Лира Велена Измени мне. Это не просьба

ГЛАВА 1

Сегодня у нас восьмая годовщина брака. Не кричащая цифра, но самая подходящая — знак бесконечности.

В который раз мысленно прокручиваю сценарий вечера до мелочей — томные взгляды, шёпот, который обжигает сильнее прикосновений, мужские пальцы, медленно стягивающие нижнее бельё.

Сегодня всё будет иначе — сегодня не будет супругов, уставших от быта, а любовники, жаждущие друг друга.

Жизнь в последнее время напоминает бег по беличьему колесу — работа, домашние хлопоты, мелкие проблемы или неполадки с сантехникой, которые решаю самостоятельно.

Мы с Максимом растворились в заботах, а усталость стала нашим ключевым и общим языком, понятным без слов.

Но под всей тяжестью теплится то самое — выстраданное наше счастье. И наш пятилетний сын — вечный двигатель в носочках и голубой пижаме — напоминал каждый вечер, что жизнь — это не только ипотека и счета.

Пространство квартиры, привыкшее к детскому смеху и разбросанным игрушкам, тихое и пустое. Я наполняю его другим — интимным, обволакивающим.

В гостиной царит полумрак, нарушаемый лишь танцем свечей по хрусталю, по ведёрку с шампанским.

Воздух густой, сладковатый от аромата запечённого мяса, фруктов и горячего воска.

В прихожей нахожу своё отражение и задерживаю на нём взгляд. Чёрное платье липнет к телу второй кожей, обещая разгадку. Каблуки добавляют не только роста, но и дерзкой уверенности.

На телефон приходит уведомление, спешно хватаю его и читаю текст:

«Встретимся в отеле „Ария“, номер уже забронирован. За тобой приедет машина через тридцать минут, и не задавай лишних вопросов — это сюрприз».

«Договорились».

«Захвати свой чёрный шарф».

Боже. Во рту пересыхает.

Коктейль трепета и любопытства смешиваются воедино. Не удаётся сдержать улыбки.

Значит, он не забыл о годовщине.

«Не задавай лишних вопросов» — его любимая фраза. Когда он задумывает что-то грандиозное.

Что он задумал?

Максим мог быть предсказуемым в мелочах, но способным перевернуть с ног на голову одним движением.

Тонким слоем прохожусь красной помадой по губам. И в голову приходит мысль, от которой появилась лёгкая ухмылка и зрачки мгновенно расширились.

Раз так. Иду ва-банк.

Расстёгиваю молнию платья, стягивая его с плеч. Молочная кожа тут же покрывается мурашками, и мелкий разряд тока расходится по телу.

Под платьем — чёрное кружевное бельё: бра с тонкими бретелями, трусики-бразилиана с полупрозрачными вставками, подчёркивающие изгиб бёдер. Провожу ладонью по кружеву, чувствуя, как соски уже напряглись, предвкушая то, что ждёт впереди.

В сладком предвкушении накидываю плащ осенний, шёлковый шарф и закрываю дверь, стремительно спускаясь по лестничной площадке.

Как и писал Максим, чёрный мерседес ожидал меня во дворе. Какую же серьёзную подготовку предпринял супруг.

Невольно включается анализ и подсчёт цифр — откуда у него столько денег?

Но затем тут же отметаю неуместный вопрос — сегодня мне не хочется думать об этом.

Я должна доверять супругу, значит, он располагает финансами. Мало ли, откладывал и накопил.

Однако всё же хорошо, что на улице уже стемнело, это избавит нашу семью от лишних пересудов.

Автомобиль плавно и практически бесшумно трогается с места, как только водитель усадил меня на заднее пассажирское место.

Мне с трудом удаётся удержаться от вопросов, наказ мужа — это святое.

В кожаном салоне я нахожу бокал с наполнением золотистого напитка и, не выдержав интриги, беру высокий фужер.

Гортань приятно обволакивает игристое, дёсны и нёбо щекочут пузырьки.

Вероятно, шофёр включает стерео, так как машину наполняет классическая музыка. И с каждым аккордом напряжение уходит, я расслабляюсь и, запрокинув голову на сиденье, просто наблюдаю за сменой улиц.

Я открываю глаза ровно тогда, когда мерседес останавливается у высокого здания.

Мужчина в тёмном костюме предупредительно распахивает двери, и наполненная трепетом, я выхожу из солидного автомобиля.

Молодая девушка в строгой юбке-карандаш и белой блузке, как только видит меня, подрывается с места и с деловой вежливой улыбкой приветствует по всем стандартам сервиса.

