- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Вера Александровна Шахова Тайна девушки с рисунка
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Наконец над туркой поднимается кофейная пенка. Убавляю огонь. Тянусь за чашкой.
— Ух ты, как пахнет! — заглядывает через моё плечо Филипп. — Я, конечно, больше чаёвник, но сейчас от чашечки кофе не откажусь. Поделитесь?
Разворачиваюсь к нему лицом и не выдерживаю, начинаю смеяться над умилительно молящей рожицей этого белобрысого юноши.
* * *
Утро выдалось ослепительно бодрящим. Не в смысле что пора доставать тёмные очки, хотя, наверное, именно так. Пока я кормила её величество Брунгильду, мимо меня пронеслось и скрылось под столом одеяло. Следом за ним на кухне возник белобрысый Аполлон, благо в трусах. Белых. Усыпанных крошечными алыми сердечками и одним большим — на причинном месте. Человека, двадцать пять лет проработавшего в отделе кадров большого завода, сложно чем-либо удивить, однако я всё же предпочитаю видеть мужчин, пусть и атлетически сложенных, в более одетом виде. Тем более на кухне и тем более чужих мужчин.
— Сорри… — встретившись с моим недоумённым взглядом, нырнул обратно в коридор Филипп и, стащив из ванной халат, вернулся уже в приличествующем виде.
— Я правильно понимаю, что Пух настаивает на прогулке в твоём обществе? — подаю юноше чашку кофе.
— Я бы сказал, что это не требование – это ультиматум! — трясёт головой Филипп, прогоняя остатки сна. Делает большой глоток и расплывается в улыбке. — Идеально!
— Поводок в прихожей, — улыбаюсь я, надеясь сегодня остаться дома. На улице холодно, а здесь пирожки и недочитанная книжка. Но, кажется, у Пуха на этот счёт другое мнение. Хитрец выбирается из-под стола и приносит мне сапог. Один. Левый. Значит, я тоже приглашена на прогулку. И попробуй откажи.
— Завтрак будет чуть позже, — глажу сытую, развалившуюся на кухонном диванчике Брунгильду.
— Я только одеяло заберу. — Согласно кивает Филипп, присаживается на корточки и получает по лбу хвостом радостного, вертящегося юлой, Пуха. Я только пожимаю плечами. Кто я такая, чтобы объяснять собаке, что показать радость от общения с хозяином можно кучей других способов, не обязательно бить, ронять и откусывать голову?
Мы выходим в солнечное утро под весёлый воробьиный щебет и одинокое воронье карканье. Пух, естественно, несётся разыскивать нарушительницу спокойствия, а мы направляемся к усадьбе.
— Я с друзьями в этих развалинах всё детство играл, клад искал, — протискивается сквозь заснеженную решётку ворот Филипп.
— Клад? — смеюсь я и лезу в барский парк следом.
— Да, есть у нас такая легенда. Ещё перед войной раскопали в здешних архивах письма беглого барина. Тот в революцию за границу дёрнул, а денежки с украшениями припрятал. Думал вернуться, как всё устаканится. Так вот, в переписке с неким господином он вскользь упоминает фонтан и что более всего беспокоится за его сохранность. Понятное дело, что в здешнем парке фонтана отродясь не было. Хотя чекисты всё перекопали вдоль и поперёк. До войны здесь была их здравница. А после того, как в сорок третьем сгорела, восстанавливать не стали. Так и стоит в руинах. Зато сад сохранился. Два гектара яблонь и вишни. Мечта поэтов и романтиков. Ну и я мальчишкой пропадал там целыми днями. После войны, уже мой дед продолжил изыскания. Уж очень ему хотелось восстановить усадьбу. Мечта была — открыть на этой территории конный клуб для детей. Только не вышло.
