Вера Чубченко Вернуться

Глава 1

Зачем для вечера в баре надевать дорогой костюм из прошлой жизни? Может, чтобы сохранить лицо перед собой или перед другими? Но он давно уже не чувствовал себя живым, да и посетители бара не были ему знакомы. После очередной дозы алкоголя Антуан представлял себя пловцом, придавленным ко дну толщей воды. Из этой глубины окружающие смотрелись, как рыбы в соседнем аквариуме – такие же хаотичные, бестолковые и далекие.

Антуан Делилль опрокинул второй стакан янтарного виски. В руке замерло холодное стекло – пустое, как его жизнь. В сумрачный бар на рю Вандом он заходил почти каждый день с тех пор, как обосновался в Лионе. Посетителей встречали причудливая смесь запахов алкоголя и дерева, рокот разговоров и щедрый смех. Спиртное давно приобрело одинаково-горький вкус. Боль приходила и уходила, уходила и приходила. Под действием алкоголя она притуплялась, даря несколько часов забытья. Иногда не думать – это единственный способ выжить.

***

Город закутался в бело-розовую апрельскую пелерину цветущих деревьев. Воздух пропитался густым ароматом нарциссов и гиацинтов. Платаны выгнули под ветром свежие листья.

Бланш Готье, плотнее запахнув кашемировое пальто от шкодливого весеннего ветра, возвращалась из университета в прекрасном настроении. Сегодня ей удалось получить хорошую отметку по философии, а Кристоф – самый симпатичный парень их курса – откровенно флиртовал с ней, пока она отвечала профессору Вернелю. Кристоф пристально смотрел на нее, проводя пальцем по контуру губ. О свидании с ним мечтала добрая половина знакомых девчонок. Невысокий, но хорошо сложенный, с мускулистыми руками и глазами цвета молочного шоколада… А чего стоил этот дерзкий взгляд!

Обычно подобные типы не привлекали Бланш. Еще год назад она бы посмеялась над девицами, мечтающими обратить на себя внимание заносчивого Кристофа. Но недавно Бланш заметила, как он на нее смотрит, – и внутри что-то откликнулось. А сегодня после занятий он предложил сходить в маленькое кафе рядом с университетом.

Они пили café noisette1, сидя на красных диванчиках, болтали об учебе и планах на выходные. Бланш снова и снова ловила на себе его смелый взгляд. И почему ей это нравилось? Потому что он был популярен? Потому что Бланш, с вечно собранными в пучок волосами, в комбинезонах или широких брюках, производила впечатление скорее «своего парня», чем привлекательной девушки? Потому что ее считали странной из-за постоянного участия в волонтерских проектах и практически не приглашали в студенческие компании?

Радостные мысли весело кружились, словно стайка разноцветных бабочек. Даже летящая походка соответствовала настроению. Девушка приближалась к дому с рожком шоколадного мороженого в одной руке и вместительной сумкой в другой, бросая привычные взоры на соседние здания. Вот здесь живут старички Арно, тут – мадам Лабиш с псом Барни, а вон там – семья Фонтен с тремя сорванцами.

Взгляд остановился на одном из домов, выхватил дисгармонию. Мороженое выскользнуло из руки, расплылось по асфальту неаппетитной лужицей. Около двустворчатой стеклянной двери с темно-синей окантовкой плашмя лежал мужчина. Вероятно, новый сосед. Его имя оставалось загадкой, что не мешало мадам Лабиш и мадам Казински судачить о появлении на улице таинственного жильца.

Первая мысль – он умер! Вторая – нужно срочно вызвать помпье2, если еще можно помочь. Бланш простучала невысокими каблуками по плитке перед соседским домом и склонилась над мужчиной. В нос ударил смешанный запах алкоголя и горьковатого парфюма. Девушка поморщилась. Господи! Он пьян. Бросить одного на улице? А вдруг ему станет плохо? И незачем об этом происшествии знать всей рю Абервиль! Люди быстро навешивают ярлыки, а избавиться от них потом почти невозможно.

Нужно хотя бы перетащить соседа на уличный ротанговый диван. Это лучше, чем оставить несчастного на холодной плитке. Предыдущие хозяева, семейство Фурье, любили пить чай во дворе и играть в настольные игры по выходным. Столько счастливых часов они провели, с азартом сражаясь в «Монополию», «Риск» или «Имаджинариум». Громкие выкрики, беззаботный смех доносились и до соседей. Бланш, не имевшая братьев и сестер, даже немного им завидовала.

