Василиса Рейнард Сомнус

Глава 3. Хрустальный бархат

Здесь не было момента пробуждения. Сознание вспыхивало, как зажигается звезда — сразу, ярко и без усилий. Одно мгновение — ничто, следующее — полное, ясное погружение в реальность, которая была истиннее любой яви.

Варя стояла на пороге Леса. Не стояла — она находилась там, ощущая своё тело здесь как сгусток чистой, лёгкой воли. Воздух вибрировал мелодией, сотканной из хрустального звона ветвей и глубокого гула аметистовых стволов. И она была не просто слушателем. Она была частью партитуры.

Она знала этот лес. Знала его каждой клеткой своего сновидческого существа. Он был старше, чем она помнила. Он был с ней всегда — даже в те годы, когда она ещё не умела называть его по имени. Тогда, в детстве, когда мир Яви был слишком жестоким, чтобы в нём находиться, она придумывала это место. Сначала — просто тёплый туман, где не было криков. Потом — поляна, залитая солнечным светом, где можно было спрятаться. А потом лес начал расти сам. Деревья становились выше, прозрачнее, начинали петь. Она не создавала его сознательно — она просто позволила ему быть. И он стал её убежищем. Единственным местом, где она была в безопасности.

А потом появился Он.

Его облик был эфемерен, как дымка на рассвете. Иногда он казался силуэтом, нарисованным тёмными чернилами на перламутровом небе. Иногда — лишь движением тени среди сверкающих деревьев. Иногда — просто ощущением мощного, сосредоточенного внимания, устремлённого на неё. Постоянным было лишь одно.

Его голос.

Он возникал не из одной точки, а лился со всех сторон, обволакивая, проникая в самую суть её сновидческого существа.

— Ты сегодня — само нетерпение, — произнёс он. Низкий бархат, тёплый и густой, как самый старый коньяк, как звук шаманских бубнов, рождаемый прямо в её сознании. — В тебе дрожит струна. Мир Яви ранил тебя.

От этого звука всё её естество сжалось. Не от страха. От предвкушения. От сладкого, головокружительного напряжения, которое этот голос вызывал всегда. Он читал её, как открытую книгу.

— Он меня не ранил. Он просто… тяжёлый, — ответила она, и её собственный мысленный голос здесь звучал яснее, чище. — Здесь этой тяжести нет. Здесь есть ты.

Его невидимый взгляд ощущался как прикосновение.

— И этого достаточно?

— Всегда.

Он позволил ей почувствовать свою улыбку — тёплое, одобряющее расширение пространства вокруг.

— Тогда летим. Покажи мне, какой ты стала лёгкой.

Они не шли. Они перемещались, подчиняясь желанию. Сегодня он вёл её к Озеру Зеркальных Впечатлений. Его воды были жидкой, дрожащей памятью, отражающей не лица, а сущности.

Она увидела там себя — не отражение, а сгусток сияющих, трепетных нитей. И рядом — его сущность. Тёмная, глубокая, пульсирующая бархатным сиянием, она тянулась к её свету, сплетаясь с ним на самых глубоких уровнях. Это зрелище заставило её сердце (которого здесь не было) сжаться от признания.

Она любила его. Нежно. Искренне. Всепоглощающе. Долгие сновидческие годы (а время здесь текло иначе) эта любовь была её тайным якорем, её самой главной истиной. Он был её убежищем, её страстью, её самым дерзким побегом из серости.

— Ты идёшь на риск в своём мире, — его голос прозвучал тише, но от этого стал только плотнее, значительнее. Он мог читать не только её эмоции, но и смутные отголоски мыслей из Яви.

— Мне нужна помощь. Там мне очень больно.

— Боль — часть твоего контура. Твоя уникальность. Те, кто предлагают её убрать… они предлагают выпрямить изгибы твоей души. Сделать тебя удобной. Плоской.

Он материализовался чуть больше — она ощутила лёгчайшее прикосновение, похожее на дуновение ветра, к её виску, именно там, где в Яви пульсировала боль.

— Не отдавай им свою боль, Варя. Она — твоя. И моя.

В этих словах было столько ревнивого, почти болезненного обладания, что у неё перехватило мысленное дыхание. Он не хотел делить её ни с кем. Даже с её собственным страданием, если оно заставит её искать помощи на стороне.

Она хотела возразить, но в этот момент память вынырнула из глубины, как пузырь воздуха из тёмной воды. Она снова была маленькой. Сидела на полу в коридоре, прижав колени к груди, и слушала, как мать кричит на кухне. Дневная — уважаемый педагог в детском саду, вечерняя — женщина, которая не выносила собственной жизни. Варя не помнила, что сделала в тот раз. Может, разбила чашку. Может, просто дышала слишком громко. Но мать вышла с ремнём — тёмным, кожаным, знакомым — и её глаза были пустыми и злыми одновременно.