— Доброго вечера вам. Рады приветствовать вас в нашем отеле.

— И вам доброго. Спасибо.

— Как ваше самочувствие? Как прошла поездка?

— Всё замечательно, — отвечаю односложно, полная нетерпения оказаться в объятиях мужа.

— Чудесно. Меня зовут Екатерина, и я провожу вас до номера.

На что лишь киваю, если честно, от волнения говорить с трудом удаётся.

Одним словом, всё было на высшем уровне, и невольно появилась растерянность — меня приятно поражают сюрпризы мужа.

Огромный вестибюль, множество ламп, ковры, деревянная мебель — проплывают фоном. Пульс ускоряется, и в области солнечного сплетения возникает зуд.

Молодая девушка, Екатерина, провожает меня до самой двери. Открывает замок ключ-картой и впускает в роскошный номер.

— Фрукты и вино уже в номере. Располагайтесь. Ваш супруг с минуты на минуту прибудет.

— Вы очень внимательны.

— Может, у вас есть свои пожелания? Мы всё организуем очень быстро.

— Нет. Всё и так хорошо.

— Тогда я удаляюсь. Но можете звонить по внутренней линии, если всё же передумаете.

— Я запомню.

Дверь за девушкой осторожно закрывается, и я не успеваю осмотреть обстановку, так как принимаю входящий от Максима.

— Да, дорогой.

— Ты уже на месте?

— О да. И я жду тебя.

— Тебе всё нравится?

— Безусловно, — особенно полумрак, который придаёт больше таинственности.

— Тогда сядь на край кровати. Завяжи глаза шарфом, но только не раздевайся.

— Максим, что ты задумал?

— Я же говорю, это сюрприз. Будь послушной. Я скоро буду.

— Хорошо, как скажешь.

Отключаю вызов и убираю телефон на прикроватный столик.

Прохожу в ванную и, включив холодную воду, ополаскиваю руки до локтя. Холодными пальцами прохожусь по зоне декольте. И ледяные капли моментально на теле испаряются, ещё более обжигая кожу.

Устроенная мужем интрига тревожит и заводит одновременно.

Присутствует азарт, и внутри всё затягивается в тугой узел.

Покончив с процедурами омовения, двигаюсь к большой кровати.

Я сажусь на край, как того велел Максим, и завязав шелком глаза, какое-то время сижу в полной тишине.

Сенсорика чувств слишком обострена, я слышу за окнами порывы ветра, глухие, но тяжёлые шаги за дверью, остановившиеся на мгновение.

Сердце заходится и сбивается с ритма, как только заходит поток воздуха из коридора и едва уловимый мужской аромат. Только запах какой-то иной — не привычный парфюм Максима, а что-то терпкое, более насыщенное.

Невольно ёрзаю пятой точкой и закидываю одну ногу на другую, оголяя часть бедра.

Я не обращаю внимания на эти мелочи, так как пульсация в висках бешеная и кровь буквально пузырится.

— Максим, наконец-то, — не выдерживаю накала ощущений, пальцами стиснув мягкую ткань. Только муж не спешит с ответом, хотя его присутствие так мною осязаемо. Комната просторная, но в данный момент становится тесной, и кислород из неё словно медленно выкачивают. — Максим!

Я чувствую его взгляд, чувствую, как каждый миллиметр кожи горит, мне неуютно, подобного ранее не прослеживалось.

Меня продолжают молча разглядывать, и мышцы начинает сводить от прямой и напряжённой осанки.

— Максим, я сейчас же сорву повязку, и твой сюрприз с ролевыми играми не удастся, — смущённо тараторю.

В ответ — ни слова. Только шаги. Тяжёлые, размеренные. Тишина звенит в ушах, прерываемая лишь моим собственным дыханием и гулкими ударами сердца.

Он приближается. Я слышу, как он опускается передо мной. Чувствую тепло его тела совсем близко, но он не касается меня. Мучительная пауза. Проходят секунды, растянутые в вечность. Я задерживаю дыхание, а он медлит, смакуя моё нетерпение. Воздух между нами раскаляется до предела, кожа покрывается мурашками, и я уже готова умолять — но не произношу ни звука.