Лицо мужчины скрывали пряди длинных темно-каштановых волос. Она коснулась его плеча – реакции не было. Бланш толкнула сильнее.

– Просыпайтесь! Да просыпайтесь же! – Голос метался между злостью и мольбой.

С алкоголиками Бланш никогда не сталкивалась. Отец перебрал лишь однажды – на ее десятый день рождения. Когда гости разъехались, Жюльену Готье стало плохо: лицо отекло и покрылось красными пятнами. Он пытался что-то сказать, проглатывая отдельные слоги, но слова звучали замедленно и неразборочиво. Широко расставив ноги, держась руками за стены, отец осторожно дошел до ванной комнаты. Из-за светлой двери донеслись пугающие утробные звуки. Девочке тогда казалось, что он вот-вот умрет. Страх настолько врезался в память, что и теперь мешал рассуждать здраво. Сосед невнятно бурчал.

– Поднимайтесь!

Бланш отчаянно тянула его за руку, на которой тускло поблескивал серебряный браслет.

Туман беспамятства понемногу рассеивался. Мужчина медленно приходил в себя. Его темный классический костюм был безнадежно запачкан и измят. Сосед производил удурчающее впечатление.

Шатаясь, он поднялся, с видимым усилием сделал несколько шагов по направлению к дому, поддерживаемый Бланш. Из связки ключей не без труда был выбран нужный. Трясущаяся рука постоянно промахивалась мимо скважины. Бланш усадила его на диван и попросила ключ.

Дверь открылась легко, безоговорочно покорившись напору нежданной гостьи. Вместе они ввалились в сумрак просторной гостиной, треть которой занимал белый рояль у окна.

Бланш опрокинула спутника на огромный диван. Тот уткнулся вздернутым носом в синюю подушку, что-то нечленораздельно пробормотал и провалился в тяжелый сон.

– Ты за всё отвечаешь! – прозвучал в голове знакомый голос. Эта фраза была настолько привычной, что стала ее второй натурой.

«Ты за все отвечаешь!» – говорил восьмилетней дочери отец, когда уезжал в командировки. Мама могла отвлечься на захватывающий детективный роман, разговор с подругой по телефону и забыть что-то на плите, оставить включенный утюг или не запереть входную дверь. Никакие увещевания не помогали: подобные случаи время от времени продолжали случаться. Когда Бланш подросла, Жюльен Готье с облегчением перепоручил дочери контроль за бытом и заботу о шпице Хлое. По возвращении он привозил дочери интересную игрушку или книгу, неизменно хвалил: «Ты у меня умная и серьезная девочка». Она так боялась подвести отца, что во время его отлучек часто отказывалась от прогулок с одноклассниками, походов в кино. Но больше всего ее огорчала необходимость откладывать велосипедные прогулки с соседкой Адель. Бланш обожала свой велосипед. Ей нравилось ощущение скорости и свободы, которые он давал. Вот только она была серьезной и ответственной – а значит, развлечения могли подождать.

Бланш вернулась к двери и нащупала выключатель на шершавой стене. По гостиной разлился приглушенный свет.

И что с ним теперь делать? Вызвать «скорую помощь»? Оставить его спать в доме с открытой дверью? А вдруг ему ночью станет плохо, и он не сможет себе помочь? Или в дом вломятся грабители? Попросить папу побыть здесь? Но он наверняка подумает, что это очередной «проект» слишком добродушной и ответственной дочки, и не отнесется к делу серьезно.

Родные и друзья за глаза называли ее «спасительницей мира»: она навещала престарелых соседей, лечила бездомных животных, была волонтером в приюте для собак, участвовала в благотворительных базарах, что далеко не всеми воспринималось с воодушевлением. «Проекты» возникали внезапно и в совершенно не подходящее для этого время.

После недолгих раздумий Бланш набрала номер Марион. К счастью, подруга оказалась дома.

– Ты должна меня выручить! Я сейчас позвоню маме и папе и скажу, что останусь ночевать у тебя. Если они вдруг решат убедиться, соври, что я лежу в твоей ванной с аромамаслами, и предупреди меня. Хотя вряд ли они станут звонить. Я уже несколько лет как совершеннолетняя и могу делать, что захочу.

– Это ты себя так успокаиваешь? – усмехнулась Марион.

Родители Бланш иногда могли проверить правдивость слов дочери. И подруга об этом знала.