— А искал-то чего? — кидаю в снег резиновое кольцо. Пух бежит за ним и проваливается по макушку в сугроб. Сугроб возмущённо взметает вверх армию снежинок и выплёвывает собаку обратно на узкую тропинку. Пёс довольно трясёт головой. Он сам сейчас как сугроб: большой, мягкий, с любопытным чёрным носом и озорными пуговками глаз на хитрой рожице, явно что-то замышляющей.
— Для восстановления нужно доказать какую-либо ценность барского дома. Вот старик и пытался, убедить наших власть имущих вложиться в историю старинного дома. — Пожимает плечами Филипп и тут же падает в снег, сбитый с ног Пухом. Пару минут эти двое борются, веселятся, вздыбливая снег, становясь похожи то ли на снеговиков, то ли на пингвинов.
— Не получилось? — спрашиваю я, уворачиваясь от летящих во все стороны снежков.
— Не, — пытается встать Филипп, но пёс ловко подставляет подножку, и они оба вновь валятся в сугроб. — Типичная усадьба, каких по России вагон и тележка. Никому не интересно. И то, что вокруг развалин выстроен посёлок для архитекторов и академиков, тоже. Зато, лет пятнадцать назад у нас в соседях поселилась очаровательная Амалия Сергеевна, тётка моего лучшего друга.
— Хозяйка Лары? Смешной хохлатой собачки? — наконец оттаскиваю я разошедшегося в хулиганстве пса от Филиппа, давая ему шанс встать на ноги.
— Уже познакомились? — отряхивается от снега молодой человек, оглядываясь в поисках потерянной шапки.
— Да. — Указываю Пуху на темнеющий в снегу головной убор. Схватив его, пёс радостно уносится к развалинам, приглашая поиграть в догонялки, раз уж в «валялки» не хотим.
— Она приходила вчера, просила найти Ларочку, — смеюсь я.
— Вот проныра старая! — усмехается Филипп, натягивая на голову капюшон.
— Ну что вы так о ней, — беру его под руку, боясь поскользнуться. — Очень милая, хотя и эксцентричная женщина.
— Свято уверенная, что моя семья её обокрала! — бьёт ладонью себя по ноге Филипп, подзывая собаку. На что Пух отрицательно мотает головой. На секунду разжимает зубы, и шапка летит дальше по тропинке. Пёс — за ней. А мы – за собакой и шапкой одновременно. Впрочем, шансов догнать практически нет.
— Хитрюга, — смеётся Филипп. — Иди дам печеньку! — Пытается вновь приманить пса. Тот спокойно кладёт на снег свою добычу, одним большим прыжком оказывается рядом, выхватывает угощение и, весело крутя хвостом, возвращается к трофею.
— Похоже, что одним печеньем тут не обойдёшься, — любуюсь я на собаку и её хозяина. Оба довольны так, что ещё немного — и засветятся.
— Ладно, — притворно ворчит Филипп, — но, если у меня отвалятся уши… — грозит он пальцем собаке. Пух машет хвостом, хватает шапку и скрывается между заснеженных остатков стен барской усадьбы.
— А почему Амалия уверена, что вы что-то у неё украли? — отказываюсь я идти дальше, останавливаясь посередине тропы. Бродить по сугробам в незнакомых развалинах, рискуя куда-нибудь свалиться, я не хочу.
— Потому что Амалия Сергеевна Крахенберг — внучатая племянница Семёна Николаевича Драбужинского, бывшего хозяина этой усадьбы. Его сестра вышла замуж, сменила фамилию и затерялась в пожарах революции, избежав таким образом печальной участи многих буржуа того времени. Проще говоря, она не просто выжила, но и умудрилась дать прекрасное образование детям и внукам. Так вот, наша дражайшая Амалия после развала СССР предъявила права на эту усадьбу. И даже смогла доказать родство с Драбужинским, но вот вступить в права наследства не вышло. Дедуля мой подсуетился, нашёл какое-то распоряжение, что, мол, наследник обязан всё восстановить за свой счёт. Сам сделал проект и рассчитал, сколько надо денег для строительства конного клуба. Сходил с ним к Амалии. Хотел договориться о сотрудничестве: мол, она усадьбу восстанавливает, он договаривается с властями, и даже согласен, что весь доход от клуба пойдёт Амалии, а дед готов работать безвозмездно ради своей мечты, лишь бы детям с лошадками хорошо было. Та – в отказ. Откуда у неё такие финансы? Она-то надеялась найти клад Драбужинского, а тут такая оказия. Так что Амалия при каждом удобном случае напоминает нам, что дед лишил её наследства. Даже если усадьбу не восстанавливать, земли тут немерено. Денег за неё дадут много.