Наконец его пальцы касаются моих лодыжек. Едва ощутимо, кончиками. Он ведёт вверх — медленно, мучительно медленно, обводя каждую косточку. Я вздрагиваю. Его ладони обхватывают мои щиколотки, большие пальцы находят чувствительную ямку под косточкой и надавливают — ровно настолько, чтобы по ногам разлилось тепло. Он поднимается выше, к икрам, массируя их сквозь тонкий шёлк чулок, и каждое движение отзывается пульсацией где-то глубоко внутри.

Плащ распахивается, открывая кружево белья. Я слышу, как мужское дыхание сбивается.

Затем — одно прикосновение к внутренней стороне колена. Горячие губы, чуть влажные, прижимаются к коже, и меня прошивает током.

Проводит языком короткую дорожку вверх, к бедру, и отступает, заставляя меня всхлипнуть от разочарования. Он играет со мной. Намеренно тянет, доводя до исступления.

Новая волна ласк — теперь обеими руками. Его ладони ложатся на мои бёдра, большие пальцы очерчивают полукруги по внутренней стороне, приближаясь к границе кружева, но не пересекая её. Я кусаю губы до боли. Он наклоняется ближе — горячее дыхание опаляет живот, сквозь кружево я чувствую жар его губ, но они не касаются. Парят в миллиметре. Я невольно подаюсь навстречу, но его рука ложится мне на живот, удерживая на месте.

— Пожалуйста, — вырывается у меня шёпот, и я тут же жалею об этом.

В ответ — молчание. Только кончики пальцев скользят по резинке трусиков, едва задевая кружево. Он обводит узор, не спеша, миллиметр за миллиметром. Мои нервы натянуты до предела. Каждое прикосновение отдаётся внутри горячей волной. Я уже мокрая, уже готовая, изнывающая. Но он продолжает мучить, пальцами отодвигая влажную ткань в сторону. Одно уверенное движение — и он прижимается ртом к самой чувствительной точке. Я вскрикиваю. Его язык творит что-то невообразимое — круги, восьмёрки, лёгкие посасывания. Он чередует ритм: то быстрый и требовательный, то медленный и дразнящий. Мои пальцы вцепляются в простыни, бёдра дрожат. Я пытаюсь сжать ноги, но его плечи не дают, удерживая меня открытой и беззащитной перед этой сладкой пыткой.

Он отстраняется — ровно на секунду, чтобы перевести дыхание, и я слышу его низкий, хриплый смешок. Ему нравится моя реакция. Нравится моя беззащитность. Его губы возвращаются, теперь скользят выше, по животу, по рёбрам, обводят край кружевного бра. Язык ныряет под ткань, касается соска — и я выгибаюсь дугой. Он обводит его по кругу, раз, другой, затем втягивает в рот, посасывая сквозь кружево, и от этого влажного, жаркого ощущения у меня из горла вырывается стон, больше похожий на рычание.

Он не останавливается. Переходит к другой груди, повторяет ту же мучительную ласку. Одна его рука всё ещё удерживает моё бедро, вторая скользит вниз, поглаживая живот, и пальцы снова касаются там, внизу, но на этот раз — проникают внутрь.

Сначала один. Медленно, давая привыкнуть. Второй добавляется почти сразу. Он двигает ими, задавая ритм, который совпадает с движениями его языка на груди. Двойная атака. Я больше не контролирую звуки, которые из меня вырываются. Я забываю о стеснении, о роли примерной жены, о том, что где-то за стеной могут быть люди. Я существую только здесь и сейчас — на грани, за которой мир взрывается.

Он чувствует моё приближение. Его пальцы ускоряются, большой палец находит клитор и надавливает — ровно в тот момент, когда его зубы слегка прикусывают сосок. И меня прорывает. Первый оргазм — резкий, как удар тока, — простреливает всё тело. Я кричу. Мои бёдра сжимаются вокруг его руки, спина выгибается. Он не останавливается — продолжает ласкать, замедляясь, растягивая удовольствие, пока я дрожу и всхлипываю.

Проходит минута, или две, или вечность, прежде чем он поднимается. Я слышу, как расстёгивается ремень. Как падает на пол одежда. Я всё ещё плыву в послеоргазменной неге, когда чувствую, как он разводит мои бёдра шире и входит.

Одним резким движением. До самого конца.

Я вскрикиваю снова — теперь от полноты ощущений, от того, как он заполняет меня, растягивает, как его плоть пульсирует внутри. Он даёт мне секунду привыкнуть, а потом начинает двигаться. Медленно вначале — долгие, глубокие толчки, выходя и снова погружаясь до основания. Я чувствую каждый сантиметр. Ноги сами обхватывают его бёдра, притягивая ближе.