– Ты ночуешь у парня? – все же не смогла сдержать любопытства девушка.

Перед глазами Бланш явственно возникло лицо Марион: чуть приоткрытый рот и приподнятая правая бровь. Она рассмеялась.

– Можно сказать и так. Но это не то, о чем ты могла подумать, – бодро отрапортовала Бланш.

– А когда будет то, о чем я думаю?

– Ты узнаешь первой, – усмехнулась Бланш.

– Ага, понятно. Очередной «проект»?

– Возможно.

Позвонив родителям, Бланш направилась вглубь дома в поисках кухни, по пути натыкаясь на громоздкие коробки. Открыла одну дверь – ванная. Выдержанная в бежевых тонах, она привлекала внимание длинными портьерами в пол и ванной, расположенной по центру комнаты параллельно окну. Но продолжать поиск явно нужно было в другом направлении.

Дойдя до следующей двери, Бланш переступила порог и нажала на выключатель. Свет выхватил из темноты необитаемый остров кухни. Голод, усиливающийся в минуты волнения, заставил ее поочередно заглянуть в шкафчики гарнитура цвета маренго и холодильник соседа в надежде обнаружить что-нибудь съестное. На верхней полке обнаружились две пачки крекеров с сыром и несколько шоколадок разного размера. Шоколадом пахло не только на кухне, но и в гостиной – значит, и там припрятано еще немало сладких сокровищ. В холодильнике, сиротливо прижимаясь друг к другу, тосковали несколько яиц и кусочек бекона. Джезва зашипела, изрыгая лаву кофе. Кофе… спасательный круг в океане ночи.

Неуютное ощущение вторжения в чужую жизнь не проходило, хотя, когда кухню заполнили манящие запахи нехитрой пищи, тревога немного отступила.

Бланш вечно куда-то спешила, поэтому часто ела на бегу. Яичница с аппетитным розовым беконом мгновенно утолила голод. Из открытой упаковки с хрустом исчезла пара крекеров. Активно работая челюстями, Бланш прислушивалась, не доносятся ли из гостиной подозрительные звуки. Но тишина не выдавала свои тайны. Недопитый кофе в серой кружке она унесла с собой в гостиную.

Старушки-соседки, мадам Лабиш и мадам Казински, утверждали, что новый сосед живет один. Они знали о жителях улицы больше, чем все поисковые системы вместе взятые. Бланш была склонна доверять полученной от них информации. Однако на каминной полке выстроились фотографии, свидетельствующие об обратном. На одних снимках сосед обнимал улыбающуюся темноволосую женщину с короткой стрижкой, на других они держали за руки мальчика лет пяти-шести. В этих изображениях чувствовалось нечто интимное и укромное. Бланш поймала себя на мысли, что, увлеченно рассматривая снимки из чужой жизни, словно подглядывает за чужим счастьем в замочную скважину. Это открытие заставило ее отвернуться и опуститься в кресло напротив дивана, на котором спал нетрезвый сосед.

Наверняка в жизни этого мужчины произошло нечто, что его сломало. Иначе он не жил бы несколько месяцев один в огромном доме и не напивался бы до безобразного состояния.

Дом находился в хорошем районе, значит, у соседа не было нужды в деньгах. Вероятно, его тоска связана с женщиной и ребенком с фотографий. Она ушла от него и забрала сына?

«Какое мне, собственно, до этого дело, – размышляла Бланш. Он проснется, я удостоверюсь, что ему ничего не угрожает, и тогда отправлюсь домой. На этом история закончится».

В памяти отчетливо прозвучали слова матери:

– Бланш, ты нарушаешь личные границы. Люди – это не кошечки и собачки. Если человек нуждается в помощи, он за ней обратится. А если нет – живи своей жизнью и не тревожь других попусту.

– Обратится? Как мсье Фрило, который четыре дня умирал от инсульта, потому что никто «не нарушал его личные границы»? Да! Я знаю об этом, слышала, как дедушка и бабушка обсуждали это на кухне! Мсье Фрило был моим другом! Сейчас очень удобно быть равнодушным, прикрываясь тактичностью и воспитанностью!

Около двух или трех часов ночи сон всё же смежил отяжелевшие веки, как она ни старалась бодрствовать.

Движение в комнате вырвало ее из объятий Морфея. Бланш всегда спала чутко – это передалось ей от отца, а тому – от его отца, дедушки Робера.

