Вайолет В. Срывая маски

Марта

В отдельной комнате на втором уровне «Мик Ас» были разбросаны низкие полукруглые диванчики, обитые темно-серой искусственной замшей. Они окружали журнальный столик, на котором вместо скучных журналов стояла ваза из дутого стекла с красивыми живыми розами. Цветы имели неестественный темно-синий оттенок, лепестки блестели серебристым перламутром. Комната была погружена в приятный полумрак, звуки приглушены, отчего громко орущая из диджейской установки музыка казалась ненавязчивой и даже приятной. Чуть дальше находился выход к балкончику, с которого открывался вид на танцпол. Там звукоизоляция исчезала, возвращая в мир страсти, огня и рек алкоголя.

Я стояла на балкончике, внимательно наблюдая за Василисой и Агатой. Подруги танцевали, но совершенно по-разному.

Движения Агаты были резкими, точными, полными невысказанных эмоций – водоворот из гнева, сожаления и чего-то еще, о чем она хотела, но не могла поведать. Каштановые волосы девушки разметались по плечам, длинные и ухоженные. Агата выглядела как богиня, спустившаяся с Олимпа, уставшая от божественной жизни. Да и от жизни в целом.

И если в танце Аги были эмоции, которые она зачастую подавляла в жизни, то танец Василисы напоминал мне тихую песнь ветра. По собственной воле он мог становиться страстным и бушующим, яростным, сметающим все на своем пути, любые преграды. А мог быстро успокоиться, застыть в отчаянии, не зная, что ему делать дальше и куда лететь. Он мог становиться прохладным, дарующим покой, а мог обжечь, согретый объятиями солнца. Таким виделся мне танец Василисы.

Обе девушки устали и перенервничали. Чем дольше я смотрела на них, тем яснее понимала, почему они так хотели попасть сюда. Им нужна была разрядка, а мощные биты и алкоголь могли им ее дать.

В моей же спокойной душе поднималась волна тихой безмолвной ярости. Я ненавидела это чувство и часто пыталась его в себе убить. Всеми возможными способами потушить это синее пламя, охватывающее горло. На что я злилась? Да на все. Мое переживание за исчезновение Васеньки превращалось в злость. Нервозность и грусть становились злостью. Поведение Агаты сегодня днем неимоверно разозлило меня, но я смогла только улыбнуться выработанной годами мягкой улыбкой и осуждающе покачать головой.

Из-за вспышек гнева я превращалась в чудовище. Раньше меня так и называли. Я злилась, когда слышала это прозвище, и зверела в момент – а потом совершала поступки, из-за которых даже спустя годы продолжала считать себя монстром. Я редко пью алкоголь, но не потому что являюсь поборником нравственности. Все куда скучнее и прозаичнее. Мне приходится пить таблетки, чтобы заглушить в себе яркие эмоции, в особенности злобу. Когда они попадают в организм, жить становится намного легче. Я не воспринимаю все близко к сердцу, могу спокойно улыбаться, не вспоминая прошлые ошибки.

Кто-то скажет, что это лишь розовые очки. Но лучше я буду смотреть на мир через розовые очки, чем через красную пелену тихой ярости.

Тяжело вздохнув, я не нашла занятия лучше, чем спуститься вниз и пройтись вдоль стен, рассматривая картины. Многие висели в тяжелых рамах, другие словно были прилеплены на скотч. Тематика клуба мне нравилась. Сколько себя помню, всегда мечтала стать художником-иллюстратором. Мечте сбыться было не суждено, однако я до сих пор делала карандашные наброски, не профессиональные, зачастую неаккуратные. В них находила отражение та Марта Верстовская, которой я бы хотела быть, но которой не стала.

Многие картины вызывали противоречивые чувства. Где-то смешались красота и элегантность, где-то насилие и жестокий юмор. Я старалась понять, какой смысл закладывал в свою работу каждый из художников. О чем он думал? Что чувствовал? Мне казалось это чем-то важным. Полотно – не просто каракули, несколько мазков и подпись в уголке. Это целая прожитая жизнь в одной картине.

