Василий Арбатов Таксистские истории

Глава 1 Случай с непринятым "Хунбао"

Случай с не принятым "Хунбао"

Меня зовут Алексей, и я уже год вожу такси для DiDi в Шанхае. Кажется, я привык ко всему: к безумному трафику, иероглифам на витринах и особой, деловой вежливости китайцев. Но один случай врезался в память навсегда, показав, что за внешним спокойствием может скрываться буря.

Был душный вечер, лил проливной дождь. Я получил заказ в престижном бизнес-районе Пудун. Пассажиром был мужчина лет пятидесяти с властным, резким лицом — господин Чжан. Он сел на переднее сиденье, от него пахло дорогим парфюмом и властью. Рядом с ним, на заднем сиденье, устроился его молодой помощник, Ли Лунь — юноша с умными, но потухшими глазами, который постоянно что-то бормотал в телефон и лихорадочно что-то правил в ноутбуке. Всю дорогу господин Чжан не разговаривал со мной, но непрерывно, холодным, ровным голосом, разбирал по косточкам работу Ли Луня. Он критиковал всё: от оформления презентации до того, как молодой человек держал визитку на недавней встрече. Это был не гнев, а что-то похуже — ледяное, уничижительное спокойствие. Ли Лунь молча кивал, его пальцы нервно барабанили по крышке ноутбука.

Мы приехали в роскошный ресторан. Господин Чжан, не попрощавшись, вышел из машины и ушёл под зонтик швейцара. Ли Лунь суетливо собрал свои вещи и бросился за ним, оставив на заднем сиденье свой кожаный портфель.

Я обнаружил его, когда до конца смены оставался час. Портфель был дорогой, а внутри — паспорт, ключи, а главное — толстая пачка документов с печатями и подписями. Я тут же поехал обратно к ресторану. Мне повезло — из дверей как раз выходил бледный и растерянный Ли Лунь. Увидев меня с его портфелем в руках, он буквально побелел.

«Сесе! Дада де сесе!» («Спасибо! Огромное спасибо!») — выдохнул он, и в его глазах был не столько восторг, сколько животный ужас, сменяющийся облегчением.

Он схватил портфель, расстегнул его, чтобы проверить содержимое, и его руки дрожали. Потом он засунул руку во внутренний карман и вытащил пачку купюр. Он отсчитал несколько крупных банкнот — сумму, эквивалентную моей дневному заработку, — и сунул их мне.

«Цинь ни на чжу!» («Пожалуйста, возьмите!») — в его голосе была мольба. И здесь началась драма. Воспитанный на идее, что за возврат забытой вещи брать деньги некрасиво, я вежливо улыбнулся и отказался: «Бу юн кэци. Жэньжэнь цзю нан» («Не стоит. Помогать людям — это долг каждого»). Лицо Ли Луня исказилось от паники. Он стал настойчивее, буквально заталкивая деньги мне в карман куртки. «Бу син! Во дэйи ганьсе ни! Ни бисю шоу ся!» («Нет! Я должен вас отблагодарить! Вы обязаны принять!») В этот момент из дверей ресторана вышел господин Чжан. Он увидел нас, его холодный взгляд скользнул по деньгам в руке его помощника, по моему отстраняющемуся жесту. Он медленно подошёл.

«Шэньма ши?» («В чём дело?») — его голос прозвучал, как удар хлыста.

Ли Лунь, запинаясь, начал объяснять. Чем больше он говорил, о том, что забыл портфель, а я его вернул и теперь отказываюсь от вознаграждения, тем мрачнее становилось лицо господина Чжана. Он повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.

«Вэй шэньма ни цзюцзюэ?» («Почему вы отказываетесь?»)