Ритм нарастает. Быстрее. Жёстче. Его пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя синяки, о которых я буду вспоминать завтра. Кровать скрипит в такт. Я цепляюсь за его плечи, за простыни, за сбившийся плащ — за что угодно, лишь бы удержаться в реальности, которая ускользает, рассыпаясь на осколки ощущений.

Он наклоняется и целует меня. Не нежно — жадно, глубоко, проталкивая язык в мой рот, заглушая стоны. Это наш первый поцелуй, и от этого он ещё острее. Я пробую его на вкус — себя на его губах, шампанское, что-то ещё, терпкое, мужское. И в этом поцелуе я теряю остатки самообладания. Второй оргазм накрывает меня — более глубокий, более мощный, идущий откуда-то изнутри, разливающийся горячей волной по всему телу. Мои внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и я слышу его первый стон — низкий, гортанный.

Он переворачивает меня на живот. Ладонь ложится между лопаток, вдавливая в матрас. Он входит снова — сзади, под другим углом, ещё глубже. Этот ритм другой — рваный, почти звериный. Его пальцы впиваются в мои плечи, держат, фиксируют, пока он берёт меня так, будто имеет на это право. Мне нравится это. Нравится чувствовать его силу, его власть надо мной. Нравится быть взятой, а не просто любимой.

Он наклоняется к моему уху, обжигая дыханием, и шепчет:

— Передавай привет мужу.

И с этими словами он делает последний, самый глубокий толчок и изливается в меня. Я чувствую, как его тело напрягается, как дрожь проходит по его мышцам. Его стон тонет в моих волосах.

Мы оба замираем. Дышим тяжело, не в силах разомкнуть объятия. Я всё ещё на животе. Он всё ещё во мне. Время застывает.

Я срываю шарф с глаз.

В номере никого. Только присутствие терпкого аромата, говорило, что я не спятила.

Осознание обрушивается не сразу. Сначала — пустота. Потом — холод. Потом — ужас, пронзивший всё тело разом.

Это был не Максим.

ГЛАВА 2

Я просыпаюсь от собственного крика — резко, будто выныриваю из толщи ледяной воды. Лёгкие горят, сердце колотится, а простыня подо мной влажная и скрученная жгутом. В висках гул, перед глазами — остаточная пелена морока, который только что был реальнее самой реальности. Я всё ещё чувствую его насыщенный запах.

Чувствую жар чужих ладоней на своих бёдрах, вкус поцелуя.

Сон. Это был обычный сон.

Несколько долгих секунд я просто дышу, хватая ртом спёртый воздух спальни. Шторы задёрнуты неплотно — сквозь щель пробивается блёклая полоска октябрьского утра, рассекающая комнату надвое. Тихо. Только мерная работа настенных часов и ровное, глубокое дыхание рядом.

Поворачиваю голову. Максим спит на своей половине кровати — на боку, поджав одну руку под подушку, вторая безвольно откинута в мою сторону. Его лицо расслаблено, морщинка между бровей сейчас разглажена. Русые волосы растрёпаны, ресницы чуть подрагивают — ему, в отличие от меня, не снятся никакие кошмары. От осознания этого простого, такого привычного соседства — здесь, дома, в нашей постели — из груди вырывается всхлип облегчения. Хочется прижаться к нему, уткнуться носом в тёплое плечо и переждать, пока утихнет внутренняя дрожь. Но я не двигаюсь, боюсь разбудить.

Вместо этого осторожно, стараясь не шуметь, сажусь на кровати. Голова кружится. Сдвигаю влажные от пота волосы со лба, тру лицо ладонями, пытаясь стереть остатки наваждения. Машинально бросаю взгляд на экран телефона. Без двадцати шесть. И дата — та самая, впечатанная в матрицу дня особая цифра. Восьмая годовщина. Она сегодня.

Я выдыхаю. Грудная клетка расширяется, втягивая утренний холод, и только сейчас замечаю, что всё это время дышала поверхностно, мелкими порциями, словно загнанная лань.

Всё хорошо. Я дома. В своей постели. С мужем, которого люблю.

Только липкий осадок уже осел где-то на самом дне сознания.

Тяну резинку с волос, заматываю непослушные пряди в тугой узел на затылке. Ступни касаются прохладного ламината — это отрезвляет, приносит ясность. Пара шагов до двери, осторожный поворот ручки.

