Вероника Стужина Когда рушится все

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вика взглянула на календарь и приятно удивилась, обнаружив, что остаток дня свободен от встреч. Это чувствовалось как маленькая роскошь, особенно с учетом того, что новая должность сделает такие незапланированные промежутки редкой удачей. Без особой цели она взяла телефон и написала Марку.

«Привет! Свободен на обед? Могу заехать за тобой :)»

Она подождала несколько минут в ожидании быстрого ответа. Но телефон молчал, и она, махнув рукой, решила поехать в любом случае. У входа ее поприветствовали несколько коллег Марка — люди, которых она видела пару раз на корпоративах. Она улыбнулась им и помахала, направляясь к его кабинету, но что-то было… не так. Она заметила, как пара сотрудников переглянулась — мельком, но заметно, — будто ее появление было неожиданным или даже неуместным.

«О, Вика!» — окликнула ее одна из коллег Марка — Милена, кажется, — и голос ее прозвучал чересчур бодро. «Не ожидала тебя здесь увидеть!»

Вика улыбнулась.
— Да, я сама недавно решила. Хотела сделать Марку сюрприз, пригласить на обед, раз выдалось свободное время.

Глаза Милены слегка расширились, и ее улыбка на мгновение дрогнула, прежде чем вернуться на место.
— О! Эм-м… Ну, думаю, он, возможно… сейчас отсутствует.

— Отсутствует? — нахмурилась Вика, снова взглянув на телефон, на котором по-прежнему не было ответа.

Мимо проходил другой коллега, Тим. Он быстренько взглянул на Милену и вступил в разговор.
— Да, кажется, он говорил, что у него сегодня обед с клиентом. Сами понимаете, эти встречи могут затянуться, — добавил Тим с нервным смешком.

У Вики все внутри похолодело, но она постаралась не подавать виду.
— Правда? Он ничего не говорил про обед. Ладно, в другой раз тогда.

Когда она уже уходила, другой знакомый коллега, Данил, приблизился к ней с неуверенной улыбкой.
— Привет, Вика. К Марку? — спросил он, оглядываясь, словно проверяя, не подслушивает ли кто.

— Да, — ответила она, и улыбка ее стала натянутой. — Хотела сделать сюрприз, пригласить на обед, но, видимо, он занят.

— Занят? А… ну, да, он, возможно, на выезде, вообще-то, — запинаясь, проговорил Данил, теребя телефон. — Ну, знаешь, в связи с новым проектом, все такое…

У Вики в голове все перепуталось. Выезд? Обед с клиентом? Она окинула взглядом помещение, заметив беспокойные взгляды нескольких коллег Марка. Словно никто точно не знал, что ей сказать, или, что хуже, — они пытались что-то скрыть.

Она глубоко вздохнула, крепко сжимая телефон в руке.
— Ясно. Спасибо, Данил. Я тогда… я тогда пойду.

Он ответил ей сочувствующей улыбкой, но во взгляде его читалось нечто похожее на жалость, прежде чем он развернулся и ушел. Вика вышла к своей машине, и сердце ее бешено колотилось. Внутри нарастал ком подозрения и страха.

Она снова взглянула на телефон, просто надеясь на какой-нибудь ответ. Но экран оставался темным, и эта тишина давила тяжелее, чем она могла предположить.

Чувство вины сковало ее изнутри. Она чувствовала себя ужасным человеком уже за то, что испытывала эти подозрения, что сомневалась в нем после стольких лет вместе. Вика взглянула на заставку телефона — солнечное фото их семьи на море: Марк с рукой вокруг нее, Лев, ухмыляющийся с ракушкой в руке, и София, заливающаяся смехом, а на заднем плане сверкают волны. С дрожащим дыханием она разблокировала телефон, открыла приложение и, на мгновение задержав палец, тапнула по экрану, чтобы открыть местоположение Марка.

