Натали Вар Там, где ветер не помнит имён

Глава 1. БЕГСТВО В НИКУДА

Самолёт трясло.

Элли Митчелл сидела у иллюминатора, вцепившись пальцами в флешку во внутреннем кармане куртки. Там была единственная копия её демок — три года работы, сто двадцать песен, которые никогда не выйдут под её именем. Она смотрела, как за стеклом гаснут огни Лос-Анджелеса — золотые жилки города, пульсирующие в ночной темноте.

Город ангелов. Город лжи. Город, где она потеряла себя.

— Ваше успокаивающее? — стюардесса склонилась над ней с пластиковым стаканчиком.

Элли вздрогнула. Трое суток без сна — и мозг играл с ней злые шутки. Каждое слово казалось намёком, каждая тень — фигурой Джулиана.

— Спасибо, — выдавила она.

Вода плескалась о края. Элли смотрела на своё отражение в мутной поверхности: бледное лицо, синяки под глазами, тёмные кудри, которые она даже не пыталась уложить. Она выглядела как человек, который сбегает от своей жизни.

— Я сильная, — прошептала она себе. — Я не слабая. Я — Элли Митчелл, чёрт возьми. Я справлюсь.

В кармане завибрировал телефон. Элли достала его, увидела имя на экране — Джулиан Стерлинг — и нажала «отбой» с такой силой, что экран покрылся паутиной трещин.

Восемнадцать пропущенных за последние два часа.

Она выключила телефон, вытащила сим-карту, сломала её пополам и выбросила в мусорный пакет. Восемь лет назад она подписала контракт с Джулианом Стерлингом — самым обаятельным и самым опасным человеком в музыкальной индустрии. Он пообещал ей звёзды. Он дал ей только клетку.

Девятнадцатилетняя, безумно талантливая, она пришла в его студию с демками, от которых плакали продюсеры. Джулиан улыбнулся своей сладкой, лживой улыбкой, и она поверила. Он был щедрым. Он был внимательным. Он стал её наставником, отцом, гуру.

А потом она поняла: песни, которые она пишет, выходят под чужими именами. Роялти уходят на счета без её доступа. Её голос на записях заменяют другим — потому что «ты слишком эмоциональная, детка, рынку нужно железо».

И когда Элли пришла разбираться, Джулиан не повысил голос. Он никогда не повышал голоса. Он просто наклонился через стол и сказал тихо, ласково:

— Ты моя, Элли Митчелл. Контракт подписан. Ты хочешь свободу? Заплати мне два миллиона. Или ложись на стол и докажи, что ты женщина, которая умеет договариваться.

Её вырвало прямо на ковёр в его кабинете.

На следующее утро она сняла все деньги с трёх счетов — достаточно, чтобы продержаться пару месяцев, — купила билет в один конец до Биллингса, Монтана, и села в самолёт. Студенческий друг из хакерской тусовки сделал ей паспорт на другое имя. За пятьсот долларов. Настоящий. Или почти настоящий.

---

Самолёт заходил на посадку. Элли выглянула в окно и замерла.

Внизу расстилалась бесконечная жёлто-зелёная равнина, изрезанная синими прожилками рек. Горы на горизонте казались игрушечными — настолько далёкими, что терялись в дымке. Она никогда не видела столько неба. В Лос-Анджелесе небо было куском голубого льда между стёклами небоскрёбов. Здесь же оно занимало всё пространство, давило своей бескрайностью.

Она вышла из самолёта в здание аэропорта — маленькое, деревянное, пахнущее кофе, дешёвым освежителем воздуха и хвоей. Никаких толп папарацци, никаких узнающих взглядов. Только несколько фермеров в клетчатых куртках, пара мужчин с собаками и тишина.

Настоящая, оглушающая тишина.

Элли вдохнула. В лёгкие ворвался воздух — холодный, прозрачный, с нотками земли и дыма. В Калифорнии пахло цветами и выхлопными газами. Здесь воздух был другим — настоящим, первозданным.