Мужчина сидел на краешке синего дивана, сжимая голову руками. Через несколько секунд два мутных глаза уставились на нее, пытаясь сфокусироваться.

– Кто вы? – Голос соседа звучал хрипло, на лице застыло досадливое недоумение.

– Меня зовут Бланш Готье. Я живу в доме справа. Я возвращалась из университета и увидела вас на земле. Не знаю, что полагается делать в подобных случаях, своего отца я видела пьяным только раз, и это было страшное зрелище. Поэтому решила посидеть с вами, пока вы не придете в себя. – Она кивнула на каминную полку. – А где ваша семья?

Воцарилось тягостное молчание. Мужчина опустил голову, но через некоторое время медленно поднял на нее большие, больные глаза.

– Их нет.

– Я поняла, что вы живете один… Но где они?

Антуан находился в таком состоянии, что его бесцеремонные расспросы Бланш о прошлом не вызвали у него удивления. А может, дело было в том, что уже давно никто не интересовался его жизнью?

– Их нет не только здесь. Их нигде нет… Они погибли на пожаре в прошлом году, в мае.

– Простите… Вы поэтому?.. – Она не произнесла слово «пьете», но оно прочиталось в паузе.

Он провел рукой по волосам, откидывая их назад, и ничего не ответил. Ответ и не требовался. Попытка заглушить боль и забыться в подобной ситуации казалась отчаянным, но понятным бегством.

Следующие слова Бланш прозвучали резко, как удары хлыста:

– Думаете, ваш сын гордился бы отцом-алкоголиком? Я до сих пор не могу забыть, как боялась за пьяного отца. Но в моей жизни такая ситуация случилась лишь однажды.

Его глаза вспыхнули злым огнем.

– Да что вы знаете о моей жизни?! Убирайтесь.

– Да, я ничего не знаю! Только провела целую ночь в чужом доме и охраняла ваш сон, чтобы вы не захлебнулись рвотой.

– Я вас об этом не просил.

– Вы правы. Я глупая. Нужно заниматься своими делами, а не вмешиваться в чужую жизнь.

Бланш вскочила с кресла, схватила телефон, но объемная кожаная сумка соскользнула с руки, и ее содержимое с глухим стуком рассыпалось по паркету.

Собирая ключи, телефон, салфетки и губную помаду, она закипала от негодования.

Мужчина не двигался. Когда Бланш наконец удалось сложить всё содержимое обратно в сумку и уже почти добраться до двери, за спиной прозвучал глухой голос:

– Спасибо.

– Не стоит благодарности.

Бланш уже нажала на ручку двери, но всё же повернулась и нехотя сделала несколько шагов назад.

– Я могу побыть у вас еще пару часов? Вчера сказала родителям, что осталась ночевать у подруги. Не могу же я вернуться «из гостей» в шесть утра?

– Да, располагайтесь. Я пока приму душ.

Состояние мужчины уже не внушало опасений. После душа, в джинсах и футболке, с зачесанными назад влажными волосами, он выглядел уже значительно лучше. С кухни донеслись пыхтение чайника, затем хлопок дверцы холодильника. Судя по всему, сосед собирался завтракать. Но ей не предложил даже чая или кофе. Казалось, он и вовсе забыл о ее присутствии.

***

Каждое движение глаз причиняло невыносимую боль, мысли путались. Контрастный душ принёс временное облегчение. В довершение «восстановительной терапии» Антуан запил обезболивающее минеральной водой и налил себе кофе.

Он допивал обжигающий горьковатый напиток, когда услышал щелчок двери. Соседка ушла. Соседка… Кажется, она называла свое имя, но он не запомнил.

***

Бланш вставила ключ в замок и тихонько открыла дверь своего дома. Лучи солнца скользили по кухне из светлого дерева, падали на шторы песочного цвета. Стакан воды после тяжелой ночи оказался как нельзя кстати.

Она прокралась на второй этаж в угловую спальню, стараясь не создавать шума, чтобы не разбудить родителей. И только рухнув без сил на широкую кровать, застеленную стеганым бежевым покрывалом, Бланш подумала, что так и не узнала имя соседа, у которого провела ночь.

Глава 2

– Папа, я спрячусь, а ты ищи меня! – Губы Матье растянулись в хитрой улыбке, светлые волосы метнулись к темному прямоугольнику двери.

Антуан скатился с кровати, зашлепал босыми ногами по холодному полу, заглядывая в каждую комнату, в каждый угол и шкаф и зовя: «Матье!»