— Понятно, — хватаю я пробегающего мимо Пуха за ошейник. Шапку Филиппа этот плут уже где-то припрятал и совершенно не мучался угрызениями совести.
— Да ладно, найдётся, — отмахивается Филипп, натягивая капюшон. — У Пуха привычка с детства: если вещь понравилась — считай, пропала. У меня так три пары кроссовок исчезли в неизвестном направлении.
Мы медленно бредём обратно к дому. В лёгком кружении снега посёлок выглядит почти сказочно. Пух вышагивает рядом, периодически пихая Филиппа носом под локоть — видимо, проверяет, не сон ли это и хозяин действительно здесь.
— Ты надолго решил вернуться? — осторожно интересуюсь я. — Или как?
Филипп вздыхает, засовывает руки поглубже в карманы и какое-то время молчит, глядя под ноги.
— Если честно, сам не знаю, — наконец выдаёт он. — С Людой мы... в общем, разошлись во мнениях. Она считает, что я должен повзрослеть, устроиться в банк, к её папе, и жить по расписанию. А я вот чую: как туда устроюсь, через три дня покроюсь плесенью – и это в лучшем случае. В худшем — начну выть прямо в лицо посетителям. Моё дело — кисточки и краски. Недавно позвали в один крупный проект, строительство дома творчества, возможно, слышали. Нужен не стандартный взгляд на роспись внутренних стен и мозаичный орнамент. Но в партнёрстве есть очень красивая девушка, и Люда, как ты понимаешь…
— Ревнует и обещает лишить волос? — смеюсь я.
— Угу, — серьёзно кивает Филипп. — В общем, поставила ультиматум: или я становлюсь нормальным под крылом её папеньки, или мы расстаёмся. Как понимаешь, до звания знаменитого, а главное – обеспеченного художника мне ещё далеко. Так что, я выбрал третий вариант — сбежал к родителям, пока не придумаю, как быть дальше. Кто знал, что они на Филиппины укатили? Но я рад, что есть с кем поговорить. Хорошо, что ваша подруга нашла именно мамино объявление.
— Ну да, — пожимаю я плечами. — Сказала, что мне надо сменить обстановку, а то я совсем в спячку впаду. И вот я здесь: нянька для двух господ, командующих похлеще любого начальника.
— Бруня да, — смеётся Филипп. — Помню, принесли её котёнком, так она первым делом обошла весь дом, проверила, где миски, где лежанки, и только потом соизволила с нами поздороваться. А Пух... Пух просто любит всех, кто любит его.
Мы подходим к калитке. В окне дома маячит Брунгильда. Пух вихрем врывается в прихожую, находит любимую резиновую курицу и приносит её Филиппу, радостно виляя всем, чем только можно вилять. Пока мальчики моют лапы и уши, я готовлю завтрак.
— Ничего не изменилось, — усаживается за стол Филипп. — Даже книжки на тех же местах, кажется. А мама...
— Мама будет рада, — заканчиваю я за него. — Серафима Николаевна переживает из-за вашей ссоры... Думаю, она только за, чтобы ты пожил тут. Впрочем, скоро у нас созвон по скайпу, и сам всё расскажешь.
— Хорошо бы, — Филипп смотрит на меня с надеждой. — Мы в последнюю встречу много лишнего наговорили. Не удивлюсь, если прогонит.
