есть в этом доме. Она умная, красивая, и у неё отличная коллекция литературы. Если ты думал, что я буду против, то ты сильно ошибаешься. Но ты, братец, большой молодец. Наконец-то возмужал. Я уж думала, ты так и останешься жить в своих чертежах.

Ян тихо рассмеялся, освобождая одну руку, чтобы растрепать сестре волосы.

— Спасибо, Лив. Я старался. Хотя, признаться, мне пришлось ждать, пока эта упрямица перестанет прятаться от меня целых три года.

— Три года?! — Лив снова округлила глаза, переводя взгляд на Агату. — Агата! Ты три года была в него влюблена и молчала?! Пока я сводила вас в кафе, пока я оставляла вас наедине?! Боже, я гений сватания, я даже не осознавала этого!

— Лив, ты ушла помочь матери, а не помочь нам! — возмутилась Агата, пряча горящее лицо у брата на плече, от чего Ян лишь довольного хмыкнул.

— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась подруга, подбирая с пола книгу и стряхивая с неё невидимые пылинки. — Это была судьба. Или, как вы, книжные черви, говорите, сюжетный поворот. Так, ну всё, я пошла, оставлю вас наедине. Но завтра вы оба идете со мной на ужин, и ты, Ян, подробно расскажешь, как именно ты понял, что наша Агата — та самая. А то я, кажется, пропустила начало этого сериала.

Лив, подмигнула им, схватила свою сумку и, насвистывая какую-то мелодию, выпорхнула из своей же квартиры, оставив их в тишине.

Агата посмотрела на закрывшуюся дверь, а затем перевела взгляд на Яна.

— Кажется, нас благословили, — тихо произнесла она, и в её глазах плясали счастливые искорки.

— Кажется, — Ян наклонился, касаясь её лба своим. — И знаешь что? Это только начало.

Спустя месяц тот самый вечер с признанием и шоком Лив казался милым воспоминанием, с которого началась их новая, невероятно счастливая реальность. Теперь, в мягком золотистом свете закатного солнца, центральный парк города утопал в тепле осеннего времени. Воздух пах нагретой хвоей, листьями деревьев и запахом свободы.

Агата сидела на деревянных перилах у небольшой аллеи, болтая ногами в белых кедах. В руках она держала потрепанный томик Брэдбери, но читать было совершенно невозможно, потому что её парень, Ян, уже пятую минуту кружил вокруг неё с включенной камерой телефона, снимая их глупые, но такие милые видосы, которые они потом пересматривали вечерами, смеясь до слез. Их история, начавшаяся с разбитого сердца и детской обиды, оказалась самым увлекательным романом, который Агата когда-либо читала. И в этом романе, наконец-то, был самый счастливый хэппи-энд.

Они шли по главной аллее парка, и Агата чувствовала, как каждый шаг отдаётся в груди тихим, ровным счастьем — тем самым, которое не кричит, а просто живёт где-то под рёбрами, тёплое и надёжное, как свет настольной лампы поздним вечером.

Ян шёл рядом, чуть впереди, и его пальцы были переплетены с её. Его ладонь — тёплая, чуть шершавая от работы с карандашом и линейкой, с коротко остриженными ногтями — обнимала её кисть так уверенно и естественно, будто они держались за руки не первый месяц, а целую вечность.

— Ты опять думаешь о чём-то книжном, — не оборачиваясь, констатировал Ян. Его голос был ленивым, расслабленным, с той самой хрипотцой, которая появлялась, когда он был совершенно счастлив.

— Я думаю о том, — Агата легонько пнула носком белого кеда упавший каштан, — что в любом романе, который я читала, героиня на этом этапе уже должна была споткнуться, упасть в объятия героя и произнести что-то невероятно пафосное. А я просто иду и хочу мороженое.

Ян рассмеялся — тем самым низким, бархатным смехом, от которого у неё каждый раз мурашки бежали по предплечьям. Он остановился, повернулся к ней и, не разжимая рук, чуть наклонился, заглядывая в глаза.

— Мороженое будет. Но сначала — прогулка. У меня есть план.