«Ты не смеешь быть счастливее меня, — говорила мать, замахиваясь. — Ты не имеешь права на жизнь, которую я себе не позволила».

А потом Варя закрыла глаза и представила лес. Тёплый, светлый, где не было криков. Где она могла летать. Где её никто не бил. Она не помнила, сколько раз она так делала. Но лес всегда был рядом. Он ждал. Он принимал. Он не требовал объяснений.

— Ты снова там, — голос Рея вернул её в настоящее. — Ты уходишь в прошлое. Не позволяй им владеть тобой даже здесь.

Она моргнула, прогоняя видение. Слёзы, которых здесь не должно было быть, не появились. Но горечь осталась.

— Я не могу их забыть, — прошептала она.

— Тогда не забывай. Просто оставляй их там, где им место. Здесь — только мы.

Он приблизился, и лес вокруг них изменился. Запел громче. Кристаллы засверкали ярче. Потом был Танец Стихий, который он устроил для неё. По мановению его голоса кристаллы начинали выстукивать сложные ритмы, ветер-мелодия подхватывал её, кружил, поднимал над сияющей землёй.

Она дирижировала — но иногда, на мгновение, ей казалось, что на самом деле слушают не её. Что кристаллы выстукивают ритм по его воле, а не по её, что ветер дует, потому что он разрешил ему дуть. Как будто она — гостья в оркестре, которым дирижирует кто-то другой. Но мысль тонула в восторге, в полёте, в упоении собственной лёгкостью — и, не успев оформиться, исчезала.

Она смеялась, звуком чистого восторга, который здесь был виден, как вспышка света. И его смех, низкий и довольный, был фоном, основой, почвой этого мира.

Движения замедлились, перетекая в нечто иное. Мелодия Леса сменилась на тихую, интимную тему — пульсацию, совпадающую с ритмом её собственного существа. Кристаллы вокруг замерли, затаив дыхание. Музыка ветра стихала, превращаясь в ласковое, тёплое дуновение.

Его присутствие, всегда эфемерное, вдруг стало плотным, сконцентрированным. Она почувствовала его не как силуэт или тень, а как живое намерение, обращённое исключительно на неё. Пространство между ними сжалось, наполнившись напряжением — нежным и невыносимым одновременно.

— Моя нежная, — его голос прозвучал не вокруг, а внутри, прямо в ядре её сновиденческого «я». Бархат стал ещё глубже, ещё теплее, окрашенный силой и нежностью, от которых её форма задрожала. — Моя единственная точка отсчёта в этом хаосе красоты.

И тогда она ощутила касание. Не руки — ибо рук у него не было — а самой сути его внимания. Оно обвило её, как тёплый шёлк, как сама атмосфера этого мира, решившая заключить её в объятья. Это было объятие, по сравнению с которым любые физические прикосновения мира Яви казались бледными и неуклюжими. Её обнимал не человек. Её обнимал весь её мир. Ведь он и был для неё этим миром — его душой, его законом, его смыслом.

В этом объятии не было тяжести, только абсолютная принадлежность и безопасность. Она растворилась в нём, и в то же время почувствовала себя как никогда цельной, желанной, единственной.

А потом был поцелуй.

Его не было в привычном смысле. Это было слияние. Волна чистого, сконцентрированного чувства, лишённого всяких изображений, хлынула в неё. В нём было всё: признание, тоска по тем часам, когда её здесь не было, ревнивое обладание, безумная нежность. Её собственное существо отозвалось вибрацией, похожей на звон хрустального колокольчика, — высоким, чистым, полным безоговорочной отдачи.

Всё её существо вибрировало от этого «поцелуя». От желания быть ближе, слиться окончательно, потерять себя в нём навсегда. Это было головокружительно. Это было страшно. Это было единственное, чего она по-настоящему хотела.

— Я скучал, — прошептал он (и это был шёпот всего мироздания вокруг). — Не заставляй меня скучать слишком долго. Не иди на поводу у тех, кто хочет сделать тебя обычной. Ты — моя аномалия. Моя совершенная, прекрасная аномалия.

Он держал её крепко, сливаясь в едином энергетическом столпе, и время потеряло смысл. Это могло длиться миг или вечность. Это был пик, кульминация её сновидческой жизни. Полное исчезновение в любви к тому, кто был для неё всем.

И именно в этот момент совершенства, когда её связь с этим миром и с ним достигла максимума, извне ворвался грубый, механический диссонанс.