Ненадежный пол качался под ногами. Рука судорожно вцепилась в перила. Тело плохо слушалось. Шаг за шагом ему удалось преодолеть лестницу, на негнущихся ногах спуститься на первый этаж. Он вдруг понял: это совсем другой дом. Дом, в котором никогда не было и не будет Матье.

Антуан рухнул на диван в гостиной и закрыл лицо руками. Сознание сыграло с ним жестокую шутку.

Прошел почти год, а все оставалось слишком осязаемым, слишком реальным. Иногда ему казалось, что он снова чувствует «Черный опиум» Ива Сен-Лорана – любимые духи Селин: немного кофейный, немного ванильный запах с восточными нотками.

Соседка права: под воздействием алкоголя он теряет свою личность. Бесконечное дни, потраченные на лежание перед телевизором и алкоголь в тщетных попытках утолить безмерную тоску. Глаза смотрели в одну точку, а на экране сменялись кадры. Позже он не мог вспомнить ни одного из просмотренных фильмов.

Сквозь стену разума просочились воспоминания о том дне, когда он в последний раз видел свою семью.

Гулкие шаги эхом отзывались в старой церкви. Тихий голос священника монотонно читал молитвы. Антуан, оглушенный двойной утратой, недвижно стоял у изножья двух гробов.

На похороны приехала большая семья Селин: мать, сестры с мужьями и детьми, дальние родственники. Молодые женщины поддерживали мадам Баррэ, вокруг суетился ее давний поклонник. Почему из страшного так часто запоминаются совершенно незначительные детали? Антуан, забывший многое из того скорбного дня, всё же запомнил этого суетливого мужчину в больших очках, страдающего косоглазием.

Он поддерживал с семьей Селин уважительные отношения, но общее горе их не сплотило. Семейство Баррэ держалось вместе, как стая. Они поочередно выразили соболезнования, обняли Антуана – и отступили на прежнюю дистанцию, словно их горе не было его горем. Словно они в глубине души винили его в том, что Селин и Матье погибли, а он – нет. В том, что в тот злополучный день он записывал саундтрек к новому фильму своего приятеля в Париже.

Тело взрезала нестерпимая боль. Оно качнулось в сторону, и только усилием воли он удержался на ногах.

Его родители не пришли. После известия о гибели невестки и внука у отца случился гипертонический криз, опасались инсульта. Мать осталась ухаживать за ним. Никто ее не осуждал: помогать нужно живым.

После службы Антуан покинул кладбище, ни с кем не прощаясь. Сказать было нечего – да и желания общаться он не испытывал.

После пожара в их доме под Ниццей Антуан переехал к родителям в Марсель. Неприятно было чувствовать себя предметом пересудов и жалости окружающих.

Старики тяжело переживали смерть единственного внука и невестки, но старались не показывать вида. В разговорах тщательно обходили темы, связанные с покойными. Часто говорили о детстве Антуана, его работе, собственных проблемах со здоровьем, врачах, эффективности тех или иных лекарств. Временами на их глаза наворачивались слезы, но они продолжали улыбаться.

Антуан выдержал у них всего неделю. Сейчас он особенно нуждался в душевном тепле, объятиях дорогих людей, но родители сохраняли привычную сдержанность. Трапезы проходили чинно и размеренно.

Громкий уличный шум врывался в окно, захлестывал лежащего на кровати Антуана. Мир не подозревал о его существовании и продолжал жить – сверкающий на солнце утренней росой, радостный, взволнованный. В этом было что-то жестокое, бесчеловечное. Антуана накрывало ощущение собственной чужеродности. Несколько дней подряд он наблюдал, как на лице неба постепенно меркнут краски, превращая день в ночь.

В доме по соседству обитала счастливая семья с двумя ребятишками: мальчиком – ровесником его Матье – и маленькой темноволосой девочкой чуть старше года. Мальчишка катался на синем велосипеде и громко звал отца или мать посмотреть на его успехи, отчего Антуан всякий раз вздрагивал. Звонкий, требовательный голос малыша напоминал сына. В саду или у раскрытых окон спрятаться от их счастья было невозможно.

Мать уговаривала девочку:

– Ну же, милая, съешь еще ложечку! Одну за маму, одну за папу, одну за Фернана.

Или умилялась:

– Кто это у нас испачкал яблочным пюре такую сладкую щечку?