— У тебя всегда есть план, — фыркнула она, но беззлобно.

— Оскорбительно, — он прижал руку к груди, изображая раненое достоинство, но глаза его смеялись. — Я предпочитаю слово «проект». И да, сегодняшний вечер — это проект.

— И без единой книги в радиусе поражения? — подхватила Агата, вскидывая бровь.

— Книга будет, — он мягко коснулся кончиком пальца её носа. — Одна. Та, что ты сейчас читаешь. Но она подождёт. А пока — ты, я и три километра парковых дорожек.

Они двинулись дальше, свернув с главной аллеи на узкую тропинку, утопающую в зарослях сирени и жасмина. Здесь было тише. Шум города — гудки машин, обрывки музыки из летних террас, крики детей у фонтана — отступил, сменившись стрекотом цикад, шелестом листвы и далёким, мерным плеском воды где-то за живой изгородью.

Агата шла и чувствовала, как плечи, которые она неосознанно держала напряжёнными весь день, медленно опускаются. Рядом с Яном не нужно было ничего доказывать. Не нужно было быть «спонтанной и живой», как требовал Денис. Не нужно было притворяться, что ей интересны вечеринки, коктейли и пустые разговоры ни о чём. Она могла просто быть собой — девушкой, которая вчера до трёх ночи читала Брэдбери и плакала над рассказом про одуванчиковое вино, а утром полчаса выбирала, какое платье надеть, чтобы выглядеть «элегантно, но не слишком».

— О чём задумалась? — Ян чуть сжал её пальцы, возвращая в реальность.

— О том, что месяц назад я сидела на диване и ревела из-за того, что какой-то идиот назвал меня занудой, — честно ответила она. — А сейчас я иду по парку с самым красивым мужчиной, которого когда-либо видела, и мне хочется мороженое. Контраст, знаешь ли, кинематографический.

Ян остановился. Резко, так что Агата по инерции шагнула вперёд и уткнулась ему в грудь. Он обхватил её лицо ладонями — большими, тёплыми, пахнущими кофе и чем-то древесным, — и посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был серьёзным, почти строгим, но на дне зрачков плясали те самые тёплые, золотистые искры.

— Повтори, что ты сказала. Первое предложение.

— Что я сидела и ревела? — растерялась Агата.

— Нет. Дальше. «Самый красивый мужчина».

Она почувствовала, как жар разливается от шеи к щекам, к кончикам ушей. Попыталась отвести взгляд, но его пальцы мягко, но настойчиво вернули её лицо к себе.

Агата подняла подбородок, глядя на него снизу вверх. Солнце било ему в спину, и его тёмные волосы светились по краям, как нимб. Тени от листвы ложились на его скулы, на переносицу, на чуть приоткрытые губы. Он был красив. Не той глянцевой, холодной красотой, которую показывают в журналах, а живой, тёплой, настоящей. С морщинками у глаз, которые появлялись, когда он смеялся. С маленькой родинкой на шее, которую она любила целовать. С тем, как он чуть прищуривался, глядя на неё, будто видел насквозь каждую мысль.

— Ты красивый, как главный герой книги, которую я не хочу заканчивать, — тихо сказала она.

Ян замер. А потом наклонился и поцеловал её — коротко, нежно, в самый кончик носа. Потом в лоб. Потом в висок. А потом в губы — мягко, не торопясь, смакуя, как смакуют первый глоток горячего чая морозным вечером. Агата прикрыла глаза, обвивая его шею руками, и на секунду весь парк исчез. Остались только его губы, его дыхание на её щеке, запах сандала и кофе, и тёплая ладонь на её талии.

Когда они отстранились, Ян хрипло произнёс:

— Мороженое. Срочно. Иначе я сейчас брошу все планы и поцелую тебя ещё раз. А у нас ещё колесо обозрения.

Агата моргнула.

— Какое колесо обозрения?

— То самое, — он кивнул куда-то вперёд, за деревья. — Которое видно с любого конца парка. Которое ты, по словам Лив, хотела посетить ещё в пятнадцать лет, но так и не собралась. Считай, что я закрываю твой гештальт.