Марк всегда был таким… правильным. Тем парнем, который не ленился помочь соседям расчистить снег зимой, тем отцом, который засиживался до полуночи, с заботой и тщанием собирая детские подарки. Он был ее человеком. Он хороший человек, хороший отец, думала Вика. Я должна быть последним человеком, который станет в нем сомневаться.

Но когда она снова взглянула на телефон, на эту маленькую мигающую точку на карте, которая вела ее не на бизнес-ланч и не на выездной объект, а в отель, тревога вгрызалась глубже.

Я веду себя как дура, сказала она себе, выходя из машины у отеля и сжимая телефон в руке. Это же Марк. Он не идеален, но он хороший человек. Он любит меня. Он никогда…

Внутренний голос замолк, когда она шагнула в холл отеля, и ее сердце заколотилось в груди, как дикий барабан. Марк снял здесь номер, и администраторша без колебаний вручила ей ключ-карту, когда Вика показала свой паспорт. Конечно, они были совладельцами программы лояльности, с которой был забронирован номер. Она ехала в лифте в полной тишине, и каждый звук, отмечающий новый этаж, мрачно напоминал, что она вот-вот совершит нечто необратимое.

Подойдя к номеру 812, она почти остановилась, почти развернулась. «Что я делаю?» — в отчаянии подумала она. Она вспомнила его доброту, его терпение, его руку на ее спине, то, как он прижимал ее к себе. Она подумала о его смехе, наполнявшем их дом, о его усталой улыбке, когда он наклонялся над кроватями детей, о тех мгновениях, что они делили глубокой ночью.

Стыд затопил ее, горячий и густой, скручивая все внутри. Все, подумала она, и горькое осознание накрыло ее с головой. Это дно моего самоуважения — подслушивать у дверей гостиничного номера.

Вика прижалась ухом к двери, затаив дыхание. Прохладная деревянная поверхность усиливала приглушенные звуки смеха и шепота изнутри.

Вика сжала кулаки. Она должна была увидеть это, узнать наверняка, даже если это разобьет ее вдребезги.

Сорви пластырь разом, сказала она себе, сглатывая ком в горле. Ее рука дрожала, когда она крепче сжала ручку двери, готовя себя к тому, что сейчас произойдет. Сделала глубокий, дрожащий вдох, провела ключ-картой и толкнула дверь.

То, что она увидела, было хуже любого кошмара. Каждая деталь — простыня, чужая рука на плече, его спина — врезалась в память, но сознание отказывалось это принимать. Взгляд Вики метнулся по сторонам, не желая воспринимать всю ужасающую картину целиком. Она заметила край белой простыни, спутанной у их ног, изгиб босой ступни на матрасе, отпечаток руки Марка на плече женщины, его пальцы лежали там с такой фамильярностью, что у Вики свело живот.

Ее взгляд упал на наполовину пустой стакан на тумбочке, на слабый след помады на его краю — красной помады, но не ее. Она зарегистрировала вспышку ювелирного изделия — изящную золотую цепочку, обвивавшую запястье женщины, сверкавшую при тусклом свете отеля. Рубашка Марка была накинута на спинку стула, ее воротник был небрежно помят так, как она никогда не видела, словно он не мог дождаться, чтобы ее снять.

Он входил в нее. Его тело двигалось в отвратительном ритме.
Его тяжелое дыхание было одновременно знакомым и чудовищным.

Она вцепилась в косяк, чтобы не упасть. Взгляд уперся в дурацкий цветочный ковер — такой яркий, нелепый, будто из другой жизни. Она чувствовала, будто парит вне собственного тела, наблюдая за всем со стороны, в то время как ее разум отвергал каждый обрывок сцены, даже когда она понимала, что уже никогда не сможет это забыть.

Во рту пересохло, в горле стоял ком, и когда она наконец попыталась заговорить, голос едва прорвался сквозь губы, слабый и дрожащий, словно шепот, застрявший в груди.

— Марк… — выдохнула она, ее голосок был так тих, что его поглотила атмосфера номера. Их движения не прекращались. Они продолжали, не замечая ее, будто она была невидимкой, будто ее мир не рушился прямо в этой комнате. Пульс рокотал у нее в ушах, заглушая все, кроме этого ужасного зрелища перед ней.