— Серафима Николаевна? Прогонит родного сына? — усмехаюсь я, раскладывая по тарелкам поджаренные ломтики картошки, залитые яйцом. — Да она, кажется, только повода и ждала, чтобы тебя закормить пирогами и затискать до полусмерти. Я вообще удивляюсь, как ты вырос таким... э-э-э... самостоятельным при такой маме.
— Намекаешь, что я поздний ребёнок и должен быть избалованным до нельзя? Просто научился вовремя сбегать, — смеётся Филипп, — от чрезмерной опеки. Ты не думай, я очень полезный! Готовить умею. Немного. Бутерброды, например. Очень сложные, с двойными кусками сыра и колбасы!
Пух при слове «бутерброды» поднимает уши и пододвигается поближе к Филиппу. Бруня с подоконника взирает на эту сцену с видом умудрённой жизнью кошки, которая уже всё поняла про людей и их глупые решения.
— А что скажет начальство? — киваю я на Брунгильду. — Она у нас главная по тарелочкам.
Филипп оборачивается к кошке, складывает руки на груди и максимально серьёзно спрашивает:
— Брунгильда Эдиковна, разрешите заселиться на территорию? Обязуюсь соблюдать тихий час, много гладить, и не донимать без разрешения.
Бруня смотрит на него долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно моргает. Раз. Два.
— Это «да»? — шёпотом спрашиваю я.
— Это «я подумаю», — так же шёпотом отвечает Филипп. — Но она моргнула, очень хороший знак.
И мы оба закатываемся смехом. В это время Пух, успевший раз десять обежать вокруг нас, принести резиновую курицу, потом утащить её обратно, перепрятать тапок, потерять к нему интерес, слизнуть со стола шматок колбасы, теперь просто стоял и улыбался во всю свою огромную пасть. Собачье счастье было таким осязаемым, что, казалось, его можно потрогать. Сердиться на него совершенно невозможно.
Мы с Филиппом пьём чай, болтаем, и, кажется, мир не так ужасен, как мне казалось пару месяцев назад.
Глава 3 (и всё завертелось)
Зимнее утро бывает прекрасным, когда просыпаешься от того, что выспался, а не от ощущения, что в твой мозг прорывается один из персонажей Кинга. На самом деле, соскучившаяся за ночь Брунгильда, пришла сказать: «Доброе утро» активным массажем головы. Судя по урчанию, меховая королева пребывала в отличном расположении духа. Часы показывали половину шестого.
— Бруня, — проворчала я, натянув на голову одеяло, спасая скальп, — будь человеком! Дай поспать. А ещё лучше иди к Филиппу: он тебя и покормит, и погладит, и песенку споёт. Вы давно не виделись.
Кошка засунула под одеяло нос, потом лапы и наконец влезла под него полностью, давая понять: когда в доме есть мужчина — это, несомненно, хорошо, но завтрак она хочет получить непосредственно из моих рук. В конце концов, это моя прямая обязанность, за которую мне платят. Не получив положительного ответа, Бруня пустила в ход тяжёлую артиллерию, а именно мявкнула в моё ухо и прикусила мочку. Ну точь-в-точь как бабуля, поднимающая нерадивую внучку в школу. Пришлось подчиниться и встать.
Судя по доносящемуся с кухни грохоту, Пух с Филиппом вовсю обсуждали утреннюю трапезу. Точнее, Филипп пытался объяснить Пуху, что колбаса на завтрак — это нездорово, а Пух доказывал Филиппу, что здоров и вообще собака. Поэтому колбаса — прекрасная замена каше, и надо её съесть, пока кое-кто (то есть я) об этом не пронюхала. Свистел чайник. В микроволновке что-то взорвалось, и только мы с Бруней невозмутимо слушали этот балаган, стоя в проёме кухонной двери. Почему-то, когда эти двое нас заметили, колбаса переместилась обратно в холодильник, и оба мальчика резко захотели гулять, о чём тут же меня и оповестили. Один побежал наверх переодеваться, второй, махнув хвостом, понёсся за поводком. Вот что значит правильное воспитание. Я пообещала всем завтрак, выключила чайник, и, заглянув в микроволновку, решила, что отмывать её будет создатель «яичной» галактики.