Я остановилась рядом с картиной неподалеку от лестницы. Работа, безусловно, была интересной. Изображала русалочку Ариэль в абстракционизме. Я долго стояла в темном закутке, задумчиво скользя взглядом по кровавым слезам, перестала слышать музыку, да и неоновые огни померкли, как и невыносимый запах алкоголя. Интересный взгляд на персонажа: Ариэль, объятая пламенем, ассоциировалась с неистовой любовью, жаркой, способной на великие свершения…

Витая в мыслях, я не заметила, как из темноты вынырнул мужчина. Он встал рядом, рассматривая картину, и, не отрывая внимательного взгляда, спросил:

– Нравится?

Я вздрогнула. Никогда не слышала настолько низкого голоса, с хрипотцой, словно прокуренного годами. Осторожно повернув голову, оглядела своего собеседника.

Мужчина был выше меня на несколько сантиметров, с черными смоляными волосами, уложенными на одну сторону, щетиной на щеках и подбородке, красивыми карими глазами и густыми ресницами. На его плечи был наброшен бесформенный пиджак, а под ним лишь белая майка и брюки. В руке он держал высокий бокал с прозрачной жидкостью. Вряд ли там была водка, потому что напиток пузырился. Ну или здесь подавали газированный алкоголь.

Как странно. Чтобы человек в клубе пил обычную газированную воду? Сюда приходят расслабляться, отрываться по полной, а незнакомец, который явно был старше сорока, предпочел оставаться трезвым. Тоже на таблетках или просто не пьет?

– Нравится, – кивнула я, выдавливая из себя приветливую улыбку. – Видение художника отличается от общепринятого, выходит за рамки и заставляет задуматься.

Брови мужчины взлетели вверх, он был удивлен ответом.

– Вы первая, кто не назвал эту картину убожеством, – рассмеялся он.

Теперь настала моя очередь удивляться.

– Как можно назвать произведение искусства убожеством? Если человек не в силах понять потаенный смысл, то дело вовсе не в картине, – слегка повысила голос, чтобы перекричать музыку.

Мужчина меня услышал. В его глазах появился радостный блеск, он несколько раз кивнул и спросил:

– Как ваше имя?

– Марта.

Он кивнул снова.

– Русецкий Валерьян Захарович, но лучше просто Вал и на «ты». Я еще не настолько стар, хотя годы никого не щадят, – заметил он с усмешкой и протянул руку для рукопожатия.

Я пожала руку, ладонь мужчины оказалась теплой и мягкой, словно он никогда не поднимал тяжестей и всегда перед сном пользовался кремом.

– Русецкий… – тихо сказала я, ощущая давно забытое чувство. Что-то знакомое.

Взгляд обратился к картине. Как и у многих других, в углу имелась подпись художника. На этом полотне осталась только витиеватая подпись. Большая буква «В», несколько закорючек. Если повернуть голову на тридцать пять градусов, то можно рассмотреть и остальные буквы, складывающиеся в сокращение имени художника.

Вал.

– Вы автор картины? – замешкавшись, спросила я.

Он посмотрел на меня с неодобрением, и я решила исправиться.

– Извини. Ты. Ты автор картины?

– Да, это мое детище, – вздохнул он, делая маленький глоток из бокала. – Богдан Евгеньевич, хозяин клуба, бывает настойчивым малым. Я отказывал ему трижды, хотел отказать и в четвертый, но мне на голову упал цветок в горшке

Я остолбенела, не понимая, при чем здесь цветок и как Вал вообще выжил. Мужчина рассмеялся и объяснил, активно жестикулируя.

– Когда Бодя попросил меня присоединиться к его флешмобу с картинами, я должен был открывать выставку в Штутгарте, – назвал художник один из городков Германии, – мне было не до его идей. Я так и сказал ему по телефону, пусть найдет себе другого художника, тем более он уже собрал четырнадцать моих коллег и мог бы найти кого-то менее занятого. И в этот самый момент, я проходил рядом с жилым домом, и мне на голову чуть не упал горшок с домашним цветком. Хорошо, что на голову он все же не попал, было бы так досадно пропустить открытие собственной выставки… Горшок, естественно, разбился, заставив меня остановиться. Тогда я понял! Это знак судьбы, а знаки самой вселенной я предпочитаю не игнорировать. И, – он сделал паузу, глядя на меня с загадочной улыбкой, – я согласился. Пришлось потрудиться, чтобы мой шедевр смотрелся более претенциозно. Как тебе кажется, Марта, какое все же замечательное имя, я справился с задачей?