Я попытался объяснить про доброту и бескорыстие. Он слушал, не перебивая, а потом холодно произнёс:

«Ни дун ма? Ни цзюцзюэ — цзю ши бу цзуньчжун та. Ни занвэй, что та бу чжи дэ благодарности. Ни лин та ши цюй ляньмянь» («Вы понимаете? Ваш отказ — это неуважение к нему. Вы даёте ему понять, что он недостоин благодарности. Вы заставляете его «потерять лицо»).

Воздух сгустился. Ли Лунь стоял, опустив голову, как приговорённый. Господин Чжан продолжил, обращаясь уже не ко мне, а к своему помощнику, как к провинившемуся школьнику:

«Та цзюцзюэ твои дэньги. Это плохой знак. Это «бу сян» для нашей сделки. Удача отвернётся».

В его словах не было суеверия — была железная уверенность в том, как устроен мир. Баланс был нарушен. Я, сам того не желая, своим «благородным» отказом нанес Ли Луню удар по социальному статусу и поставил под удар его карьеру.

Я посмотрел на Ли Луня. Он не смотрел на меня, его плечи были ссутулены. В этот момент я понял всё. Я взял деньги из его ослабевшей руки.

«Сесе ни дэ хунбао» («Спасибо за ваш красный конверт»), — сказал я твёрдо.

Лицо Ли Луня исказилось. Это была не улыбка, а гримаса предельного облегчения. Господин Чжан коротко кивнул, как будто поставил галочку в невидимом отчёте. Баланс был восстановлен. «Лицо» спасено. Удача не отвернулась.

Они ушли. Я стоял под дождём с деньгами в руке, которые обжигали, как угли. Я не чувствовал себя благородным. Я чувствовал себя участником древнего и безжалостного ритуала, где твоя «доброта» может сломать человеку жизнь, а вовремя взятые деньги — становятся актом милосердия. В тот вечер я выучил главный урок: в Китае иногда самое драматичное — это не конфликт, а его отсутствие. И самый тяжелый груз — это неврученный красный конверт.

Глава 2 Наперегонки со смертью

Пробежка наперегонки со смертью

Алексей Петрович Смирнов, бывший капитан дальнего плавания из Мурманска, а ныне — водитель желтого такси № 7V24 в Нью-Йорке, считал свою машину ковчегом. Не в библейском смысле, хотя порой потоп здешних улиц — огни, рев, человеческое месиво — наводил и на такие мысли. Нет, его «Корона» была ковчегом смыслов, последним оплотом здравого ума в мире, который с каждой поездкой казался ему все более чужим и чуждым.

Он вел свою таксистскую жизнь уже восемь лет. С тех пор как дочь Маша вышла за американского программиста и, родив внучку Софию, сказала: «Пап, переезжай. Скучно тут одной. И Софии русский дед нужен». Он переехал. Овдовевший, со скудной пенсией в рублях, с тоской по холодному морю и ясной, как матросский узел, субординации. Нью-Йорк встретил его оглушительным и постоянным шумом, в котором каждый звук кричал: «Ты здесь лишний!»

Такси стало его способом не сойти с ума. Это была работа, где можно было молчать. Где он, как шкипер, имел над крошечным миром четырех дверей и багажника абсолютную власть. Он знал город лучше многих коренных — не по гламурным проспектам, а по задворкам, промзонам, темным переулкам Бруклина и бесконечным, унылым кварталам Квинса. Он видел город насквозь, как рентгенолог — тело, и диагноз его был неутешителен: хроническая спешка, приводящая к смысловой гангрене.

Был уже одиннадцатый час вечера. Дождь, начавшийся как мелкая морось, теперь хлестал по лобовому стеклу с ожесточением бандита, отбивающего долг. Фары машин расплывались в золотых смазанных бликах. Радио, настроенное на русскую волну, тихо бубнило что-то про политику. Петрович ждал заказа у одного из небоскребов Мидтауна, где даже дождевые капли, казалось, падали с чувством собственного превосходства.

На планшете замигал вызов. Адрес: тот же небоскреб. Куда: аэропорт JFK. «Нормально, — подумал Петрович. — На Квинс. Час езды. Сумма приличная».