В душе я стою чуть дольше обычного. Горячие струи хлещут по спине, по плечам, по груди. Там, где во сне чужие пальцы сжимали бёдра, кожа до сих пор фантомно горит, и я тру её мочалкой — жёстко, до красноты, сдирая невидимую плёнку. Шампунь пахнет вишней — наш, семейный, никакой экзотики. Геометричный узор на кафеле, запотевшее стекло душевой кабины, монотонный шум воды — я цепляюсь за эту обыденность, как за якорь.

Вытираюсь большим махровым полотенцем, с силой растирая плечи. Смотрю в запотевшее зеркало. С него на меня глядит обычная женщина, жена, мать — бледная со сна, с тёмными кругами под глазами.

На кухне уже светло. Первые лучи солнца заливают столешницу, путаются в прозрачных занавесках, играют на глянцевом боку электрического чайника. Из комнаты сына доносится возня — Лёва всегда просыпается в одно и то же время, как по будильнику, и начинает свой персональный отсчёт нового дня с перетряхивания игрушек.

Я ставлю сковороду на плиту, зажигаю огонь. Три яйца, молоко, щепотка соли и сахара — всё на автомате, руки помнят. Венчик размеренно постукивает о край миски, взбивая желтки в пенную однородную массу, и этот ритмичный звук — как мантра, возвращающая в реальность. На сковороду плюхается кусочек масла, яичная масса — и омлет всходит пышной шапкой под крышкой, наполняя кухню тёплым домашним запахом.

— Ма-ам! — детский голос прорезает утро. — А можно я мультик посмотрю?

Лёва вбегает на кухню босиком, в мятой голубой пижаме с динозаврами. Волосы торчат вихрами во все стороны, глаза ещё сонные, но в них уже горит неуёмная жажда движения, чему я невольно улыбаюсь.

— Только после завтрака. И приведи себя в порядок. Зубки, умывание, расчёска.

— Ну-у, мам!

— Никаких «ну». Давай бегом. У нас сегодня много дел.

Он надувает губы, но послушно разворачивается и топает в ванную.

Я режу свежий огурец тонкими кружочками, выкладываю на тарелку рядом с омлетом. Кофе-машина гудит, разливая горьковатый аромат эспрессо. В дверях появляется Максим — уже в брюках и рубашке, только воротник пока не застёгнут. Он щурится от яркого света, почёсывает небритую щёку и зевает.

— Доброе утро, — голос с хрипотцой, ещё не проснувшийся.

— Доброе.

Он подходит, кладёт руки мне на талию по-хозяйски и целует в макушку, чуть задерживаясь. На мгновение прикрываю глаза, позволяя себе раствориться в этом простом жесте.

— С годовщиной нас, — говорит он тихо, почти в самое ухо.

— С годовщиной, — отвечаю, чуть запрокидывая голову и встречая его взгляд. — У нас приличный срок.

— Вот именно, — муж усмехается. — Я тут подумал… Давай сегодня сходим куда-нибудь? Вдвоём. Твой дедушка ведь сможет посидеть с Лёвкой.

— Отличная идея.

— Тогда я забронирую столик. Ты свободна в восемь?

— Свободна.

Завтрак проходит скомкано. Лёва ковыряет омлет, возит вилкой по тарелке, не переставая болтать о новой машинке, которую видел в рекламе. Максим пьёт кофе, уткнувшись в телефон, просматривая рабочую почту. Я больше делаю вид, что ем, — аппетит отсутствует.

Дальше — день. Я собираюсь на работу быстрее обычного, крашу ресницы, глядя в зеркало и стараясь не думать. Мысли всё равно возвращаются, кружат, как назойливые осенние мухи. Тени в тон? Нет, светлые. Сегодня никакого чёрного, никакого драматизма.

Работа — спасение. Офисный гул, звонки, расчёты в Excel, кофебрейк с коллегами, обсуждение каких-то нелепых новостей из чата дома — всё это вымывает, выветривает ночной морок.

Из садика Лёву забираю бегом — пробки, как назло. Он что-то увлечённо рассказывает про пластилинового динозавра, которого слепил с Артёмом, и про то, что Катька из группы приносила жвачку. Я киваю в такт, выруливаю из пробки, обгоняю маршрутку.

Дома — бросив сумки в прихожей, сразу на кухню. Тайминг расписан по минутам: разогреть Лёве суп, порезать котлеты, идеально, если вчерашние. Пока ест — собираю игрушки, проверяю, сложены ли его вещи для визита к дедушке.

Потом Максим заезжает и отвозит сына, а у меня на сборы остаётся час.