Она подошла к стойке проката машин, показала фальшивые права, взяла ключи от старого «форда» и выехала на трассу.

За окном машины расстилалась прерия. Ковыль колыхался как море — серебристо-золотое, бескрайнее, уходящее к синим горам на горизонте. Облака висели низко — настолько, что казалось: можно протянуть руку и достать до них.

Навигатор показывал адрес: «Ранчо "Уединение", графство Стиллуотер. Хозяин — Хантер. Ищет работника на месяц. Без вопросов».

Элли нашла этот адрес вчера ночью на форуме для исчезающих людей. Там давали координаты — без имён, без гарантий. Просто убежища.

Дорога виляла между холмами. Солнце клонилось к закату, и тени становились длинными, почти мистическими. Элли опустила окно, и воздух ворвался в салон, ударил в лицо, залепил глаза пыльцой. Волосы разметались, как у безумной.

— Чёрт, — она потёрла глаза. Пальцы пахли полынью и свободой.

Где-то вдалеке показался дом. Старый, деревянный, с красной крышей, облупившейся краской и покосившимся крыльцом. За ним — сарай, загон для лошадей, ветряк, который медленно вращался на фоне лилового неба.

Никаких признаков жизни.

Элли заглушила мотор. Тишина обрушилась на неё, как стена. Она была настолько плотной, что звенело в ушах.

Она вышла из машины, и холодный ветер тут же продул её тонкую худи насквозь. Надо было взять куртку. Но в Лос-Анджелесе она не думала, что Монтана — это другой мир.

Дверь дома открылась раньше, чем Элли успела постучать.

На пороге стоял мужчина.

---

Он был красивым. По-дикому, по-опасному красивым. От него веяло силой, уверенностью и усталостью. Такой же усталостью, которую она видела в зеркале каждое утро.

— Ты, — он посмотрел на неё сверху вниз. — Кто ты?

— Мне нужна работа, — выпалила Элли, и голос дрогнул. Она ненавидела, когда голос дрожал. — На месяц. Форум сказал, вы ищете помощника.

Он молчал. Смотрел на неё так, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Я научусь всему, — продолжала она, глядя куда-то в район его левого плеча — смотреть в глаза было страшно. — Я не боюсь грязи. Не боюсь тяжестей. И я не буду задавать вопросов.

— Почему ты здесь? — спросил он. Голос низкий, ровный, без эмоций. — По-настоящему. Я хочу правду. Хотя бы одну.

Элли сглотнула. У неё не было сил врать.

— Потому что человек, которому я доверяла, украл мою жизнь, — сказала она. — Мои песни, моё имя, мои деньги. Он хочет, чтобы я вернулась и стала его вещью. А я хочу не быть вещью.

Он смотрел на неё долго. Так долго, что Элли успела подумать: сейчас он захлопнет дверь, и я останусь в этой прерии одна, без машины, без денег, без плана.

— Документы есть? — спросил он.

— Есть, — она достала паспорт. Дрожащими руками.

Он взял его, пролистал, посмотрел на фотографию, потом на неё. Уголок его губ дёрнулся — не улыбка, скорее усмешка.

— «Эмили Уолш»? — прочитал он. — Правда, что ли?

Элли покраснела до корней волос. Она совсем забыла, что паспорт фальшивый.

— Этого достаточно, — сказал он и вернул паспорт.

— Что достаточно?

— Что ты не врёшь в глаза. Я не люблю ложь. Если ты принесла сюда проблемы, я вышвырну тебя той же дверью, которой ты вошла. Но пока ты не врёшь — ты можешь остаться. Работаешь за еду и койку. Дом старый. Горячей воды по расписанию. Дочь, шесть лет, к ней не лезь, если она сама не позовёт.

Элли выдохнула. Так глубоко, что мир поплыл.