Она попробовала снова, и на этот раз слово вырвалось из ее губ громче, грубее, с надорванными краями.
— Марк!
Звук вышел надтреснутым и пустым, прозвучав в комнате со странной, неровной высотой, слишком громко, слишком обнаженно. Это была не злость — это было нечто сломанное, отчаянное и потерянное.

Они замерли, он резко поднял голову, их тела все еще были переплетены, когда они наконец осознали ее присутствие. На мгновение ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок. Комната поплыла, зрение помутнело по краям, но она не отводила взгляд от него, от человека, которого, как она думала, она знала, все еще находящегося внутри другой женщины, смотрящего на нее широко раскрытыми, ошеломленными глазами. У нее даже не было слов для той боли, что разрывала ее на части; она могла лишь стоять там, с ее голосом, все еще слабо звучавшим в воздухе, тем одним надломленным словом — Марк.

Вика застыла в дверном проеме, пока Марк отшатнулся, и на лице его смешались шок и страх. Для нее эта картина была жестокой, неприкрытой — ее муж, голый, выставленный напоказ, в презервативе, стоящий перед ней как незнакомец, застигнутый за самым пошлым действом. Это зрелище выглядело непристойно и мерзко, она отдала бы все, чтобы стереть его из памяти.

Марк шагнул к ней, прижимая к бедрам смятый край простыни. Сознание Вики металось, пытаясь примирить образ перед ней с тем мужчиной, которого она, как ей казалось, знала. Марк, олицетворявший для нее безопасность, любовь, все стабильное и надежное в ее жизни, теперь стоял перед ней как в кошмаре — обнаженный, отчаявшийся, лишенный того достоинства, в которое она верила столько лет.

— Вика, — произнес он, и его голос прорезал тяжелую тишину. Его лицо исказилось, и заостривший страх придал ему черту, которую она раньше не видела. Его голос был низким. — Что ты здесь делаешь?

Сердце ее колотилось в груди.
— Я хотела пообедать, — бессмысленно выпалила она.

— Пообедать? — повторил он, и в тоне его прозвучало почти обвинение, будто это она совершила нечто неподобающее. Он сделал шаг к ней, прижимая простыню к поясу, и нахмурил брови. — Тебе не следовало сюда приходить. Тебе здесь делать нечего.

Губы Вики приоткрылись, но слов не последовало. Его ответ казался сюрреалистичным, вонзающим нож еще глубже. Ни извинений, ни даже объяснений — лишь злость. Человек, которому она доверяла свою жизнь, стоял сейчас перед ней, обвиняя ее, словно это она сделала что-то не так.

Первоначальный шок рассеивался, сменяясь нарастающей яростью, что сжимала ее грудь и затуманивала зрение.
— Я твоя жена, Марк. Я должна быть там, где ты, а ты… тебя здесь быть не должно.

Он отвернулся, сжав зубы.
— Ты ничего не понимаешь, Вика. Это… это не про нас.

— Неужели? — язвительно рассмеявшись, сказала она. — Так про что же тогда, Марк? Объясни мне. Помоги понять, что значит застать своего мужа голым, трахающим другую женщину. — На последнем слове ее голос надломился.

Марк провел рукой по волосам, его глаза бегали по сторонам, словно выискивая выход.
— Это… сложно, — пробормотал он, и голос его гудел от раздражения. — Я не могу быть для тебя идеальным. Идеальный брак, идеальная семья, идеальный я.

— Я не просила тебя быть идеальным, — ее голос был чуть слышен, но боль, висевшая между ними, была тяжелой и неумолимой.

Она отступила на шаг, ухватившись за косяк двери, чтобы устоять, и каждая мышца ее тела кричала, чтобы она ушла, бежала без оглядки так быстро, как только может.

Но вместо этого она заставила себя встретиться с ним взглядом, держась за последние крупицы своей силы.
— Мне нужно было настоящее, Марк. Не идеальное. Я думала, у нас было настоящее.