Принимаю душ — короткий, контрастный, чтобы взбодриться, фен, макияж. Рука сама тянется к красной помаде, но одёргиваю себя в последний момент. Беру нюдовую, спокойную. Платье — бордовое, благородного винного оттенка, с длинным рукавом и закрытым декольте. Максим любит это платье, говорит, оно подчёркивает глаза, превращая их в два мерцающих омута.

Уже застёгивая браслет, подарок моего деда, — мельком бросаю взгляд в зеркало и замираю.

Из отражения смотрит красивая, ухоженная женщина, но с тенью во взгляде. И эта тень не желает уходить, сколько ни подводи глаза хайлайтером, сколько ни румянь скулы.

Ресторан, который выбрал Максим, называется «Невесомость». Я слышала о нём от коллег — говорили, что там безумно дорого и нужно бронировать за месяц. Видимо, муж действительно подготовился.

Вход встречает нас тёплым сиянием кованых канделябров и приглушённым гулом голосов. Швейцар в длинной ливрее, с седыми, аккуратно подстриженными бакенбардами, предупредительно распахивает тяжёлую дубовую дверь.

Холл поражает воображение сразу: пол из чёрного и белого мрамора, уложенного ромбами, как шахматная доска, отражает свет огромной хрустальной люстры, свисающей с высоты второго этажа каскадами искрящихся подвесок. Стены увиты живым плющом, перемежающимся с гирляндами из крошечных тёплых лампочек, и от этого кажется, что попадаешь не в ресторан, а в зимний сад какого-то аристократического поместья.

Я иду по этому мрамору на тонких шпильках, и стук каблуков тонет в мягких, пушистых ковровых дорожках бордового цвета. Хостес с безупречной укладкой, в строгом платье, провожает нас к столику. Мы проходим через главный зал, где на каждом столике — живая орхидея в низкой квадратной вазе и свеча в прозрачном, будто вырезанном изо льда, подсвечнике. Воздух здесь не просто пахнет — он благоухает. Тонкое, многослойное сочетание дорогого табака, сандала, ванили и свежей зелени. Где-то далеко, едва слышно, играет живая музыка — кажется, арфа.

Нас усаживают за угловой столик у окна, выходящего на внутренний дворик, подсвеченный сотнями маленьких фонариков. Панорамное стекло чуть тонировано, но сквозь него видно, как на ветру покачиваются ветви декоративных яблонь. Салфетки из грубого серого льна, тяжёлые столовые приборы с вензелем ресторана, тонкий, фактически невесомый фарфор.

— Красиво тут, — говорю я, втягивая носом этот изысканный воздух, насыщенный чужим богатством и покоем.

— Старался, — отвечает Максим, и на губах его появляется улыбка — чуть рассеянная, но довольная. Его любимая фраза.

Пальцы непроизвольно сжимаются на краю стола.

Официант механически предлагает меню. Кожаные папки, тиснённые золотом, ложатся перед нами. Я открываю свою и пробегаю глазами по строчкам — утиная грудка с карамелизированной грушей, ризотто с белыми грибами, филе сибаса… Цены ожидаемо кусаются, но сегодня не тот случай.

Мы делаем заказ. Бутылка красного вина — выдержанный Кьянти, то самое, что мы пили ещё в наш медовый месяц в Италии. Максим помнит эту деталь. От осознания внутри разливается тёплая волна нежности.

Когда официант удаляется, мы остаёмся вдвоём в пузыре из свечного пламени и приглушённой музыки. Максим кладёт ладонь на стол, и я накрываю её своей. Наши пальцы переплетаются — так привычно и уютно.

Он начинает разговор. Сначала ни о чём — о делах на работе, о новом проекте, о предстоящей командировке («всего на три дня, ничего страшного»).

Я киваю, поддерживаю беседу, рассказываю про Лёвины проделки в саду. Но внутри зреет что-то ещё. Какое-то невысказанное напряжение, которое повисает в воздухе.

Я ловлю его взгляд. Он смотрит на меня пристально, изучающе, чуть склонив голову набок. И в этом взгляде нет привычной расслабленности. В нём читается вопрос, который он почему-то не решается задать.

— Ты сегодня какая-то не обычная, — говорит наконец он. — Что-то случилось?

Задерживаю дыхание.

— Ничего, — улыбаюсь я, поднося бокал к губам. Вино терпкое, чуть вяжущее, оставляет на языке долгое ягодное послевкусие. — Просто устала. День выдался сумасшедший.