— А вас как зовут? — спросила она.

— Коул Хантер, — он протянул руку.

Элли посмотрела на его ладонь — большую, с длинными пальцами, с мозолями на подушечках, с тонкими шрамами от работы с деревом. Она пожала её.

— Элли, — сказала она. — Элли Митчелл.

Рукопожатие было твёрдым, но не грубым. И длилось на секунду дольше, чем следовало.

— Твоя комната на втором этаже, направо, — сказал Коул, отпуская её руку. — Кровать застелена. Ужин через час.

Он развернулся и ушёл внутрь, оставив дверь открытой.

Из глубины дома донёсся детский голос:

— Папа, кто там?

— Никто, Хани. Просто человек, который будет жить у нас.

— Дядя Майлз говорил, что ты никогда никого не пускаешь.

Коул не ответил.

---

Элли постояла на крыльце ещё минуту. Ветер трепал её волосы, нёс запах прерии, ковыля, полыни и — далеко, изнутри дома — дым и дерево. Она подняла глаза к небу. Над горами уже загорались первые звёзды — яркие, холодные, совсем не похожие на те, что она видела в городе.

— Что я здесь делаю, Элли Митчелл? — спросила она себя.

И в этот момент небо над горами осветила далёкая вспышка. Гроза приближалась. Элли видела в новостях — на Монтану надвигался циклон. Метель. Самая сильная за последние десять лет.

— Ну конечно, — прошептала она.

Она шагнула через порог, и дверь закрылась за ней с глухим щелчком.

---

Внутри дом пах деревом и сухими травами. На кухне горел тусклый свет, откуда доносилось шипение сковороды. Элли поднялась по скрипучим ступеням на второй этаж.

Комната оказалась маленькой, но чистой. Узкая кровать, видавший виды шкаф, единственное окно с видом на горы.

Она села на край кровати, сжала флешку в кармане и посмотрела на закат за окном.

Где-то там, за тысячи миль, Джулиан Стерлинг хватится её. И он не тот человек, который прощает побег.

«Ты сделала это, — сказала она себе. — Ты убежала. Ты жива. Ты здесь».

Но внутри закрадывался холодный страх.

— Что, если он найдёт меня? — прошептала она.

Ответа не было.

Только ветер за окном завыл громче — предвещая метель.

Глава 2. Квартира

Квартира была маленькой.

Он понял это сразу, как только переступил порог и дверь за его спиной закрылась сама — без скрипа, без щелчка, просто мягко, как будто дом проглотил его и сомкнул губы. Одна комната с окном, кухонный угол, дверь в ванную. Мебель выглядела старой, но ухоженной: деревянный стол с потёртой столешницей, кресло с продавленным сиденьем, шкаф с нарочито закрытыми дверцами. Стены — бледно-зелёные, как цвет зажившей раны. Свет — жёлтый, тусклый, от одной лампочки под потолком, которая мерцала в такт его дыханию.

Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось, руки дрожали. В голове всё ещё звучал тот голос — его собственный голос, поднимавшийся снизу, с первого этажа. «Я уже здесь. И я жду». Он пытался вспомнить, как сюда попал, но память не отвечала. Только смутное чувство, что он здесь живёт. Уже давно. Может быть, всегда.

Он прошёл по комнате. Пол скрипел под ногами — не резко, а мягко, как будто половицы были живыми и реагировали на его вес. На столе стояла чашка с остывшим чаем — тёмная жидкость покрылась плёнкой. Он коснулся чашки пальцами. Фарфор был холодным, но не ледяным. Как будто чай остыл недавно — может быть, час назад. Может быть, год.

На подоконнике лежала книга — раскрытая на середине, с закладкой из старого билета. Он взял её в руки, посмотрел на обложку. Потёртая, без названия, с выцветшим рисунком, который невозможно было разобрать. Он перевернул страницу. Текст был размытым, буквы плыли, как в тумане. Он попытался прочитать хотя бы одно слово — и не смог. Буквы расплывались, стоило ему сфокусировать взгляд.

