Венди Браун На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты

© Браун В., 2026

© Катайцева Э. С., перевод, 2026

© Нигматулин М. В., перевод, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Благодарности

Эта книга родилась из размышлений после ноябрьских выборов 2016 года в США. Ее апогеем стали лекции в Библиотеке Рене Веллека в Ирвине (2018), семинары Гаусса по критике в Принстоне и лекция имени Роберта С. Стивенса в Корнеллской школе права. На этот период у меня были запланированы другие исследования и работы, для которых я получил стипендию Саймона Гуггенхайма и исследовательскую стипендию Президента Калифорнийского университета в области гуманитарных наук. Я обратилась к вопросам и анализам, развитым на этих страницах, потому что поступить иначе казалось безответственным. Я глубоко признателен двум программам стипендий, поддержавшим этот проект, и учреждениям, принявшим лекции.

Фонд Фиделя Кастро позволил мне нанять двух прекрасных научных ассистентов – Уильяма Каллисона и Брайана Джаджа. Помимо их огромной помощи в исследованиях и подготовке рукописи, оба повлияли на мое мышление своим собственным. Глубокое знание Уильямом Каллисоном ордолибералов и тонкое понимание политической рациональности были особенно важны при разработке и переработке второй главы. Он уберег меня от нескольких промахов и был моим наставником в работе.

Помимо Брайана и Уилла, Джудит Батлер, Мишель Феэр, Бонни Хониг, Стив Шиффрин, Квина Слободяна и Нельсон Теббе – каждый дал прекрасные советы по улучшению текста. Летний мастер-класс 2018 года в Люцерне позволил мне отточить некоторые идеи.

Венди Браун.

Венди Лохнер из Columbia University Press была поддерживающей, гибкой и профессиональной. Бад Байнак, невероятный литературный редактор, а также добрый и остроумный человек, – это подарок для авторов и их читателей.

Терминальная болезнь Сабы Махмуд сопровождала большую часть написания этой книги. Элен Моглен внезапно умерла, когда я ее завершала. Обе были дорогими друзьями. В обеих жил неукротимый пыл к красоте и возможностям этого мира и яростный гнев против его жестокостей, уловок и несправедливостей. Пусть их духи оживят наше будущее.

Введение

Этот дух тирании, жаждущий повсюду быть и епископом, и банкиром.

К собственному удивлению, ультраправые силы приходят к власти в либеральных демократиях по всему миру. Каждые выборы приносят новый шок: неонацисты в германском парламенте, неофашисты в итальянском, Brexit, приведенный ксенофобией, раздуваемой бульварной прессой, рост белого национализма в Скандинавии, формирование авторитарных режимов в Турции и Восточной Европе и, конечно же, трампизм. Расистская, антиисламская и антисемитская ненависть и воинственность растут на улицах и в интернете, а вновь сплотившиеся крайне правые группы смело вырываются на публичный свет после многих лет, проведенных в основном в тени. Политики и политические победы ободряют крайне правые движения, которые, в свою очередь, становятся более изощренными по мере того, как политтехнологи и эксперты по соцсетям шлифуют их послание. По мере того как число сторонников продолжает расти, центристы, мейнстримные неолибералы, либералы и левые в растерянности. Возмущение, морализаторство, сатира и тщетные надежды на то, что внутренние раздоры или скандалы в правом лагере приведут к саморазрушению, гораздо более распространены, чем серьезные стратегии противостояния этим силам с помощью убедительных альтернатив. У нас даже возникают проблемы с названием – это авторитаризм, фашизм, популизм, нелиберальная демократия, недемократический либерализм, право-плутократия? Или что-то еще?

Неспособность предсказать, понять или эффективно оспорить эти события отчасти объясняется ослепляющими предположениями о непреходящих западных ценностях и институтах, особенно о прогрессе, Просвещении и либеральной демократии, а отчасти – непривычным сочетанием элементов в поднимающихся правых силах – любопытной комбинацией либертарианства, морализма, авторитаризма, национализма, ненависти к государству, христианского консерватизма и расизма. Эти новые силы соединяют знакомые элементы неолиберализма (расширение прав капитала, сдерживание труда, демонизация социального государства и политической сферы, атака на равенство, пропаганда свободы) с их кажущимися противоположностями (национализм, навязывание традиционной морали, популистский антиэлитизм и требования государственных решений экономических и социальных проблем). Они сочетают моральную праведность с почти праздничным аморальным и нецивилизованным поведением. Они одобряют власть, демонстрируя при этом беспрецедентную публичную социальную расторможенность и агрессию. Они неистовствуют против релятивизма, но также против науки и разума, отвергают основанные на доказательствах утверждения, рациональную аргументацию, достоверность и подотчетность. Они презирают политиков и политику, проявляя при этом свирепую волю к власти и политические амбиции. Где мы находимся?