Я негромко рассмеялась, в этот раз улыбаясь искренне.

– Да. Ты определенно сумел создать неповторимую работу.

Вал горделиво расправил плечи, задрав подбородок.

– Марта, душенька, наконец-то я встретил человека, разбирающегося в искусстве! Ты тонко чувствуешь душу художника, да и сама выглядишь как произведение искусства, – он с восхищением обошел меня, чем вызвал еще одну улыбку. – Вот что. Через пару дней в «Арке» я буду презентовать свою новую работу, приходи обязательно, – мужчина вытащил из внутреннего кармана пиджака визитку и протянул ее мне. – Ты обязана там быть, это не обсуждается!

– Я приду, – пообещала я. Выставки я любила так же сильно, как и походы в музеи, а поэтому не видела ни единой причины для отказа.

– Вот и хорошо. Я буду ждать встречи, Марта…

– Папа! – прервал его женский голос.

Из-за спины Вала появилась красивая светловолосая девушка. Милое личико, длинные ноги, большие карамельные глаза. Она нахмурилась, посмотрела сначала на меня, потом на мужчину и грозно погрозила отцу кулаком.

– Опять к молоденьким пристаешь?

– Риша! – возмутился художник. – Что ты такое говоришь?

– Что вижу, то и говорю, – явно не поверила ему она.

Мне стало смешно, но я стоически держалась.

– Я просто разговаривал с Мартой об искусстве! Ей понравилась моя картина!

Девушка воззрилась на меня, как на восьмое чудо света.

– У тебя либо нет вкуса, либо ты тоже занимаешься этой ерундой, – сказала она, махнув рукой в сторону картины.

– Риша! – воскликнул Вал. Дочка ударила его по больному.

– Я не художник, – с улыбкой сказала я. – Просто мне нравится размышлять над смыслом, заложенным в полотно.

– Думаешь, в этом есть смысл? – она повернулась к картине.

– Конечно, – серьезно кивнула я, но в уголках губ затаилась улыбка. – Нужно только приглядеться.

Девушка замерла, не мигая, глядя на картину. Вал озадаченно почесал голову, допивая оставшуюся воду в бокале. Пока Риша гипнотизировала взглядом русалочку, он маленькими шажками придвинулся ко мне и, наклонившись, прошептал на ухо:

– Вы невероятная девушка, Марта. Никто еще не мог заставить Ришу попробовать найти в моих работах смысл.

– Я не заставляла, – ответила так же тихо, – лишь высказала свою точку зрения.

– Она мне определенно нравится, – весело подмигнул художник.

Впрочем, дольше чем на десять минут девушку все равно не хватило. Она повернулась с недовольным выражением лица к отцу, выхватывая из его рук бокал. Воды в нем не осталось, поэтому она поставила бокал прямо на пол, отчего-то надеясь, что его заберут.

– Не нашла, – обвиняюще обратилась она ко мне.

Я пожала плечами. Хотела сказать что-то вроде: «Не всем дано понять высокое искусство», но решила промолчать. Не хотела задеть ее.

– Ладно. Потом еще раз попробую, – решила она для себя и, попрощавшись со мной, увела отца куда-то вглубь клуба.

– Обязательно приходи на выставку! – крикнул мне напоследок Вал, прежде чем затеряться в людской толпе.

Встретить в ночном клубе художника, чьи работы украшали стены заведения, стало для меня полнейшей неожиданностью. Однако, если бы я знала, какая встреча меня ждет дальше, то не удивлялась бы так сильно.

Постояв около картины еще немного, я направилась к лестнице, намереваясь вернуться в комнату на втором уровне, но не успела сделать и нескольких шагов, как меня перехватила раскрасневшаяся Василиса. Только что девушка выбежала с танцпола. В одной руке она держала бокал с ядерным коктейлем, а в другой… картину. Небольшую, в простенькой деревянной раме. Присмотревшись к полотну, я чуть не упала. На картине изобразили Пиноккио в виде человека, правда, его не просто гуманизировали, нет, это было бы слишком просто. Василиса зачем-то забрала картину «восемнадцать плюс», где герой был представлен обнаженным. Я немедленно отвела взгляд, не желая рассматривать такое произведение искусства. И как теперь смотреть любимый детский мультик?