— Моя? — спросил он вслух.

Тишина. Только часы на стене — старые, механические — отсчитывали секунды. Он посмотрел на них. Циферблат был пустым. Ни цифр, ни стрелок. Только белый круг и трещина, пересекающая его пополам.

Он положил книгу обратно. Подошёл к окну.

За стеклом был серый свет. Не улица, не дома, не небо — просто серое ничто, которое не менялось. Он прижался лицом к холодной поверхности, пытаясь разглядеть хоть что-то. Ничего. Серое.

Он отвернулся.

Он прожил в этой квартире три месяца, прежде чем понял, что с ней что-то не так.

Точнее, не прожил — существовал. Он вставал, пил чай, смотрел в окно, ложился спать. Завтрак, обед, ужин. Всё это происходило как будто само собой — еда появлялась в холодильнике, посуда мылась без его участия, в шкафу всегда были чистые вещи. Он не помнил, как готовил. Не помнил, как убирал. Но всё было сделано.

Он не задавался вопросом, откуда берётся еда. Не задавался вопросом, кто стирает его одежду. Он просто жил. Как животное в клетке, которое перестало замечать прутья.

Но стены — стены слушали.

Не скрипели, не трещали, не издавали обычных звуков старого дома. Они замирали в напряжении, как зверь, учуявший добычу. Особенно по ночам. Когда он ложился в кровать, тишина становилась плотной, почти осязаемой. Воздух густел. Свет мерцал чаще. И тогда он слышал тук-тук-тук.

Первые две недели он думал, что это трубы. Старые коммуникации в старых домах — норма. Но звук не был металлическим. Он был глубже, ровнее. Пульс. Ритмичный, тягучий, как биение огромного сердца где-то внутри стен. Он прикладывал ладонь к обоям — и чувствовал тепло. Не комнатное, не батарейное. Живое.

Он заметил закономерность: пульс учащался, когда он злился. Замирал, когда плакал. А однажды ночью, когда он сидел на кровати, уставившись в стену, та вздохнула. Тяжело, с присвистом — так вздыхают перед смертью.

Той ночью он не спал. Сидел в кресле, прислушиваясь к голосам дома, пока первые лучи серого света не пробились в окно. Он не знал, сколько времени прошло. Часы на стене не работали. Циферблат был пуст. Но серый свет становился чуть светлее — и это было единственное доказательство, что время вообще существует.

Сегодня он решил спуститься в подвал.

Он не знал, почему именно сегодня. Может быть, потому что пульс стал слишком громким. Может быть, потому что вздохи стен стали слишком частыми. Может быть, потому что он просто устал сидеть и ждать. Он хотел понять. Хотел увидеть источник. Хотел знать, что там — внизу.

Дверь в подвал находилась в конце коридора, за кухней. Он никогда не открывал её раньше. Она всегда была заперта — тяжёлый металлический щит с чугунной ручкой. Он даже не пытался её тронуть. Но сегодня, когда он подошёл, замок исчез.

Вместо него на поверхности металла проступила вмятина — точный отпечаток человеческой ладони. С внутренней стороны.

Он замер. Отпечаток был идеальным — каждая линия, каждая складка, каждая пора. Как если бы кто-то приложил руку к горячему металлу и оставил след на века. Он поднял свою ладонь. Приложил к отпечатку.

Совпало.

Миллиметр в миллиметр.

Он отдёрнул руку, как от огня. Сердце забилось быстрее. В горле пересохло. Он хотел отойти. Хотел вернуться в комнату. Хотел закрыть глаза и забыть. Но тело не слушалось. Оно стояло. Оно смотрело на дверь. Оно знало, что делать.

Он толкнул дверь — и та открылась без звука.