— Ян, мне восемнадцать, а не пять. Я не...

— Агата, — перебил он мягко, — я видел, как ты вчера полчаса гуглила «самые высокие колёса обозрения в мире».

Она открыла рот, закрыла. Снова открыла.

— Это было... исследовательское любопытство.

— Конечно, — он рассмеялся, переплетая их пальцы снова. — Пойдём, исследовательница. Фисташковое или клубничное?

Мороженое они ели, сидя на нагретой солнцем скамейке у небольшого пруда. Агата — фисташковое, в вафельном рожке, которое таяло быстрее, чем она успевала его слизывать, и Ян то и дело стирал салфеткой зелёные капли с её подбородка, комментируя: «Эстетичный кадр не удался, интеллектуальный вайб уничтожен фисташками». Она в ответ мазнула его по носу клубничным и рассмеялась, когда он с притворным ужасом отшатнулся, а потом всё-таки облизал палец.

Потом они кормили уток на пруду. Агата бросала кусочки булки, а Ян снимал это на телефон, комментируя за кадром голосом документалиста: «В естественной среде обитания замечена редкая особь — книжная девушка в мятном платье, пытающаяся установить дипломатические отношения с водоплавающими. Внимание, утка проявляет интерес. Переговоры прошли успешно». Агата кинула в него кусочком хлеба, но он увернулся, не переставая снимать.

Они прошли мимо летней эстрады, где какой-то уличный музыкант играл на гитаре старую мелодию. Агата невольно замедлила шаг, и Ян, заметив это, остановился.

— Нравится?

— Очень, — она прислушалась, закрывая глаза. — Это... кажется, что-то из шестидесятых.

Ян молча достал из кармана телефон, что-то набрал и протянул ей наушник. Из динамика полилась та же мелодия — мягкая, обволакивающая, с лёгким потрескиванием винила.

— Нашёл, — просто сказал он. — Чтобы не только у пруда.

Она взяла наушник, их пальцы на секунду соприкоснулись, и Агата почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое, тягучее, как мёд. Они пошли дальше, деля один наушник на двоих, и музыка заполняла тишину между ними, делая каждый шаг чуть более значимым, чуть более кинематографичным.

Они миновали детскую площадку, где Ян вдруг остановился у старого деревянного лабиринта и задумчиво провёл ладонью по шершавым доскам.

— Знаешь, я в детстве мечтал построить что-то такое, — сказал он, глядя на конструкцию. — Не дом, не мост. А лабиринт. Чтобы люди заходили и не хотели выходить. Чтобы внутри были скамейки, фонари, может, маленькая библиотека. Место, где можно потеряться и не бояться.

Агата посмотрела на него — на то, как он чуть прищурился, разглядывая доски, как его пальцы непроизвольно чертили в воздухе линии и углы, будто он уже видел на месте старого лабиринта что-то новое, своё.

— Ты построишь, — тихо сказала она. — Я верю.

Он повернулся, и его взгляд смягчился до невозможности.

— Ты всегда так говоришь. Будто это уже решённый факт.

— Потому что это решённый факт, — она пожала плечами, будто это было очевиднее законов термодинамики. — Ты же Ян. Ты строишь. Это твоя суть.

Он долго смотрел на неё. А потом обнял — крепко, обеими руками, прижимая к себе так, что она уткнулась носом в его грудь, в тёплую льняную рубашку, пахнущую солнцем и его парфюмом. Его подбородок лёг на её макушку, и она услышала, как он тихо, в самые волосы, произнёс:

— Спасибо, Агата. За то, что веришь. Даже когда я сам сомневаюсь.

Она обняла его в ответ, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и сильно под тонкой тканью. И подумала, что вот это — настоящее. Не книжное, не выдуманное. Живое, тёплое, пахнущее мороженым и летней пылью.

Колесо обозрения они увидели издалека — огромное, с белыми спицами и красными кабинками, медленно вращающееся на фоне золотеющего неба. Вокруг толпились семьи с детьми, парочки, компании подростков с сахарной ватой. Пахло карамелью, жареными орехами и нагретым металлом.