Не было недостатка в попытках как экспертов, так и ученых ответить на этот вопрос. Сводный левый анализ, пределы которого вскоре станут ясны, звучит примерно так: в странах Глобального Севера неолиберальная экономическая политика опустошила сельские и пригородные регионы, лишив их достойных рабочих мест, пенсий, школ, услуг и инфраструктуры, поскольку социальные расходы сократились, а капитал устремился за дешевой рабочей силой и налоговыми гаванями Глобального Юга. Тем временем открывалась беспрецедентная культурная и религиозная пропасть. Модные, образованные, стройные, светские, мультикультурные, путешествующие по миру горожане строили иную моральную и культурную вселенную, нежели жители центральных регионов, чьи экономические трудности усугублялись постоянно растущим отчуждением от нравов тех, кто игнорировал, высмеивал или презирал их. Более чем обездоленные и разочарованные, белые христиане, живущие в сельской местности и пригородах, чувствовали себя отчужденными и униженными, оставленными позади и забытыми. Плюс к этому – укоренившийся расизм, усилившийся по мере того, как новые иммигранты меняли облик пригородных районов, а политика «равенства и инклюзивности» казалась необразованному белому мужчине предпочтением всех остальных перед ним. Таким образом, либеральные политические программы, неолиберальные экономические программы и космополитические культурные повестки породили растущее чувство заброшенности, предательства и, в конечном счете, ярости у новых обездоленных – белого рабочего класса и среднего класса стран Первого и Второго мира. Если их темнокожие собратья по классу страдали от неолиберального уничтожения защищенных профсоюзами рабочих мест и общественных благ, сокращения возможностей, доступа к образованию и его качества ничуть не меньше, то чего черные и латиноамериканцы не испытывали, так это потери гордого места в Америке или на Западе.

Когда это явление только начало обретать форму, как гласит повествование, консервативные плутократы блестяще им манипулировали: обездоленных на каждом повороте бросали под экономический автобус, одновременно услаждая их политической симфонией христианских семейных ценностей вместе с гимнами белизне и их молодым, принесенным в жертву в бессмысленных и бесконечных войнах. Это и есть «в чем проблема Канзаса». Сочетание патриотизма как милитаризма, христианства, семьи, расистских «собачьих свистков» и необузданного капитализма было успешным рецептом консервативных неолибералов до кризиса финансового капитала 2008 года, который опустошил доходы, пенсионные накопления и домовладения их белой рабочей и средней классовой базы. Даже экономисты начали бормотать, что ошибались относительно неограниченной дерегуляции, долгового финансирования и глобализации, и теперь потребовалась серьезная переориентация. Это означало крики об джихадистах, нелегальных иммигрантах, мифах о миграции и, прежде всего, демонизацию правительства и социального государства за экономическую катастрофу – лукавое перекладывание вины с Уолл-стрит на Вашингтон, потому что последний убирал беспорядок, спасая банки, в то время как простых людей бросали на произвол судьбы. Так родилась вторая волна реакции на неолиберализм, на этот раз более неукротимая, популистская и уродливая. Уже раздраженные присутствием элегантной черной семьи в Белом доме, недовольные белые также получали постоянную диету из комментариев правых от Fox News, ток-радио и соцсетей, окрашенную с флангов как смесь ранее изолированных движений – белых националистов, либертарианцев, антиправительственных и фашистских – которые связались друг с другом через интернет. Особенно с учетом повсеместного разочарования в затяжных войнах на Ближнем Востоке, милитаристского патриотизма и семейных ценностей стало недостаточно. Скорее, новый жесткий правый популизм истекал кровью непосредственно из раны низвергнутой привилегии, которую белизна, христианство и мужской пол давали тем, кто в ином случае был никем и ничем.

Фридрих фон Хайек.