Он подъехал к подъезду. Швейцар под огромным зонтом открыл дверь пассажиру. Тот почти впрыгнул на заднее сиденье, отряхивая дорогой, но промокший на плечах плащ.

«JFK, terminal four, и, ради всего святого, быстрее! Мой рейс через полтора часа, и, черт возьми, я опоздаю!»

Петрович кивнул, встретившись с пассажиром в зеркале заднего вида. Мужчина лет сорока пяти, с поджатыми, нервными губами, в дорогих очках в тонкой оправе. Лицо было бледным от напряжения, но не от страха, а от ярости на самого себя, на мир, на дождь — на все, что посмело встать на пути его графика.

«Поехали», — сказал Петрович на своем тяжелом, но понятном английском. Машина тронулась.

Пассажир, представившийся как Майкл, сразу же уткнулся в два смартфона одновременно. Одной рукой он диктовал сообщения, другой — листал почту. Голос у него был резким, отрывистым.

«Да, Стивен, я знаю, что встреча перенесена. Нет, я не могу присоединиться по zoom. Мне физически нужно быть в Чикаго к утру… Что? Нет, отчет не готов, Джессика должна была… Господи, кругом одни идиоты!»

Петрович ловко лавировал в потоке, включая дворники на максимум. Мысли его текли параллельно ручьям воды на стекле. «Идиоты. Интересно. На корабле, если штурман — идиот, судно садится на мель. И все сразу понимают, кто идиот. А здесь… здесь все вокруг идиоты, а он один умный. Но куда-то бежит. Интересная логика».

«Слушайте, водитель, — голос Майкла прозвучал прямо над его ухом. — Есть способ быстрее? Эта трасса будет стоять. Я вижу на карте, тут через Бруклин можно срезать?»

«Можно, — медленно ответил Петрович. — Но там не хороший район. И улицы узкие. В такой дождь…»

«Мне плевать на район! — отрезал Майкл. — Мне нужно в аэропорт. Я плачу за скорость, а не за тур по достопримечательностям. Везите через Бруклин. Самый короткий путь».

Петрович пожал плечами. «Ваше желание». Он свернул со скоростной трассы, нырнув в лабиринт менее освещенных улиц. Мир за окном изменился. Исчезли стеклянные стены, сменившись кирпичными фасадами, граффити, решетками на окнах. Дождь здесь лил с тем же упорством, но свет от фонарей был тусклым, желтым, выхватывая из мрака мусорные баки, бродячих котов и редких, понуро бредущих пешеходов.

Напряжение Майкла, казалось, немного спало, сменившись мрачным удовлетворением от того, что он «действует», «решает проблему». Он отложил один телефон, но второй продолжал сжимать в руке, как грелку.

«Вы не здешний, да?» — спросил он вдруг, не глядя на водителя.

«Россия, — коротко бросил Петрович.**

«О, русский! — в голосе Майкла мелькнул какой-то интерес, но не человеческий, а скорее коллекционный. — Я был в Москве разок. На переговорах. Жесткие ребята. Пьют как… ну, вы знаете. И играют в шахматы. Вы в шахматы играете?»

«Играл», — сказал Петрович, сворачивая на еще более темную улицу. Фары выхватили группу молодых людей под навесом заброшенной бензоколонки. Они замерли, смотря на такси.

«Наш CEO тоже любит шахматы. Говорит, это как бизнес. Нужно думать на несколько ходов вперед. Я, честно, не люблю. Долго. Время — деньги. Лучше быстрая и решительная action, понимаете? Акшн! Сделал — получил результат. Шахматы — это для тех, кто может себе позволить ждать».

«На корабле, — неожиданно для себя сказал Петрович, — иногда лучше десять часов ждать, чтобы обойти шторм, чем лезть в его центр, думая, что ты быстрее. Шторм не интересуют твои акшны».