Агата остановилась в нескольких метрах от кассы и вдруг почувствовала, как внутри шевельнулось что-то давно забытое. Ей пятнадцать. Лив тащит её за руку: «Агат, ну давай, один разок, я боюсь одна!» А она стоит у подножия и мотает головой: «Нет, Лив, я боюсь высоты. И вообще, у меня ещё физика не сделана». И они уходят. И колесо остаётся позади, неслучившееся, недожитое.

— Эй, — Ян мягко коснулся её локтя, возвращая в настоящее. — Ты в порядке? Ты вдруг замерла.

— Я просто... — Агата сглотнула. — Я тут ни разу не была. В пятнадцать лет Лив звала, а я отказалась. Сказала, что боюсь. А потом... потом уже не было повода. Не с кем было.

Ян посмотрел на неё. Без жалости, без снисхождения. Просто внимательно, как смотрят на хрупкую, ценную вещь, которую хочется беречь.

— Значит, сейчас будет первый раз, — сказал он просто. — Со мной. И ты не обязана быть храброй. Если станет страшно — я буду рядом. А если захочешь выйти на середине — мы выйдем. Без вопросов.

Агата почувствовала, как ком в горле рассасывается, уступая место чему-то светлому. Она кивнула.

— Я хочу. С тобой.

Они купили билеты — две кабинки, потому что Ян настоял: «Если ты будешь бояться, я хочу держать тебя за обе руки, а не сидеть напротив». Агата закатила глаза, но не стала спорить.

Кабинка оказалась тесной, но уютной — две скамейки друг напротив друга, обитые потёртым дерматином, маленькое окошко с мутноватым стеклом и скрипучая дверца. Ян сел первым, протягивая ей руку. Агата вложила ладонь в его и шагнула внутрь, чувствуя, как пол качнулся под ногами.

— Всё хорошо? — он сразу сжал её пальцы.

— Всё хорошо, — выдохнула она, садясь напротив. Её колени почти касались его коленей. В тесном пространстве кабинки он был очень близко — так близко, что она видела каждую ресницу, каждую веснушку на переносице, крошечный шрам над бровью, который он получил, упав с велосипеда в двенадцать лет.

Дверца захлопнулась, и колесо дрогнуло. Агата невольно вцепилась в сиденье.

— Эй, — Ян подался вперёд, накрывая её руки своими. — Смотри на меня. Не вниз. На меня.

Она подняла глаза. Его взгляд был спокойным, уверенным, тёплым. Как якорь. Как точка опоры в задаче по физике, которую он когда-то рисовал на салфетках.

— Помнишь, ты мне объяснял центростремительное ускорение? — вдруг спросила она, и голос дрогнул, но уже не от страха.

— Помню, — он улыбнулся. — Ты тогда сказала, что это «бессмысленная пытка цифрами».

— А ты сказал, что это просто мир держит тебя за руку, чтобы ты не улетела, — Агата невольно улыбнулась в ответ. — Что колесо — это не падение, а объятие. Что центр всегда рядом, даже если ты на самом краю.

Ян замер. Его пальцы чуть крепче сжали её ладони.

— Ты помнишь, — тихо произнёс он. Не вопрос. Утверждение.

— Я всё помню, — прошептала Агата. — Каждую задачу. Каждую салфетку. Каждый раз, когда ты говорил: «Смотри, Агата, это не сложно. Просто представь, что сила — это чья-то рука». Я помню всё.

Колесо медленно поднималось. Кабинка качнулась, скрипнула, и пол внизу начал отдаляться. Агата почувствовала, как желудок сжался, и невольно сжала пальцы Яна до побеления костяшек.

— Я здесь, — тут же сказал он. Его голос был ровным, спокойным, как будто они не висели в двадцати метрах над землёй, а сидели на кухне за чаем. — Дыши. Вдох. Выдох. Смотри на меня.

Она вдохнула. Выдохнула. Посмотрела. Его глаза были прямо перед ней — тёмные, тёплые, бесконечно терпеливые. И страх отступил. Не исчез полностью, но перестал быть главным. Потому что главным был он. Его руки, его голос, его запах.