Вика вышла из отеля в оцепенении, и полуденное солнце ударило ей в лицо ослепительным светом. Она чувствовала себя пустой, словно скорлупкой от самой себя, ее сознание металось в обрывках, которые она не могла сложить воедино.

Телефон завибрировал в ее руке, сообщения вспыхивали на экране, напоминая о письмах и встречах, на которых она должна была быть.

Она остановилась на краю тротуара, уставившись на телефон, и ее пальцы затряслись, когда она набрала короткое сообщение начальнику.

«Я плохо себя чувствую. Сегодня меня не будет».

Ответ пришел мгновенно: вежливое «Выздоравливай», принесло ей небольшое облегчение. С этим единственным сообщением напряжение в груди слегка ослабло, позволив ей снова дышать.

Она просто шла, и ритм ее шагов по асфальту возвращал ее к реальности так, как не мог ее разум. Улицы проплывали мимо размытым пятном, и она свернула в ближайший парк, отыскав скамейку, спрятанную под большим дубом. Она тяжело опустилась на нее, уперлась локтями в колени и закрыла лицо ладонями, пытаясь осмыслить все, что только что произошло.

Мир вокруг жил своей жизнью, не ведая ни о чем, — шелест листьев на ветру, отдаленный гул машин. Это было почти абсурдно — наблюдать, как жизнь идет своим чередом, словно ничего не изменилось, в то время как ее собственная жизнь рассыпалась на тысячи острых осколков.

У нее не было ни ответов, ни плана, ни малейшего понятия, как она встретится с Марком, когда вернется домой. Все, что у нее было, — этот один вечер, это небольшое пространство, чтобы дать боли улечься, чтобы оплакать жизнь, которую, как ей казалось, она знала.

Сидя там, Вика позволила слезам течь, больше не пытаясь держать себя в руках, больше не нуждаясь в том, чтобы притворяться сильной.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вике так и не удалось взять себя в руки по-настоящему, но у нее были обязанности. Ее дети ждали, и как бы разбита она ни была, она должна была быть для них рядом, притворяться, что все нормально.

Она промокнула глаза салфеткой, ее пальцы дрожали, и она взглянула на себя в зеркало заднего вида. Лицо было бледным, глаза покрасневшими и опухшими, но больше не было времени пытаться это исправить. Она сделала дрожащий вдох, заставляя себя принять нейтральное выражение лица, похоронить горе, пусть даже всего лишь на следующий час.

Подъехав к школе Левы, она несколько мгновений посидела в машине, сжимая руки на руле так крепко, что онемение стало чем-то, с чем она могла справиться. Когда он появился в дверях, и его лицо озарилось при виде нее, она натянула улыбку и слегка помахала ему рукой.

— Привет, родной, — позвала она, и голос прозвучал тверже, чем обычно.

— Привет, мам! — сказал он, забираясь в машину и с привычной легкостью пристегиваясь.
Она кивнула, с трудом сглотнув, и уставилась вперед, не в силах подолгу смотреть ему в глаза.

В детском саду она снова собралась с духом, сделав еще один глубокий вдох, прежде чем выйти. София подбежала к ней с широкой радостной улыбкой, протягивая свои маленькие ручки. Вика подхватила ее, прижавшись лицом к мягким волосам дочери, вдыхая ее утешительный запах, и на мгновение боль в груди отступила.

— Привет, мамуля! — пропищала София, обвивая ее шею ладошками. Вика тихо вздохнула, прижимая Софию чуть крепче, — тепло ее детей было словно бальзам для ее израненной души.

— Привет, лапуля, — прошептала она, и голос едва не дрогнул.

Пристегивая Софию в автокресле, она взглянула в зеркало заднего вида на Льва, его лицо все еще сияло от возбуждения, пока он взахлеб рассказывал о своих последних приключениях на перемене. Она поняла, что слушает его вполуха, улавливая лишь обрывки историй, но его голос был утешителен, он возвращал ее к реальности, вытягивая из водоворота горя и опустошенности, что наполнял ее день.