Майкл фыркнул. «Метафорично. Но жизнь — не корабль в океане. Жизнь — это гонка. Если ты не обгоняешь, тебя обгонят. И съедят. Просто выбросят на свалку. Я не могу позволить себе ждать десять часов. Никто не может. Потом будешь ждать вечно».

Он снова взглянул в телефон, и его лицо исказилось новой гримасой ярости. «О, нет! Нет-нет-нет! Рейс задержан на час из-за погоды! Чертова погода! Целый час! Я мог бы еще в офисе поработать, а не болтаться в этой пробке!»

Петрович удивился. «Так вам теперь не спешить. Можно ехать спокойно».

«Спокойно? — Майкл вскинул голову, его глаза в зеркале горели нездоровым блеском. — Вы не понимаете. Этот час — мертвое время. Потерянное время. Его нельзя вложить, его нельзя монетизировать, его нельзя использовать. Это дыра. ЧЕРНАЯ ДЫРА! И я заперт в этой… этой консервной банке!»

Он нервно постучал пальцами по стеклу. Петрович молчал. Его раздражал этот пассажир. Раздражал своим шумом, своей слепотой, своим вечным состоянием войны с миром. Но работа есть работа.

«Знаете что, — Майкла осенило. — Раз уж я здесь, давайте сделаем кое-что полезное. Везите меня по этому адресу в Бруклине». Он протянул телефон, показывая точку на карте. Это был район, который даже Петрович старался объезжать. Настолько плохой, что бедность там была не просто отсутствием денег, а активной, агрессивной силой.

«Серьезно? Там… не лучшее место. Особенно ночью. В дождь».

«Там живет один мой… контрагент, — сказал Майкл, и в его голосе прозвучала сталь. — Он должен мне денег. Долго должен. Игнорирует письма, звонки. А я, как назло, оказался рядом. Это знак. Я заеду, постучу в дверь, посмотрю ему в глаза. Иногда личный визит — лучший стимул. Быстрый акшн. Детектор лжи не нужен, когда ты стоишь на пороге».

«Это не хорошая идея», — твердо сказал Петрович. В его душе зашевелилось старое, капитанье чутье — предчувствие беды. Так пахнет воздух перед штормом.

«Это не ваша идея, это моя! — отрезал Майкл. — Я плачу. Я заказываю маршрут. Или вы отказываетесь везти? Я могу позвонить в компанию, оставить жалобу…»

Петрович вздохнул. Внутренний голос кричал: «Вышвырни его нахрен к чертовой матери!» Но перед глазами встало лицо внучки Софии, которой он на днях обещал купить новый велосипед. Жалоба, штраф… Он стиснул зубы.

«Хорошо. Но быстро. Зашли-вышли».

«Вот и отлично! Action!» — Майкл потер руки, будто собирался не на неприятную встречу, а на интересное приключение.

Они углублялись в сердце тьмы. Улицы сузились до размеров проулков. Фонари здесь либо не горели, либо мигали, как в дурном триллере. Кирпичные стены домов были покрыты слоями граффити — не искусством, а маркировкой территорий, угрозами и непонятными символами. За решетчатыми окнами тускло светился синий отсвет телевизоров.

Петрович ехал медленно, объезжая выбоины, в которых плескалась мутная вода. Он чувствовал себя так, будто ведет свою желтую субмарину на опасной глубине, где все смотрят на тебя как на добычу или нарушителя.

«Вот этот дом», — сказал Майкл, указывая на трехэтажный обшарпанный особняк, когда-то, может, бывший свидетелем лучших дней. Теперь его крыльцо покосилось, дверь была покрыта царапинами, а на ступеньках сидел, накрывшись целлофаном, бродяга и смотрел на такси пустым взглядом.

Майкл, не колеблясь, открыл дверь.

«Ждите здесь. Я на пять минут».