Колесо поднималось. Медленно, величественно, с лёгким поскрипыванием металла. За стеклом кабинки город раскрывался, как книга — страница за страницей. Внизу остались крыши аттракционов, крошечные фигурки людей, зелёные кроны деревьев, похожие сверху на брокколи. Дальше — крыши домов, серебристая лента реки, шпиль собора, тонущий в закатном золоте. Небо было огромным, бескрайним, розово-оранжевым, с первыми бледными звёздами, проступающими на самом краю горизонта.

Агата смотрела вниз и чувствовала, как страх окончательно растворяется, уступая место восхищению. Город лежал перед ней, как раскрытая ладонь. Маленький, хрупкий, живой. Она видела парк, из которого они пришли, — тёмное пятно зелени с серебристыми нитками аллей. Видела пруд, в котором кормили уток. Видела далёкую крышу её дома, где на полках стояли сотни книг и где месяц назад она плакала из-за чужой жестокости.

— Красиво, — выдохнула она, не отрывая взгляда от горизонта.

— Красиво, — эхом отозвался Ян. Но она почувствовала, что он смотрит не на город. На неё.

Она повернулась. Он сидел, чуть подавшись вперёд, и смотрел на неё с тем самым выражением, которое она видела в его глазах уже месяц — с нежностью, с восхищением, с тихой, глубокой благодарностью. Солнечный свет лился через стекло кабинки, окрашивая его лицо в тёплый янтарь, и в его тёмных волосах путались золотые нити.

— Что? — смущённо спросила она.

— Ничего, — он покачал головой, улыбаясь. — Просто... я три года смотрел на тебя издалека. Через стол на кухне. Через экран телефона, когда ты не отвечала на сообщения. Через фотографии в альбоме Лив. А сейчас ты здесь. Рядом. На высоте птичьего полёта. И ты не прячешься.

Агата почувствовала, как к горлу подступает знакомый ком. Но это были не слёзы обиды. Это было что-то другое — огромное, светлое, распирающее изнутри.

— Я больше не хочу прятаться, — сказала она. И голос не дрогнул. — Я три года пряталась. Хватит.

Колесо достигло верхней точки. Кабинка замерла, и мир вокруг стал бесконечным. Город лежал внизу, как на ладони. Небо было так близко, что, казалось, протяни руку — и коснёшься облаков. Ветер на высоте был прохладным, живым, он трепал волосы Агаты и забирался под воротник её платья, но ей не было холодно. Потому что Ян был рядом.

Он пересел на её сторону скамейки — тесно, колено к колену, плечо к плечу. Обнял её за плечи, притягивая к себе, и она уткнулась головой в его шею, чувствуя губами пульсацию жилки, тёплую кожу, запах его парфюма.

— Знаешь, о чём я думаю? — тихо сказал он, касаясь губами её макушки.

— О чём?

— О том, что в пятнадцать лет ты не пошла на колесо, потому что боялась. А сейчас ты здесь, потому что доверяешь. И это... это лучшее, что ты мне когда-либо дарила.

Агата подняла голову. Посмотрела на него. Его лицо было совсем близко — в полуметре, в тридцати сантиметрах, в одном вздохе. Она видела, как закатный свет играет в его зрачках, как чуть подрагивают ресницы, как на губах залегла мягкая, чуть растерянная улыбка.

Она потянулась к нему сама. Не торопясь. Не для камеры. Не для кого-то. Для себя. Для него. Для тех трёх лет, когда она смотрела на него из-за учебника и боялась поднять глаза. Для всех вечеров, когда она засыпала, думая о нём, и просыпалась, стыдясь этих мыслей. Для того момента в кафе, когда он перехватил её руку и притянул к себе, и мир перевернулся.