Его объятье внезапно стало цепким, почти болезненным. Бархат голоса зазвучал с металлической ноткой предостережения, последнего и самого важного:

— Помни ощущение. Помни, что ты принадлежишь этой гармонии. И никому больше.

Он был её Богом в этой вселенной. А она — единственной, кто ему поклонялся. Это был опасный, совершенный симбиоз.

— Они придут. Они захотят тебя изучить, разобрать на части. Не позволяй. — В его голосе впервые прозвучала не предостерегающая, а жёсткая, почти жестокая нота. — Ты — моя. Твоё место здесь. В этой симфонии, которую мы создаём вместе.

— Я забуду! — Её мысленный крик был полон отчаяния. — Забуду каждое слово, каждый миг! Как я смогу помнить, чего не должна делать?

— Ты забудешь слова. Но не забудешь чувство. Чувство, что это — твоё. Что я — твой. И всё, что пытается встать между нами — ошибка. Держись за это. Цепляйся.

Его присутствие начало таять, растворяться в нарастающем гуле пробуждения. Последним, что она успела почувствовать, был не образ, а волна чистейшей, безусловной, всепоглощающей любви, смешанной с жгучим страхом потерять её.

Когда предвестие конца — далёкий, назойливый звук из мира Яви — начало вкрадываться в их гармонию, он обвил её внимание плотным, защитным коконом.

— Жди меня…

Разрыв был мучительным. Не как плавное отдаление, а как отрывание куска живой плоти. Свет хрустального леса погас, сменившись тьмой. Последним, что унесла с собой её душа, был не образ, а физическое, животное эхо того поцелуя — вибрация в каждой клетке, тень объятий, в которых она чувствовала себя дома. И всепроникающая, паническая уверенность: «Если я это потеряю, я умру».

* * *

Сердце колотилось, как будто она действительно только что вырвалась из чьих-то объятий. Кожа горела. Губы жаждали прикосновения, которого не могли вспомнить. Всё её физическое тело было наполнено тлеющим огнём желания и непонятной, острой потерей.

Она лежала, уставившись в потолок, сжимая кулаки в простынях, пытаясь поймать хоть обрывок. Но факты уже уплывали, как всегда. Оставалась только вмятина в душе — глубокая, болезненная, оставленная чем-то огромным и любимым. Оставалось смутное, но всепоглощающее чувство, что её настоящая жизнь, её настоящая любовь — там. А здесь лишь пустой сосуд, который нужно чем-то заполнить до следующей встречи.

Она перевернулась на бок и закрыла глаза. Память о матери — о её пустых глазах и ремне — была далеко, в самом тёмном углу сознания. Но лес был здесь. Он всегда был здесь. И Рей. Он ждал. Он всегда ждал. Это место, этот мир, этот голос — они были единственным, что спасало её, когда мир Яви становился слишком невыносимым. Она не знала, что будет, если она потеряет это. Она даже не хотела думать об этом.

И когда позже днём она механически мыла посуду на залитой светом кухне, её пальцы вдруг непроизвольно прикоснулись к губам. От этого жеста по спине пробежала дрожь, и на глаза навернулись слёзы. Она не знала, почему. Просто знала, что её только что лишили чего-то самого важного. И единственное, что она могла сделать — это ждать ночи, чтобы потерять это снова.

Глава 4. Физика распада

Пробуждение было не резким, а медленным, тонущим. Как будто её вытаскивали со дна тёмного, тёплого океана, а она из последних сил цеплялась за глубину. Последним, что уплывало, было ощущение — не памяти, а самого чувства: бархат, обволакивающий каждую клетку, и пустота, наступившая после его исчезновения.

Она открыла глаза. В комнате был полумрак — жалюзи всё ещё были опущены, и лишь тонкие полоски света пробивались сквозь щели. В висках тихо, но отчётливо пульсировало. Ещё не боль. Предвестие. Знакомое, противное чувство, будто кто-то двумя подушечками больших пальцев не сильно, но постоянно давит на кость за глазами.

Варя лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Она знала этот момент — тонкую грань между «просто пульсацией» и «адом». Если сейчас встать слишком резко, если включить свет, если сделать что-то не так — предвестник превратится в полноценный приступ. Ей нужно было замереть и дать организму шанс отступить.

Она лежала, слушая, как бьётся сердце — слишком громко, слишком отчётливо. Каждый удар отдавался в висках лёгкой, но настойчивой вибрацией. За дверью слышались шаги Сёмы, его приглушённый голос, возня Геры. Обычный утренний шум, который сегодня казался оглушительным.

Она медленно, очень медленно повернула голову на подушке. В груди разрасталась тревога, как тёмное пятно. Она знала, что этого дня не избежать. Тело уже начало своё медленное разрушение, и ничто не могло его остановить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.