— Мам, а что на ужин? — с надеждой в голосе спросил он.
— Я подумала, может, возьмем что-нибудь вкусненькое, — сказала она, с усилием внося в голос бодрость. — Как думаешь? Пиццу?

— Пиццу! — подхватила София, поднимая маленькие кулачки.
Лев расплылся в улыбке.
— Да! Можно с сыром, чтобы много-много?
Вика рассмеялась, кивая.
— Конечно, с большим количеством сыра.

Голоса детей наполнили салон машины — и это простое, живое звучание стало глотком той нормальной жизни, по которой она истосковалась. Вика позволяла их болтовне окутывать себя, как теплым, привычным одеялом. Этого было достаточно, чтобы пережить поездку, чтобы дать ей хоть что-то, за что можно было держаться, даже пока ее сердце беззвучно разрывалось на части.

Вика разложила коробки с пиццей на кухонном столе, и запах расплавленного сыра и пепперони ударил в нос — знакомый аромат, который обычно приносил чувство уюта.

Дети обрадовались, бросившись к столу. Вика попыталась выдавить улыбку, сделать что угодно, чтобы сохранить видимость, чтобы ни одна ниточка ее распадающейся души не выдала ее. Но ее лицо казалось замороженным, движения — механическими, словно она действовала на автопилоте.

Дверь щелкнула, и у Вики в животе все сжалось. Марк шагнул на кухню, бесшовно влившись в свою роль отца, его тон был теплым, привычным, словно ничего не произошло.
— Привет, ребята! — позвал он, его голос гладкий и бодрый, до приторности нормальный.

Как он мог вести себя так непринужденно, будто она не видела его несколько часов назад голым, трахающим другую женщину? Острая, крутящая боль распустилась в груди Вики, словно ее сердце разрывалось изнутри. Она сжала челюсти, не отводя глаз от Софии, протягивая салфетку, чтобы вытереть руки дочери, всеми силами стараясь не дать ему увидеть, как она разваливается.

— Пап! У нас пицца! — лицо Льва озарилось, когда он поднял свой кусок, с соусом, размазанным по щеке.

— Здорово, дружок, — ответил Марк.
У него хватило наглости вести себя так, будто все нормально, будто их семья не была только что разбита вдребезги.

Он плавно прошел мимо Вики, чтобы взять тарелку. Она почувствовала его присутствие рядом, его отработанные, расслабленные движения. Ей хотелось закричать, но она сдерживала это, ее лицо было маской спокойствия для детей.

Они собрались за столом, дети болтали и смеялись, не ведая о напряжении, сгущавшемся в воздухе. Вика заставляла себя кивать, тихо отвечать, пока ее разум прокручивал ужасающие детали прошедшего дня.

— Мам, можно еще? — полный надежды голос Льва вырвал ее из мыслей, вернув в настоящий момент. Она моргнула, кивая, и ее голос прозвучал отстраненно и пусто даже для нее самой.
— Конечно, родной.
Она потянулась за следующим куском, и ее руки казались чужими, будто принадлежали кому-то другому.

Она чувствовала, как Марк наблюдает за ней через стол, но не могла заставить себя взглянуть на него. Пока нет. Боль, сжавшаяся внутри, казалось, душила ее.

После ужина, когда дети умчались играть, Вика механически собрала тарелки, и каждое действие приземляло ее, пока она стирала крошки со стола, цепляясь за рутину, за нормальность, что внезапно стала пустой оболочкой.

Руки Вики дрожали, пока она скребла столешницу, тряпка ходила туда-сюда по одному и тому же месту, пока поверхность не заблестела. Она почти не слышала голос Марка на заднем плане, низкий и ровный, поднимающий детей наверх, ко сну. Смех ее детей доносился из коридора, невинный, ничего не ведающий — каждый звук был горько-сладким напоминанием о жизни, за которую она изо всех сил пыталась держаться.