Их беспечное счастье было почти невыносимым.

Через восемь дней Антуан решил уехать.. Но куда? Другого жилья, кроме пострадавшего в пожаре дома в Ницце и коттеджа родителей, у него не было. Он не знал, где и как он начнет жить дальше.

«Дальше» – непонятное и непоправимое слово. Разве может быть что-то «после» Селин? Что может быть «дальше» его Матье?

С ощущением томительного бессилия перед жизнью следующие три месяца Антуан колесил по Франции, останавливался в отелях на несколько дней и следовал дальше, нигде не находя ни приюта, ни успокоения. Его мучили головные боли, ломота в суставах – врачи называли это психосоматикой.

«Воспоминания – это безысходность, которую мы переживаем снова и снова», – эта строчка из песни часто звучала в душе Антуана. Путешествие разрушало сценографию жизни. Невозможность укрыться за рутинностью будней высвечивала муки одиночества. Вдали от всяких опор, будь то привычные люди, места или предметы, на поверхность поднималось всё самое сокровенное – то, что обычно скрыто не только от посторонних глаз, но и от самого себя.

Ницца, Марсель, Сет – города на побережье, которые он так сильно любил когда-то, теперь не вызывали теплых чувств.

Ему слышалось шуршание велосипеда Матье по Английской набережной в Ницце. Пальмы приветливо махали листьями-веерами. По белому городу разноцветными пятнами алели, розовели олеандры, свешивались малиновые кисти цветов бугенвиллии, покачивались голубые соцветия неизвестного кустарника. Над головой на несколько мгновений замирали чайки, как воздушные змеи, а потом продолжали свой полет.

Втроем они гуляли по галечному пляжу от аэропорта до отеля Негреско3, наблюдая, как вода у кромки прибоя из белёсой становится лазурной. Антуан учил Матье плавать, а неподалеку Селин в черном купальнике балансировала на огромных камнях. Она всегда любила опасность. Его Селин. А у него перехватывало дыхание от мысли, что она может не удержать равновесие. Антуан разрывался между необходимостью приглядывать за сыном и желанием быть рядом с Селин, чтобы подстраховать от возможного падения внизу, со стороны моря, где волны приветливо обнимали желтоватые глыбы.

Вечерами, когда спадал полуденный зной, они сидели на принесенном покрывале, ели шоколад и сухое печенье и временами замечали на черной воде блики огней взлетающих самолетов. Матье вскакивал и бежал вдоль берега, пытаясь догнать ускользающее пятно света.

Теперь же взгляд цеплялся за другое. На пляжах под ногами тут и там попадались бурые комья полусгнивших водорослей – такие же неприятные и бесформенные, как его жизнь. Его несчастье будто подсвечивалось солнечными лучами. Даже в хорошие дни, когда горе чуть ослабляло поводок и Антуан разглядывал морскую пену, омывающую береговую гальку, внезапно набегала тоска. Рокот моря напоминал плач. Средиземное море проливало слезы. Десятки, сотни мигрантов из Африки гибли при крушениях рыболовецких суденышек, пытаясь пересечь границу – границу старой и новой жизни. Малахитовые волны скрывали печальную реальность. Смерти, повсюду смерти… Антуан тоже чувствовал себя мигрантом. Только, в отличие от них, он не надеялся на лучшую жизнь. Горе стало тканью его бытия.

Антуан родился и вырос в Марселе, среди запахов свежей рыбы, горячего хлеба и лавандового мыла, поэтому с полным на то основанием считал себя южанином.

Когда его доходы композитора позволили, он приобрел для семьи двухэтажный дом под Ниццей. По весне он утопал в сиреневых гроздьях глицинии. Дом, где они были счастливы. Дом, ставший могилой для Селин и Матье. Теперь его предстояло продать с большим убытком. Кто захочет жить там после пожара и гибели людей?

В конце августа он приземлился в Лионе – одном из множества городов его бесцельного путешествия. Печальное солнце клонилось к горизонту. Выходя из терминала аэропорта Лион-Сент-Экзюпери, Антуан вдруг подумал, что это знак. Его нельзя было назвать религиозным человеком, хотя в существование Бога, святых и высших сил он верил, так же как верил в приметы и сны. Это противоречие его нисколько не смущало. Антуан часто задавал себе экзистенциальные вопросы, на которые не мог найти ответ. Жизнь подавала знаки – нужно лишь их увидеть или услышать.