Её губы коснулись его — легко, невесомо, как касаются страниц книги, которую боишься помять. Он замер на секунду, а потом ответил — мягко, медленно, обнимая её лицо ладонями. Его пальцы зарылись в её волосы, на затылок, и поцелуй стал глубже, теплее, увереннее. Агата обвила его шею руками, чувствуя, как колесо покачивается под ними, как ветер треплет ткань его рубашки, как внизу, в тридцати метрах, живёт своей жизнью чужой город, а здесь, в этой тесной кабинке, существует только их маленький, замкнутый мир.

Когда они отстранились, Агата дышала тяжело, и её губы горели. Ян смотрел на неё, и в его глазах было столько нежности, что ей захотелось заплакать. Но не от боли. От полноты. От того, что в груди стало слишком много счастья и оно рвалось наружу.

— Я люблю тебя, — сказала она. Тихо. Просто. Без пафоса и книжных метафор. Просто три слова, которые она боялась произнести три года.

Ян закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. А когда открыл — они блестели.

— Три года, Агата, — его голос был хриплым, надломленным. — Три года я ждал, чтобы услышать это от тебя. Не в шутку. Не в переписке. А вот так. В глаза. На высоте птичьего полёта.

— Ну, ты же архитектор, — она шмыгнула носом, улыбаясь сквозь влажные ресницы. — Ты любишь, когда всё по плану. Фундамент, стены, крыша. Вот. Крыша. Самая верхняя точка.

Он рассмеялся. Тихо, с облегчением, прижимая её к себе так крепко, что она почувствовала каждый удар его сердца.

— Самая верхняя точка, — повторил он. — Да. Мне нравится.

Колесо дрогнуло и начало медленно опускаться. Кабинка качнулась, и Агата невольно вцепилась в его руку, но страха уже не было. Была только лёгкая, щекотная невесомость и тепло его ладони.

Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели, как город поднимается навстречу. Как приближаются кроны деревьев, крыши, фигурки людей. Как солнце садится за горизонт, оставляя на небе длинные мазки алого и лилового. Как загораются первые фонари вдоль аллей, превращая парк в светящуюся сказку.

Колесо остановилось. Дверца кабинки скрипнула, впуская внутрь тёплый августовский воздух, пахнущий карамелью и нагретым асфальтом. Ян первым шагнул наружу, оборачиваясь и протягивая ей руку. Агата вложила ладонь в его и шагнула на твёрдую землю, чувствуя, как ноги чуть подкашиваются — не от высоты, а от счастья.

— Ну как? — спросил он, обнимая её за талию. — Стоило того?

Агата посмотрела на колесо — огромное, белое, медленно вращающееся на фоне потемневшего неба. На огоньки, загорающиеся вдоль его спиц. На далёкую точку на самом верху, где пятнадцать минут назад она перестала бояться.

— Стоило, — сказала она. — Каждого дня ожидания.

Он поцеловал её в висок. И они пошли дальше по аллее, навстречу зажигающимся фонарям, навстречу вечеру, навстречу всему, что было впереди. Рука в руке. Без страха. Без книг, за которыми можно спрятаться. Без трёх лет молчания.

Просто они. Просто вместе. Просто живые и настоящие, как самая лучшая, самая честная история, которую Агата когда-либо читала.

И она знала — нет, чувствовала каждой клеточкой, — что эта история не закончится. Что впереди ещё сотни страниц. Ещё тысячи прогулок, поцелуев, споров о том, кто сегодня моет посуду, и тихих вечеров, когда он будет чертить, а она — читать, сидя рядом, на одном диване, касаясь его плечом.

И это было лучше любой книги. Лучше любого выдуманного мира. Потому что это было их.

Двенадцать лет рядом

Lola Albright — A Man, a Man, a Man

— Черт! Я так хочу поехать на Финский, а пока, увы, не могу, — жаловалась Арина, нервно расхаживая по своей комнате. Телефон был включен на громкую связь, и оттуда доносилось шуршание спортивной сумки.

— Ну что могу сказать... топай пешком, — раздался язвительный голос Ильи. — Шаги — полезное дело, кардионагрузка.

— Сволочь ты, Илюшенька, — Арина упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. — У меня тут самое настоящее женское горе, мечта разбивается о суровую реальность, а ты тут эгоиста строишь!