Вниз вели ступени. Мягкие, чавкающие под ногами. С каждой ступенькой пульс в стенах учащался. Когда он спустился на пять шагов, звук бился уже как бешеный — в такт с его собственным сердцем. Но его сердце билось ровно. Это бился дом.

— Тише, — прошептал он.

Пульс сбился на секунду. А потом ударил с новой силой — в такт его шагам. Бум-бум. Бум-бум. Словно дом учился ходить.

Он спускался дальше. Ступени становились мягче. Перила — теплее. Стены — ближе. Воздух — гуще. Он чувствовал, как дом смыкается вокруг него, как лёгкие смыкаются вокруг вдоха. Он был внутри. Он был частью. Он был…

— Нет, — сказал он вслух. — Я не часть. Я гость.

Дом не ответил. Только пульс участился.

В подвале было темно. Но когда глаза привыкли, он увидел: стены здесь не из бетона. Они мясистые. Розовато-серые, с прожилками, как внутренности свежего мяса. Кое-где виднелись твёрдые наросты — может, кости. Может, арматура. По поверхности стекала тёплая влага, пахнущая солью и железом.

В центре комнаты стояло кресло.

Старое, продавленное, с торчащей пружиной. На сиденье лежал пульт — единственная кнопка, тёплая, липкая, пульсирующая. Он подошёл ближе. Кнопка была красной, но не ярко-красной, а тусклой, как засохшая кровь. Он протянул палец. Коснулся.

Кнопка нажалась сама.

Стены заговорили.

Сначала — запись его собственного плача. Детского, отчаянного, в котором слышалась безнадёжность. Потом — треск, будто ломают кости. Потом — шёпот. Множество голосов, сливающихся в один хор:

— Мы помним. Мы помним. Мы помним.

Он хотел убрать руку, но пульт прилип к ладони. Тёплый, живой. Он дёрнул — бесполезно. Кожа приросла к пластику.

Кресло развернулось само.

В нём сидел прежний жилец. Точнее, то, что от него осталось — кожа, обтягивающая каркас из труб, глазницы, заросшие плесенью, и рот, открывавшийся и закрывавшийся в такт пульсу дома. Он был худым, как скелет, обтянутый пергаментом. Но он был живым. Грудь поднималась и опускалась. Пальцы шевелились.

— Он выбрал меня, — прохрипело кресло голосом, похожим на сухой шелест. — Теперь выбрал тебя. Не пытайся уйти. Дом не отпускает тех, кто слышит его сердце.

— Кто ты? — прошептал он.

— Я был 104. Как ты. Как все, кто жил здесь до тебя. Я сидел в этом кресле. Я слушал стены. Я стал частью дома. Теперь твоя очередь.

— Я не хочу.

— Никто не хочет. Но дом не спрашивает. Дом берёт.

Кресло качнулось. Пружина заскрипела. Прежний жилец поднял руку — медленно, с усилием, как будто каждый сантиметр движения стоил ему года жизни. Он указал на стену.

— Смотри.

Он посмотрел. Стена пульсировала. Прожилки расширялись и сжимались, как вены. И в глубине, под поверхностью, он увидел лица. Много лиц. Они были вмурованы в плоть стены, как мухи в янтаре. Глаза двигались. Рты открывались. Они беззвучно шептали.

— Это все, кто был до тебя, — сказал прежний жилец. — 103 человека. Они стали стеной. Они стали полом. Они стали потолком. Они стали домом. И ты станешь.

Он рванул наверх.

Лестница дышала. Ступени становились мягче с каждым шагом. Перила покрылись испариной — тёплой, солоноватой. Он бежал, не оглядываясь. Лёгкие горели. Сердце колотилось. Но он бежал.

Дверь в квартиру… исчезла.

Вместо неё — гладкая стена с пульсирующей веной. Он остановился. Приложил ладони к стене. Тёплая. Живая. Пульсирующая.

— Откройся, — прошептал он.

Стена не ответила.