«Я не могу здесь стоять, — попытался возразить Петрович. — Это частная территория, могут…»

«Пять минут!» — Майкл уже бежал по мокрым ступеням, высоко подпрыгивая через лужи. Он энергично постучал в дверь.

Петрович заглушил двигатель. Дождь барабанил по крыше, усиливая гнетущую тишину вокруг. Он видел, как дверь приоткрылась, образовав узкую щель. Видел, как Майкл что-то говорил, жестикулировал. Его поза была агрессивной, наступающей — поза коллектора, человека, привыкшего давить. Ответа не было слышно, но через мгновение дверь распахнулась шире, и Майкла впустили внутрь.

«Идиот, — прошептал Петрович по-русски. — Совершеннейший идиот».

Минуты тянулись мучительно долго. Петрович смотрел на счетчик, который тикал, как бомба замедленного действия. Он смотрел на темные окна дома, на бродягу, который теперь уставился прямо на него. Он смотрел на зеркала, в которых ничего не отражалось, кроме тьмы и струй дождя.

Прошло десять минут. Пятнадцать.

Внутри все было тихо. Слишком тихо.

И вдруг — резкий, приглушенный стеной, но отчетливый звук. Что-то между криком и стуком падающей мебели.

Петрович вздрогнул. Все его морское нутро сжалось в один тугой, холодный узел. Это был не звук делового разговора.

Еще крик. Уже явно мужской. Майкла.

Потом — глухой удар. И снова тишина.

Петрович выхватил свой старый, но надежный телефон. Палец уже hovered над цифрой 9, готовый набрать 911. Но он замер.

Что он скажет? «Мой пассажир пошел в дом, и там шум»? Полиция приедет через двадцать минут, если приедет вообще. А что будет с Майклом за эти двадцать минут?

И тут дверь дома распахнулась. На пороге стоял не Майкл. Стоял огромный мужчина в растянутой майке, с непроницаемым лицом и глазами, в которых читалась не злоба, а холодная, деловая решимость. Он что-то крикнул внутрь, и на крыльцо выскочили еще двое помоложе. Они схватили что-то тяжелое, завернутое в старый ковер, и, спотыкаясь, потащили к заднему двору.

А следом за ними появился… Майкл. Его вели. Один из парней крепко держал его за руку сзади, а другой шел впереди, оглядываясь. Майкла затолкали в старый, ржавый фургон, припаркованный в переулке.

Это был не деловой визит. Это был похищение.

Фургон резко дернулся с места и, не включая фар, рванул вглубь квартала.

Петрович сидел, парализованный. Сердце колотилось как сумасшедшее. Перед ним был выбор, ясный, как морской навет: спасаться самому или лезть в пекло.

Он посмотрел на фотографию Софии, прикрепленную к солнцезащитному козырьку. Ее беззубая улыбка. Он подумал о дочери. О тихой квартирке в Бруклине, о чае с вареньем, о своей роли — немощного старика, которого перетащили через океан из жалости.

А потом он подумал о Майкле. О том, какой тот был глупый, шумный, невыносимый. И о том, что сейчас, в этом фургоне, с ним делают что-то невыразимо страшное. И что никто, абсолютно никто в этом огромном городе, даже не знает, что он пропал.

«Черт бы вас всех побрал», — хрипло выругался Петрович и рванул стартер.

Желтое такси выскочило из-под навеса, как торпеда. Петрович не включал фары. Он вел машину почти вслепую, ориентируясь по смутным силуэтам и отблескам воды, преследуя красные задние огни фургона, мелькавшие в двух кварталах впереди. Дождь был его союзником, скрывая маневры, но и врагом, заливая стекло и стирая границы дороги.

Мозг его работал с четкостью штурманской карты. Он отбросил страх. Осталась только задача. Цель — не упустить. Условия — шторм, ночь, враждебная территория. Он гнал свою «Корону» так, как тридцать лет назад гнал аварийный катер во время учений в Баренцевом море.