– Васенька, – обратилась к подруге, старательно вглядываясь в ее довольное личико, – ты украла картину?

Перед моими глазами тут же возникла сцена под фортепианную музыку, как в немом кино.

Вот, Василиса танцует, уставшая, но довольная, идет к бару. Заказывает себе сет шотов, а потом видит сияющую на стене картину, словно длань божию, и решает похитить. Она хватает полотно, за ней несутся охранники с собаками, а Васенька добегает до лестницы, отдает картину ничего не понимающей мне и, пока я прячу полотно, защищает меня широко раскинув руки в стороны…

– Ты в своем уме? – возмущенно закричала подруга. – Я не воровка! Мне ее подарили.

– И кто был настолько щедр? – недоверчиво прищурилась я.

– Не знаю, – отмахнулась Василиса. – Мужик какой-то. Он представился Бодей. До чего странное имя! Никогда не слышала такого.

– А я, кажется, слышала, – пробормотала я.

Когда Вал рассказывал историю создания «Ариэль», то упомянул некоего Богдана Евгеньевича, хозяина клуба. Могла ли Василиса повстречать его? Я даже не сомневалась. У Васеньки была странная суперспособность появляться в нужное время в нужном месте, хотя сама Василиса считала ее проклятьем, которое лежит на всем их роде Мудрых. Ей часто везло, но она это везение предпочитала не замечать, зато акцентировала внимание на неудачах. При этом девушка всегда оставалась веселой и жизнерадостной. Ее оптимизм даже в самой тяжелой ситуации заставлял держаться на плаву.

– Как тебе? – сияя радостной улыбкой, Васенька покрутила картиной прямо перед моим носом, чтобы я лучше могла рассмотреть… детали. – Классная, да?

Стараясь касаться только рамы, я отвела картину от своего лица. Когда она вновь оказалась от меня на приличном расстоянии, облегченно выдохнула. Любое искусство имеет право на жизнь. Даже такое искусство…

– Она… – я запнулась, не зная, как правильно описать Пиноккио, вызывающего у Василисы столько восторга. – Очень реалистичная.

– Вот-вот, – активно закивала она. – Мне тоже понравилась. Бодя настоял, чтобы я забрала именно ее.

– Почему?

– Кто ж его знает, – пожала плечами Василиса. Она залпом осушила бокал с коктейлем, блаженно улыбнувшись. – Повешу в гостиной.

– А если в гости приедут родители? – пыталась мыслить реалистично. Васенька не любила заглядывать в будущее и просчитывать его, как это часто делала Агата. Она всегда жила одним днем, предпочитая решать проблемы по мере их поступления. Я же каждый раз пыталась достучаться до неугомонной подруги, добавить в ее сахарную жизнь немного кислой реальности. Не потому что хотела испортить настроение или разозлить, а чтобы предотвратить грядущие проблемы.

– И что? – не впечатлилась аргументом Василиса.

– Они не будут… – замялась я, подбирая нужное слово, – удивлены?

– Папочка любит искусство, – она широко улыбнулась, размахивая картиной из стороны в сторону.

– Что-то я сомневаюсь, что дядя Слава любит такое откровенное искусство.

Василиса рассмеялась и принялась мне доказывать обратное. Спустя полчаса я начала понимать, почему Богдан Евгеньевич так хотел, чтобы Васенька забрала именно эту картину. Может, на ней тоже лежит страшное проклятие? В любом случае, этой картине долго жить было не суждено.

– …зачем прятать такую красоту? – закончила девушка и вдруг вскрикнула.

Во все стороны полетели холодные брызги, а рядом со мной упал и разбился стакан. Осколки разлетелись по полу и хрустели под ногами точь-в-точь, как первый октябрьский снег. Я посмотрела наверх. Кто-то уронил бокал со второго уровня, и его содержимое попало прямиком на картину с Пиноккио. Теперь мужское достоинство персонажа украшало голубое, разрастающееся по холсту пятно, несколько капель также угодили на расписанные вручную джинсы Василисы.