Сзади, из подвала, донёсся голос:

— Не беги. Ты просто станешь ещё одной комнатой.

Он обернулся. Лестница внизу была тёмной. Из темноты поднималось что-то. Медленно. Тяжело. Оно дышало.

Он посмотрел на свою руку. Ту, что держала пульт. Она начала меняться. Кожа побледнела. Пальцы срослись. На тыльной стороне проступила цифра — 104.

Номер его квартиры.

— Нет, — прошептал он. — Нет. Нет. Нет.

Он закричал. Дом застонал в ответ.

Соседские двери — те, что были на площадке, — начали открываться одна за другой. Из каждой выглядывали люди. Мужчины. Женщины. Дети. У всех были одинаковые лица.

Его лицо.

— Добро пожаловать домой, — сказали они хором. — Теперь ты — стена.

Он зажмурился. Сжал кулаки. И в этот момент — в самый тёмный момент — он почувствовал тепло. Не от стен. Не от дома. От себя. Где-то глубоко внутри, в самой середине груди, горела маленькая искра. Не свет. Не огонь. Просто сопротивление.

Он открыл глаза.

— Я не стена, — сказал он. — Я — 104. И я ещё здесь.

Двери захлопнулись. Лица исчезли. Пульс в стенах сбился — впервые за всё время. Дом дрогнул.

Он не знал, что это значит. Не знал, надолго ли хватит этой искры. Но он знал одно: он всё ещё он. Пока помнит номер. Пока помнит себя. Пока сопротивляется.

Он развернулся. И пошёл обратно в подвал.

Потому что если он не может выйти — он должен узнать, что там, внизу. Что там, за креслом. Что там, в глубине. Он должен понять. Должен найти выход. Или хотя бы ответ.

Он шёл вниз. Ступени чавкали. Перила были тёплыми. Воздух — густым.

А впереди, в темноте, кресло ждало.

И где-то очень далеко — за стенами, за домом, за серым ничто — кто-то наблюдал. Кто-то, кто знал его имя. Кто-то, кто ждал этого момента — момента, когда он перестанет быть жертвой и станет охотником.

Но он пока не знал об этом.

Он просто шёл вниз.

Глава 3. ТО, ЧТО БЫЛО СПРЯТАНО

Хани не плакала. Это было первое, что насторожило Элли.

Девочка сидела на полу детской, скрестив ноги, и молча смотрела на осколки. Маленькие, синие, с золотистыми прожилками. Их было семь. Элли пересчитала — семь. Она не знала почему, но это число застряло в голове, как заноза.

— Хани? — Элли опустилась рядом на колени. — Что случилось?

Девочка подняла на неё глаза. Сухие. Слишком сухие для шестилетнего ребёнка.

— Оно упало, — сказала она. — Я не хотела.

— Что это?

— Мамино. — Хани шмыгнула носом. — Красивое. Я взяла. Посмотреть.

— Откуда?

— Из шкатулки. В папиной комнате. Под свитерами. — Она посмотрела на Элли с тревогой. — Только не говори ему. Он ругаться будет.

Элли замерла.

В дверях появился Коул. Мокрый, в снегу, с топором в руке — видимо, колол дрова. Увидел осколки. Увидел лицо Хани.

— Ты зачем туда залезла? — спросил он. Резче, чем следовало.

Хани вздрогнула. Губы задрожали.

— Я хотела посмотреть! — выпалила она. — Один раз! Ты всегда говоришь «нельзя», «не трогай», «потом»! Я устала!

Она вскочила и выбежала из комнаты. Хлопнула дверью так, что задребезжало стекло.

Коул стоял. Смотрел на закрытую дверь.

— Она права, — сказала Элли.

— Я знаю.

— Ты прячешь от неё не вещи. Ты прячешь от неё правду.

— Ей шесть, — сказал он резко.

— Ей шесть, и она уже придумывает, что ты её бросишь. Ты думаешь, она не чувствует? Дети чувствуют. Просто не говорят.