Фургон, похоже, не ожидал погони. Он ехал быстро, но не отчаянно, петляя по узким улочкам, явно направляясь к какому-то конкретному месту. Возможно, к докам, к пустырям, к месту, откуда не возвращаются.

Петрович держал дистанцию. Он вспомнил слова Майкла: «Action! Быстрый акшн!» Ирония судьбы была горькой. Теперь от скорости и решительности зависела жизнь самого Майкла. Но эта скорость должна была быть умной. Безрассудство погубит обоих.

Он набрал 911. Соединившись, он говорил коротко, по-деловому, заглушая акцент всей силой командирского голоса, который не использовал годами.

«Слушайте внимательно. Я водитель такси 7V24. Стал свидетелем похищения. Белый мужчина, Майкл, около 45. Его затащили в старый серый фургон, Ford, номер… — он всмотрелся — номерной пластины нет. Едем сейчас по…» — он выпалил название улицы, которое мелькнуло на углу. — «Двигаемся на восток, в сторону промзоны. У похитителей оружие. Жертва может быть ранена. Повторяю, я следую за ними».

Диспетчер, женщина, пыталась задавать стандартные вопросы, но Петрович перебил ее: «Нет времени. Отправляйте группу. Я буду держать линию открытой». Он положил телефон на панель, включив громкую связь.

Фургон свернул на широкую, но абсолютно пустынную улицу, уставленную заброшенными складами. Здесь не было ни фонарей, ни машин. Только бесконечные ряды глухих ворот и битое стекло под колесами.

И тут фургон резко затормозил. Задние огни вспыхнули красным заревом. Он остановился у одного из складов, огромные ржавые ворота которого уже приоткрывались изнутри.

Петрович мгновенно выключил фары и свернул в темный проем между двумя зданиями, в пятидесяти метрах от цели. Его такси растворилось во тьме.

«Остановились. Склад, похоже, заброшенный. Адрес… не вижу. Район доков, к югу от улицы…» — он снова назвал улицу.

Из фургона вышли те двое. Они открыли задние двери и вытащили Майкла. Он шел сам, но его походка была неуверенной, голова низко опущена. Третий, крупный мужчина, вышел из кабины и жестом указал на склад. Группа скрылась внутри, ворота с грохотом закрылись.

Петрович выключил двигатель. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шепотом диспетчера из телефона: «…подразделение уже в пути. Оставайтесь на месте. Не приближайтесь. Повторяю, не приближайтесь…»

Он смотрел на массивные ворота. Мысли неслись вихрем. Майкл там. С ним что-то сделают. Возможно, уже делают. Полиция «в пути». Что это значит? Пять минут? Десять? Двадцать? У Майкла нет двадцати минут. Люди, которые так спокойно похищают человека с его же порога, не собираются вести с ним долгие беседы.

Старый инстинкт капитана, ответственного за жизни на борту, столкнулся с голосом разума, кричащим о самоубийстве. Он был не героем. Он был старым таксистом. С больными коленями и тоской по дому.

Но он также был человеком, который видел, как ведут на убой. И не мог просто сидеть и ждать.

«Черт с вами», — прошептал он снова и вылез из машины. Дождь тут же обрушился на него, хлесткий и холодный. Он достал из багажника единственное, что могло сойти за оружие, — тяжелый разводной ключ, лежавший там с тех пор, как он менял колесо. И, пригнувшись, побежал к стене склада.

Склад был не просто заброшенным. Он был мертвым. Петрович, крадучись вдоль кирпичной стены, нашел разбитое окно на уровне человеческого роста. Залезть внутрь было делом нескольких секунд. Он приземлился в груду мусора в темном боковом помещении.

Запах ударил в нос — плесень, ржавчина, масло и что-то еще… сладковато-металлический, знакомый до жути запах страха. И голоса. Они доносились из главного зала.

Петрович прокрался к щели в разваленной перегородке и заглянул внутрь.