Девушка принялась громко нецензурно ругаться. Сверху послышался мужской смех, я успела заметить только несколько голов, которые тут же скрылись за пределами ограждения.

– Найду, головы поотрываю! – заорала Васенька. – Паршивцы!

Она всучила мне мокрую картину и понеслась на второй уровень, разыскивать обидчиков ее новоприобретенного произведения искусства. Вздохнув, я приставила картину к стеночке и отправилась следом. Еще в школе я уяснила, что в таком состоянии оставлять Василису одну опасно. Не для нее, для окружающих. Злая и обиженная Васенька не могла вынести, что обижается и злится здесь только она, поэтому подруга делала так, чтобы обидно становилось всем. Она называла это справедливостью, а я, не понимая такого поведения, лишь молчала, поджимая губы.

Вычислить комнату, из которой доносился смех, было несложно. Василиса хотела выбить дверь с ноги, но я ее уверенно остановила, оттянув назад за руки. Я была сильнее маленькой Васеньки, и сопротивляться она не могла на физическом уровне.

– Успокойся, – сказала, сжав запястья чуть сильнее, – давай зайдем и нормально поговорим.

– Нормально?! – закричала подруга, возмущенно уставившись на меня. – А нормально бокалами бросаться в людей добрых?!

– Может, это случайность?

– И они совершенно случайно ржали, как кони, на весь клуб, – зло прошипела Василиса.

Вырваться она все же смогла. Не потому что стала сильнее, а потому что я позволила. Остановить разъяренную Васеньку невозможно, оставалось только стоять рядом и наблюдать, как бы она кого не убила в порыве гнева.

Василиса влетела, как ураган, в точно такую же комнату отдыха, в какой еще полтора часа назад отдыхали мы. Я ожидала увидеть взрослых мужчин, перед которыми придется извиняться и спешно уносить ноги, или развязную золотую молодежь – не каждый мог позволить себе снять отдельную комнату, – но увидела я то, отчего глаза натуральным образом полезли на лоб.

Васенька тоже обалдела. Застыла на входе, разглядывая разношерстную компанию в оба глаза.

– Малой?! – воскликнула она, гипнотизируя взглядом развалившегося на диванчике моего младшего братца.

Сашенька, который должен сейчас находиться дома в постели и видеть десятый сон, вальяжно полулежал на подушках, закинув руку на спинку дивана. На его коленях сидела девчонка. Приглядевшись, я узнала в ней Ангелину, его одноклассницу. Она гладила Сашу по рыжим спутанным волосам и громко хихикала. Остальные представители подросткового мира занимались примерно тем же. Всего их было восемь человек. Пять парней и три девчонки. Оставшиеся две девушки были старше, примерно нашего с Василисой возраста. Они курили кальян, заливались коктейлями и весело смеялись.

Подозреваю, что они и устроили все так, чтобы школьники попали в клуб.

От крика Василисы Саша вздрогнул, посмотрел на нас так, словно мы превратились в огородные пугала, и скривился.

– Вы почему дверь не закрыли, придурки? – крикнул он своим дружкам.

Все, как один, сначала взглянули на Сашу, а потом на нас.

– Ого, – присвистнул Павел, лучший друг и один из самых отстающих учеников в их десятом классе. Он старался быть модным, но получалось плохо. Трендовая стрижка из барбершопа, футболка дорогого бренда, скорее всего паленка, цепи на шее и штанах и огромное количество браслетов и колец. Пашку в школе считали крутым, и он беззастенчиво этим гордился. – Санек, ты позвал еще двух красивых цыпочек?

Я, предчувствуя реакцию подруги, начала было говорить, но закончить не успела:

– Васенька, пожалуйста…

– А ну повтори, мелочь ушастая!

Василиса подскочила к Пашке – парень сидел с краю на диванчике – и схватила за уши, потянув вверх. Мальчишка заорал от боли, но Васеньку его крики не трогали, она была непробиваема, как танк. Для верности прокрутив ушные раковины еще несколько раз так, чтобы уши покраснели (и, к сожалению, не от стыда), она его отпустила и тут же наградила Пашку сильнейшим щелбаном.