Филипп как раз спускался, когда в дверь постучали. Не просто вежливо «тук-тук», а так, знаете, с натиском и без варианта: «простите, я ошибся дверью».
— Открою! — крикнул Филипп, перепрыгивая через ступеньку. Пух радостно залаял, решив, что пришли гости и сейчас начнётся веселье.
Только вот через минуту утро перестало быть томным.
— Доброе утро, — услышала я строгий мужской голос. — Старший оперуполномоченный майор Петров, районное отделение. Нам нужно задать несколько вопросов. Мы зайдём?
Я вылетела в коридор, на ходу вытирая запачканные мукой руки. В прихожей стояли двое: молодой парень в форме с бледным лицом и мужчина постарше, в штатском, с усталыми глазами и корочкой, которую он только что сунул обратно в карман. За их спинами маячил участковый — я уже видела его мельком в посёлке.
Пух, почуяв неладное, замер рядом с Филиппом.
— Собаку уберите, — потребовал Петров.
— Он не кусается, — перехватил за загривок пса Филипп.
— И всё же.
— В чём дело? — спросила я, выходя вперёд и становясь рядом с Филиппом. Пух сразу прижался к моей ноге: мол, не дрейфь, старушка, я с тобой, и мои зубы тоже.
Петров перевёл взгляд на меня, оценивающе и без улыбки.
— Доброе утро, — вновь повторил майор, — Серафима Николаевна предупредила меня о новом человеке в доме.
— Да, я присматриваю за домом и животными, — ответила я максимально спокойно, хотя ладошки предательски вспотели. — Пока хозяева в отъезде. Меня зовут Нина. Нина Ростиславовна. А в чём, собственно, дело?
— Дело в том, — не меняя тона, ответил Петров, — что час назад было найдено тело Амалии Сергеевны Крахенберг.
— Кого? — одновременно выдохнули мы с Филиппом.
— Как? Где? — так же хором. После чего переглянулись, и я пригласила мужчин пройти на кухню.
— Послушайте, а это точно она? — встал у окна Филипп, пока я убирала со стола муку и яичные скорлупки.
У меня в голове не укладывалось, что кто-то мог убить Амалию. Да, она со странностями, верит в третий глаз, привороты и ауру, но абсолютно безобидная.
— А что произошло? — решила уточнить я, усаживаясь на табурет. — И почему вы пришли к нам?
— Вы давно видели соседку? — не собирался отвечать на мои вопросы майор.
— Позавчера, — сжимаю я трясущиеся руки. Просто так к нам эта компания товарищей в погонах не пришла бы. Значит, в случившемся почему-то подозревают нас, и мне это определённо не нравилось. — Лара, собачка, убежала из дома, и Амалия Сергеевна приходила спросить, не видела ли я её.
— Почему к вам? — всё так же строг Петров.
— Мы часто пересекаемся на прогулках, собаки дружат. Да и Серафима Николаевна, как я поняла, часто балует Лару вкусняшками, — отвечаю я.
— А вы? — поворачивается к Филиппу оперуполномоченный.
— Я вообще сто лет её не видел, — пожимает плечами Филипп.
— Понимаете, — бросаюсь я пояснять ситуацию, — Филипп живёт в городе со своей девушкой. Приезжает редко. В последний раз больше года назад.
— И когда вернулись? — спокойно спрашивает Петров.
— Вчера, — отвечает Филипп.
— Позавчера, — поправляю я, — только было уже поздно. Часов в одиннадцать ночи. Я обычно уже сплю в это время, но Пух беспокоился, думала, у него что-то с животом, вышла с ним на улицу, а когда вернулась, Филипп был уже здесь.
— А сегодня вы уже успели погулять с собакой? — поинтересовался Петров.
— Нет, только собирались. Филипп как раз одевался перед вашим приходом.