Просторное помещение освещалось двумя переносными прожекторами, питавшимися от грохочущего генератора. В центре, на ржавом полу, на коленях сидел Майкл. Его лицо было бледным как полотно, один глаз заплыл, из разбитой губы текла струйка крови. Тренчкот был порван на плече. Но самое страшное были его глаза. В них не было прежней самоуверенной ярости. Там был животный, неконтролируемый ужас.

Перед ним, сидя на перевернутом ящике, как на троне, восседал тот самый крупный мужчина. Он был спокоен. У него в руках был не пистолет, а большой, тяжелый гаечный ключ, который он медленно перекладывал из ладони в ладу.

Двое других стояли по бокам, наблюдая.

«…понимаешь, Майк, дело не в деньгах, — говорил сидящий. Голос у него был низким, усталым, без эмоций. — Дело в уважении. Ты пришел в мой дом. Ты кричал на мою жену. Ты тыкал пальцем в мою грудь. Ты думал, что ты там, в своем стеклянном небоскребе, что-то значишь. А здесь, в моем мире, ты — никто. Меньше чем никто. Ты — проблема, которую нужно решить».

«Луис, я… я извиняюсь, — голос Майкла дрожал, срывался на визг. — Это была ошибка! Я заплачу! Вдвое! Втрое! У меня есть деньги!»

«Деньги? — Луис усмехнулся. — Деньги придут. Они уже мои. Сейчас мы говорим об уроках. Ты видишь этот ключ? Мой отец был механиком. Он говорил: каждый болт нужно затягивать с правильным усилием. Недотянешь — разболтается. Перетянешь — сорвешь резьбу. И тогда уже ничего не починишь. Ты сорвал резьбу, Майк. Ты перешел черту. И теперь твоя жизнь — этот сорванный болт. Бесполезный хлам».

Он медленно поднялся. Двое его помощников сделали шаг вперед.

Петрович понял — сейчас начнется самое страшное. Урок будет кровавым и окончательным.

Его рука сжала разводной ключ. Разум подсказывал сотню причин остаться в тени. Но тело уже двигалось. Он не был героем. Он был капитаном. А капитан не бросает своих в беде, даже если они идиоты.

Он огляделся. Его взгляд упал на старую, ржавую пожарную сигнализацию на стене, с разбитым стеклом. Рядом висели полусгнившие шланги.

И у него родился план. Безумный, отчаянный, как маневр в шторм.

Он отполз назад, в темноту, нашел обломок трубы. Прицелился и швырнул его что есть силы в дальний угол зала, в кучу пустых бочек.

Грохот был оглушительным в тишине склада. Все трое внутри вздрогнули и обернулись на звук.

«Что это?» — бросил один из молодых.

Луис нахмурился. «Проверь».

Один из парней, достав пистолет, нерешительно направился в темноту, откуда донесся звук.

Петрович ждал. Его сердце колотилось так, что, казалось, эхо разносилось по всему складу. Как только парень скрылся за углом, Петрович выскочил из своего укрытия. Не к Майклу. К стене с пожарной сигнализацией.

Он изо всех сил ударил ключом по механизму. Раздался скрежет металла, но тревога не сработала. Не та система.

Луис и второй парень уже обернулись и увидели его.

«Кто ты?!» — рявкнул Луис.

Петрович не отвечал. Он метнулся к ящику с инструментами, валявшемуся неподалеку, схватил оттуда пару тяжелых молотков и, размахнувшись, швырнул один в ближайший прожектор.

Стекло и пластик разлетелись с хрустом. Половина зала погрузилась в полумрак.

«Да что это такое?!» — закричал Луис, поднимая свой ключ. Второй парень полез за оружием.

Петрович, как призрак, снова нырнул в темноту. Он знал, что у него нет шансов в прямом столкновении. Его оружие — неожиданность, знание тьмы и отчаянная решимость.