Низвержение было достаточно легко списать на иммигрантов и меньшинства, «крадущих работу», а также на других, якобы недостойных, бенефициаров либеральной инклюзивности (что возмутительнее всего – тех, кто принадлежит к предположительно террористическим религиям и расам), к которым благоволят элиты и глобалисты. Таким образом, потери от неолиберальной экономической политики были мобилизованы образом самих этих потерь, отраженных в образе утраченной нации. Этот образ черпал из мифического прошлого, когда семьи были счастливы, цельны и гетеросексуальны, когда женщины и расовые меньшинства знали свое место, когда районы были упорядоченными, безопасными и однородными, когда героин был проблемой черных, а терроризм не проникал на родину, и когда гегемонистские христианство и белизна составляли явную идентичность, власть и гордость нации и Запада. Против вторжений других народов, идей, законов, культур и религий этот сказочный мир и обещали защитить и восстановить правые популистские лидеры. Предвыборные лозунги говорят сами за себя: «Сделаем Америку снова великой» (Трамп), «Франция для французов» (Ле Пен и «Национальный фронт»), «Вернем контроль» (Brexit), «Наша культура, наш дом, наша Германия» («Альтернатива для Германии»), «Чистая Польша, белая Польша» (партия «Право и справедливость» Польши), «Сохраним Швецию шведской» («Шведские демократы»). Эти лозунги и выраженный ими дух обиды связали до того разрозненные расистские маргинальные группы, правых католиков и христиан-евангелистов, а также просто разочарованных белых жителей пригородов, выпадающих из среднего и рабочего класса. Усиливающаяся изоляция в медиапотребление, от кабельного телевидения до соцсетей, укрепила эти связи и расширила пропасть между жителями центральных регионов и образованными, городскими и утонченными, смешанными в расовом отношении, феминистскими и менее религиозными. В то же время неумолимое обесценивание неденежных форм существования неолиберализмом, таких как знание и осмысленность мира, совпало с приватизацией, отрезающей доступ к высшему образованию для многих. Поколение, отвернувшееся от гуманитарного образования, также было настроено против него.

Акценты в этой истории разнятся. Иногда они делаются на неолиберальной политике, иногда на предполагаемой поглощенности левых-либералов мультикультурализмом и политикой идентичности, иногда на возросшей политической важности и силе евангелистов и христианских националистов, иногда на растущей уязвимости необразованного населения перед ложью и теориями заговора, иногда на экзистенциальной потребности в горизонтах и внутренней непривлекательности глобалистского мировоззрения для всех, кроме элит, а иногда на укоренившемся расизме старого белого рабочего класса или новом расизме, к которому примыкают более молодые необразованные белые. Некоторые подчеркивают роль мощных правых аналитических центров и политических денег. Другие – новые/старые «трайбализмы», возникающие из-за распада национальных государств или ранее более (расово или религиозно) однородных регионов. Однако почти все сходятся в том, что неолиберальное усиление неравенства внутри Глобального Севера было пороховой бочкой, а массовая миграция с Юга на Север – спичкой, поднесенной к огню.

Своими различными интонациями это стало общим местом левых после политического землетрясения в ноябре 2016 года. Этот нарратив не ошибочен, но, как я буду утверждать, неполон. Он не учитывает силы, переопределившие радикально антидемократическую форму бунта, и поэтому склонен сравнивать его с фашизмами прошлого. Он не рассматривает демонизированный статус социального и политического в неолиберальной системы управления, ни валоризацию традиционной морали и рынков на их месте. Он не признает, что распад общества и дискредитация общественного блага неолиберальным разумом подготовили почву для так называемых «трайбализмов», возникающих в качестве идентичностей и политических сил в последние годы. Он не объясняет, как атака на равенство в сочетании с мобилизацией традиционных ценностей могла разжечь и легитимировать давно тлеющие расизмы, унаследованные от колониального и рабовладельческого прошлого (то, что Нихил Сингх называет нашими «внутренними и внешними войнами»), или характер мужского доминирования, никогда не сдающегося без боя. Он не регистрирует усиливающийся нигилизм, который оспаривает истину и превращает традиционную мораль в оружие политической борьбы. Он не определяет, как атаки на конституционную демократию, на расовое и межполовое равенство, на государственное образование и на гражданскую, ненасильственную публичную сферу осуществлялись во имя одновременно свободы и морали. Он не постигает, как неолиберальная рациональность радикально дезориентировала левых, создавая обыденный дискурс, в котором социальная справедливость одновременно тривиализируется и монстеризируется как «политическая корректность» или характеризуется как левая грамшианская культурная борьба, направленная на свержение свободы и морали и обеспечиваемая кощунственным этатизмом.