— А вы рано встаёте? — вполне невинный вопрос, но мне стало от него нехорошо.
— Да.
— Филипп проснулся позже вас?
— Раньше. Когда я спустилась, он уже собирался резать бутерброды.
— Значит, не можете сказать, что делал Филипп Эдуардович утром?
— Да что происходит?! — не выдержала я, ударив кулаками по столу. — Вы что, в чём-то его подозреваете? Как умерла Амалия и к чему все эти вопросы кто что делал?
— Нина... — чуть споткнулся на отчестве Петров и, подсмотрев в бумаги, продолжил, — Нина Ростиславовна, прошу вас успокоиться. Уверяю вас, что наши вопросы вполне стандартны, задаём всем и ни в чём, пока что вас не обвиняем.
— Ну уж нет, — встала я с места, налила стакан воды, выпила залпом, обтёрла губы и развернулась обратно к оперуполномоченному, морочившему мне голову. — Как умерла Амалия? Её что, убили? Кто? Почему пришли именно к нам? И почему вас интересует алиби Филиппа? К вашему сведению, этот юноша полночи болтал по скайпу с родителями. И если вы думаете, что после этого он схватил топор и побежал мочить старушку, то, уверяю вас, это не так. Несмотря на молодость, Филипп очень громко храпит. Я слышала его всю ночь! Надеюсь, моих показаний достаточно? Так как умерла Амалия?
— Её нашли в парке старой усадьбы с тупой травмой головы, — невозмутимо ответил Петров, словно мы сейчас обсуждали не смерть человека, а какой-нибудь крикет. — Так что ваша реплика про топор вполне в тему.
— Вы сказали «тупая травма», а не «рубленая», — парировала я, борясь с желанием огреть чем-нибудь самого Петрова. — Почему вы пришли к нам? Ни мне, ни Филиппу нет никакого смысла избавляться от Амалии.
Петров повернулся к молодому напарнику:
— Покажи.
Тот полез в синий пакет, достал из него прозрачный и подал старшему.
— Рядом с телом мы нашли вот это.
В пакете лежала шапка. Та самая, которую утащил Пух и где-то прикопал. А мы не пошли искать.
— Ваша? — спокойно спросил Петров, и от его голоса по спине побежали мурашки.
Филипп молчал. Он смотрел на шапку так, будто это была гремучая змея, которая сейчас бросится. Пух высунул морду из-под стола и глухо зарычал — первый раз я слышала от него такой звук. Положила руку ему на голову, разворачивая к себе. Спокойно, мальчик, спокойно.
— Ваши соседи видели эту шапку на Филиппе Эдуардовиче, — констатировал молодой. — А значит, вам придётся объяснить, как она оказалась на месте преступления.
— Стоп! — ко мне вернулось утерянное спокойствие. — Шапку вчера утащил Пух, пока мы гуляли. И уверяю вас, найдётся человек пять собачников, видевших, как мы носились по усадьбе в надежде её отобрать, и вернулись домой без неё. И больше мы в усадьбу не ходили! Так что, это не более чем трагическая случайность. С чего вы вообще решили, что Амалию убили и сделал это именно Филипп? Она пожилая женщина, могла поскользнуться, упасть. Удариться головой. Да мало ли что могло произойти?! А шапку просто нашла другая собака, потаскала и бросила. Вот и всё.
— Ага, — хмыкнул молодой. — Одна собака украла шапку, другая отнесла её к трупу. Ловко. А может, собака и убила?
Пух рявкнул так, что молодой попятился. Я едва удержала пса за ошейник — он явно понял, что этому дядьке доверять нельзя.
— Лейтенант, прекратите, — осадил своего коллегу Петров. Потом повернулся ко мне и сказал уже спокойнее: — Прошу прощения, молодые кадры. Нина Ростиславовна, я понимаю, что улика может быть косвенной. Но факты таковы: убита женщина, с которой у семьи Ланских был конфликт. Рядом с телом найдена вещь, принадлежащая Филиппу Эдуардовичу. Мы обязаны всё проверить.