Коул опустил топор. Прислонил к стене. Провёл рукой по лицу.

— Я не умею, — сказал он глухо. — Я не умею говорить о Клэр. Когда начинаю — не могу остановиться. А если не могу остановиться — не могу работать. А если не работаю — ранчо рушится. А если ранчо рушится — Хани остаётся ни с чем. Так что я просто… молчу.

Элли подошла. Взяла осколок — самый большой. Посмотрела на свет.

— Знаешь, что это? — спросила она.

— Браслет.

— Нет. — Она покачала головой. — Это небо. Смотри. Синее, с золотом. Как закат над прерией. Клэр носила кусочек неба на руке.

Коул смотрел на осколок. Долго. Потом сказал:

— Она говорила то же самое. Когда купила его. «Кусочек неба, которое всегда со мной».

— Значит, она была права.

— Значит, была.

Элли положила осколок на ладонь и протянула ему.

— Склеим вместе. Ты, я и Хани.

Коул не взял. Но и не отвёл взгляда.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он.

— Что?

— Помогаешь. Склеиваешь. Говоришь с Хани. Ты здесь неделю. Ты не обязана.

Элли опустила руку.

— Потому что меня когда-то тоже склеили, — сказала она. — Не спрашивай кто. Просто поверь: если бы не один человек, который взял меня по кусочкам, я бы сейчас не стояла здесь.

— И где он теперь?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Может, умер. Может, забыл. Но я помню.

Коул шагнул вперёд. Взял осколок из её руки. Их пальцы соприкоснулись. На секунду. Достаточно.

— Ладно, — сказал он. — Склеим.

---

Они нашли шкатулку.

Элли не собиралась её искать. Правда не собиралась. Но когда они с Хани пошли за клеем в комнату Коула — он сам отправил их, потому что руки дрожали, — девочка потянула Элли за рукав.

— Хочешь увидеть?

— Что?

— Что он прячет.

— Хани, это не наше дело.

— Это мамино. — Девочка посмотрела на неё серьёзно. — Мама бы хотела, чтобы ты увидела.

Они отодвинули свитера. Под ними — деревянная шкатулка, старая, с потёртой крышкой. Хани открыла её без усилий. Видимо, знала, как.

Внутри было немного. Расчёска. Засушенный цветок. Фотография — женщина со светлыми волосами, смеётся, держит на руках младенца. И — сложенный вчетверо лист бумаги.

— Это мамино, — сказала Хани. — Всё мамино. Папа сюда не смотрит.

Элли смотрела на лист. На ровный женский почерк, видневшийся в сгибе.

— Ты знаешь, что здесь написано?

— Нет. — Хани пожала плечами. — Я не умею читать. Мне шесть.

— А папа читал?

— Не знаю. — Девочка нахмурилась. — Он никогда не открывает. Я подсматривала. Он просто сидит и смотрит. И всё.

Элли взяла лист. Развернула. Почерк был ровный, с лёгким наклоном. Она прочитала первую строчку — и остановилась.

«Коул, если ты это читаешь — значит, меня уже нет».

— Что там? — спросила Хани.

Элли сложила лист. Медленно. Очень медленно.

— Это письмо, — сказала она. — Твоя мама написала его папе.

— А что она пишет?

— Она пишет… — Элли запнулась. — Что любит вас. Очень.

— А ещё?

— Ещё? — Элли посмотрела на девочку. На её открытое, ничего не подозревающее лицо. — Ещё она пишет, что хочет, чтобы вы были счастливы.

Хани кивнула. Удовлетворённо. Как будто этого было достаточно.

— Тогда ладно, — сказала она. — Пойдём клеить?

Элли не двинулась. Она смотрела на письмо в своих руках. На первую строчку. «Меня уже нет». Она знала, что там дальше. Она прочитала — быстро, краем глаза. И теперь это знание жгло ей ладони.