Эта книга рассматривает эти вопросы, теоретизируя о том, как неолиберальная рациональность подготовила почву для мобилизации и легитимации свирепых антидемократических сил во втором десятилетии XXI века. Аргумент не в том, что неолиберализм сам по себе вызвал жесткое правое восстание на Западе сегодня, или что каждое измерение настоящего, от катастроф, порождающих огромные потоки беженцев в Европу и Северную Америку, до политической изоляции и поляризации, порожденных цифровыми медиа, можно свести к неолиберализму. Скорее, аргумент заключается в том, что ничто не осталось незатронутым неолиберальным способом мышления и оценки, и что атака неолиберализма на демократию повсеместно влияла на право, политическую культуру и политическую субъективность. Понимание корней и энергий нынешней ситуации требует признания неолиберальной политической культуры и производства субъекта, а не только экономических условий и укоренившихся расизмов, которые ее породили. Это означает признание подъема авторитарных политических образований белых националистов как одушевленных мобилизованным гневом экономически заброшенных и расово обиженных, но как сформированных более чем тремя десятилетиями неолиберальных атак на демократию, равенство и общество. Экономические страдания и расовая озлобленность белого рабочего и среднего класса, далекие от того, чтобы быть отличными от этих атак, обретают голос и форму благодаря им. Эти атаки также подпитывают (хотя и не являются единственной причиной) амбиции христианских националистов (вновь) завоевать Запад. Они также смешиваются с усиливающимся нигилизмом, проявляющимся как утрата веры в истину, фактичность и основополагающие ценности.

Чтобы выдвинуть эти аргументы, книга «Среди руин» возвращается к избранным аспектам мышления тех, кто собрался в Общество Мон-Пелерин в 1947 году, принял название «неолиберализм» и предложил исходную схему того, что Мишель Фуко назовет драматическим «перепрограммированием либерализма», известным нам сегодня как неолиберализм.

Напротив, народный энтузиазм по отношению к автократическим, националистическим, а в некоторых случаях неофашистским режимам, подпитываемый мифотворчеством и демагогией, так же радикально отличается от неолиберальных идеалов, как репрессивные государственно-коммунистические режимы отличались от идеалов Маркса и других социалистических интеллектуалов, даже если в каждом случае деформированное растение выросло из почвы, удобренной этими идеями. Выкованный в горниле европейского фашизма, неолиберализм был направлен на перманентную прививку рыночных либеральных порядков против возрождения фашистских настроений и тоталитарных властей. Стремясь отделить политику от рынков, первоначальные неолибералы возненавидели бы как кронистский капитализм, так и международную олигархическую власть, порожденную финансами, которая сегодня дергает за веревочки государств. Стремясь убрать политику с рынков и концентрированные экономические интересы из процесса принятия политических решений, они сокрушались бы из-за манипулирования государственной политикой со стороны крупных отраслей промышленности и секторов капитала и также ненавидели бы политизацию предпринимательства. Более всего они опасались политических мобилизаций невежественного, возбужденного гражданства и рассчитывали на рыночную и моральную дисциплину и строго ограниченную демократию, чтобы его умиротворить и сдержать. Они были бы в ужасе от современного феномена лидеров, одновременно авторитарных и безрассудных, приходящих к власти на этой волне. Короче говоря, хотя в книге будет утверждаться, что созвездие принципов, политик, практик и форм управленческого разума, которые можно собрать под знаком неолиберализма, существенно сформировало катастрофическое настоящее, это не было запланированным порождением неолиберализма, а его франкенштейновским творением. Постижение того, как это творение возникло, требует изучения имманентных провалов и изъянов неолиберальных принципов и политики, а также их смешения с другими силами и энергиями, включая энергию расизма, нигилизма, фатализма и ресентимента.

Если эта книга и не утверждает, что неолиберализм целенаправленно стремился к нынешнему сочетанию принципов, политик, практик и форм рациональности, то она также не утверждает, что фашизм 1930-х годов «возвращается», или что западная цивилизация, в ином случае находящаяся на пути прогресса, переживает период регресса. Скорее, она теоретизирует нынешнее образование как относительно новое, отличающееся от авторитаризмов, фашизмов, деспотий или тираний других времен и мест, а также отличающееся от обычного или известного консерватизма. Таким образом, она отвергает язык, который большая часть левых использует для порицания правых, а также большую часть языка, которым правые описывают самих себя. Особое внимание уделяется тому, как неолиберальные трактовки свободы одушевляют и легитимируют жестких правых, и как правые мобилизуют дискурс свободы для своих порой насильственных исключений и атак, для восстановления господства белых, мужчин и христиан, а не только для укрепления власти капитала. Также рассматривается вопрос о том, как эта трактовка свободы изображает левых, включая умеренных или либеральных левых, как тиранических или даже «фашистских» в их заботе о социальной справедливости, и одновременно как ответственных за распад моральных устоев, незащищенные границы и раздачу благ недостойным.