Майор вздохнул и потёр переносицу. Видно было, что ситуация ему не нравится. Но молодой сзади переминался с ноги на ногу и явно жаждал крови.
— В любом случае, — развернул бумаги к Филиппу Петров, — вам надо подписать вот тут и тут.
— Нам уже подыскивать адвоката? — крепче прижав к себе пса, спросила я. — Филипп имеет право на адвоката?
Петров посмотрел на меня внимательно и чуть заметно кивнул — кажется, с одобрением.
— Имеет. Но пока рано. А где?.. — недоумённо оглядел стол оперуполномоченный. Там, где только что лежал пакет с шапкой, теперь сияла чистотой столешница.
Я не сомневалась, что исчезновение улики — дело ловких лап Бруни. Вот только кошка по-прежнему смотрела на нас с высоты кухонного буфета и даже, кажется, дремала.
Может и не было никакой шапки? И этим ребятам в погонах вообще всё приснилось?
— Нина Ростиславовна, — посмотрел мне прямо в глаза Петров, — не будем усугублять положение.
— Брунь…
Та даже ухом не повела.
— Простите, — подвела я Пуха к Филиппу, а сама взяла веник, с помощью которого выудила из-под буфета пакет с уликой.
— Вашу кошку надо Куклачёву сдать – звездой станет, — вновь подал голос молодой и тут же присел: Бруня не громко, но очень серьёзно зашипела.
— Лейтенант, выйди, — приказал Петров, не поворачивая головы и забрал у меня пакет с шапкой.
— Я не убивал, — Филипп отдал бумаги майору, глядя на него с такой детской растерянностью, что у меня сердце сжалось.
— Верю, — пожал плечами оперуполномоченный, — но, повторю, мы обязаны отработать все версии. А вот скрывать улики – не самый лучший способ доказать свою непричастность.
Бруня демонстративно отвернулась.
Как только Филипп закрыл за операми дверь, я набрала Марусю.
— Мась, — сказала я в трубку, когда подруга сонно квакнула на том конце. — У нас убили соседку. Помнишь, я тебе говорила про неё? Вечно таскающаяся по эзотерическим кружкам. К нам приходила полиция. Подозревают Филиппа, сына Серафимы Николаевны. Нашли его шапку рядом с телом.
— Чего-о-о? — мгновенно проснулась Маруся. — Я скоро приеду, расскажешь подробнее.
— Да куда мы денемся… — проворчала я, возвращая на стол плошку с молоком, в котором плавал островок муки. Перед приходом полиции собиралась напечь оладушков. — Филипп, погуляй пока с Пухом. Только, пожалуйста, не ходи в усадьбу.
— Да, конечно, — кивнул юноша. — А вы... ты... ты же мне веришь? Ну, что я не убивал?
— Конечно, верю! Филипп, мы во всём разберёмся, не переживай. — погладила я по плечу молодого человека. Какие же они трогательные, эти мужчины: способные свернуть горы, но совершенно не знающие, что делать в ближайшие две минуты. — Погуляй с Пухом. Я испеку оладушки. Скоро приедет моя подруга, она юрист. Не уголовного права, но тоже очень дотошная. Всё будет хорошо.
— Спасибо… — снова кивнул Филипп и вышел в прихожую.
Глава 4 (Амалия)
— Ну, подруга, ты даёшь! — Маруська, как всегда деятельная и громогласная, шумно раздевалась в прихожей, попутно следя, чтобы Пух с Брунгильдой не растащили её гардероб на сувениры. Закрыв дверцу шкафа, наконец прошла на кухню. — Ну, и во что в этот раз вляпалась?
— Добрый день, — привстал из-за стола Филипп.
— Добрый день, — кивнула Маруся, усаживаясь напротив. — Вы Филипп.
— Да.
— Кокнувший старушку? Мне Нина немного рассказала по телефону.