Проект книги «Среди руин» требует выхода за рамки и даже пересмотра аргументов моей предыдущей работы о неолиберализме и демократии «Undoing the Demos: Neoliberalism's Stealth Revolution», где моя характеристика миросозидающей рациональности неолиберализма была сосредоточена исключительно на его стремлении экономизировать все аспекты существования, от демократических институтов до субъективности. Он также требует пересмотра аргументов более раннего эссе «Американский кошмар», где я анализировала неолиберальную и неоконсервативную рациональности как различные по происхождению и характеристикам. Оба подхода не смогли ухватить ключевые черты тэтчеровско-рейгановской неолиберальной революции, черты, которые черпали свои ориентиры из того, что Филип Мировски назвал Неолиберальным интеллектуальным коллективом, а Дэниел Стедман Джонс описал как «своего рода неолиберальный интернационал» – трансатлантическую сеть ученых, бизнесменов, журналистов и активистов. Эта революция была направлена на то, чтобы освободить рынки и мораль для управления и дисциплинирования индивидов при максимальной свободе, и делала это путем демонизации социального и демократической версии политической жизни. Неолиберальный разум, особенно в формулировке Фридриха Хайека, представляет рынки и мораль как единственные формы обеспечения человеческих потребностей, разделяющие онтологические принципы и динамику. Укорененные в свободе и порождающие спонтанный порядок и эволюцию, их радикальными противоположностями являются любые виды целенаправленной и управляемой государством социальной политики, планирования и справедливости.

То, что рынки играют эту роль в неолиберализме, – общее место; не так обстоит дело с традиционной моралью, хотя последняя занимает видное место в учредительном заявлении Общества Мон-Пелерин. Роль семьи в американской неолиберальной революции – предмет насыщенной книги Мелинды Купер 2016 года «Семейные ценности», которая показывает, что восстановление патриархальных семейных норм – не побочное явление, а глубоко укорененное в неолиберальных реформах системы социального обеспечения и образования. Купер исследует и связывает ряд областей политики, в которых традиционная семья прямо привлекалась для замены множества аспектов социального государства. По ее рассказу, рыночная приватизация социального обеспечения, здравоохранения и высшего образования предполагала «возложение ответственности» на отдельных мужчин, а не на государство, за подростковые беременности; на родителей, а не на государство, за расходы на высшее образование; и на семьи, а не на государство, за обеспечение всех видов ухода за иждивенцами – детьми, инвалидами, пожилыми.

Книга Купер блестяща. Однако только через возврат к основополагающим неолиберальным идеям и, в частности, к Хайеку, можно выявить архитектуру разума, связывающую традиционную мораль с неолиберализмом и оживляющую правые кампании сегодня. Эти кампании представляют как атаки и на свободу, и на мораль любую социальную политику, которая бросает вызов социальному воспроизводству расовых и половых иерархий или скромно исправляет классовые крайности. Для Хайека рынки и мораль вместе являются основой свободы, порядка и развития цивилизации. И то, и другое организуется спонтанно и передается через традицию, а не через политическую власть. Рынки могут выполнять свою работу только если государствам не дают посягать на них или вмешиваться в них. Традиционная мораль может выполнять свою работу только тогда, когда государства аналогичным образом сдерживаются от вмешательства в эту сферу, и когда расширение того, что Хайек называет «личной, защищенной сферой», дает морали больше власти, свободы действий и легитимности, чем рациональные, светские социальные демократии обычно разрешают. Таким образом, больше чем проект расширения сферы рыночной конкуренции и оценки («экономизация всего», как я утверждала в «Undoing the Demos»), хайтековский неолиберализм – это морально-политический проект, который стремится защитить традиционные иерархии путем отрицания самой идеи социального и радикального ограничения охвата демократической политической власти в национальных государствах.

Современная атака на общество и социальную справедливость во имя рыночной свободы и морального консерватизма является, таким образом, прямым порождением неолиберальной рациональности, едва ли ограниченной так называемыми «консерваторами». Если реформа системы социального обеспечения при Клинтоне – самый очевидный пример «прогрессивного неолиберализма», то она также определила и кампанию за равенство брака, которая строила свой аргумент на двойной основе морально-религиозной уникальности брака и экономической уникальности семей в обеспечении здоровья, образования, благосостояния и межпоколенческой передачи богатства. Однако консервативные силы делают более прямые призывы к традиционной морали и поучениям о свободном рынке, облекая эту пару в патриотизм, нативизм и христианство. В Соединенных Штатах большинство в Верховном суде способствовало этим призывам потоком решений, отменяющих ограничения на производство и торговлю, отменяющих антидискриминационные законы и расширяющих значение и охват религиозной свободы.