Валя Винтер Вернись к моему сердцу

Глава 6. Алексей

Черт возьми.

Рубанок снова со скрежетом срывается с волокон дуба, оставляя на заготовке неглубокий, уродливый желоб. Я отшвыриваю инструмент в сторону. Он с грохотом ударяется о верстак и падает на пол. Но мне все равно.

Весь. Чертов. День. Я пытаюсь сосредоточиться. На этом проклятом. Столе для нового заказа. Дуб должен быть послушным. Но сегодня под моими руками он становится капризным, как испорченный ребенок. Каждая деталь выходит кривой, каждый срез – неточным. Руки, которые обычно чувствуют дерево как живую плоть, сегодня деревянны и неуклюжи.

И все из-за нее. Из-за этого дурацкого приглашения.

«Останешься на ужин?»

Ее голос, тихий и неуверенный, стоит у меня в ушах, сводя с ума. С одной стороны – рациональный внутренний голос кричит, что это сентиментальная глупость, которая все испортит. Что мы все прояснили на чердаке, и на этом надо остановиться. Остаться на безопасной дистанции. Сберечь остатки своего достоинства и не совершать ту же ошибку снова.

«Она из другого мира, придурок! – бубнит во мне этот голос. – Посмотри на себя и на нее! Она поиграется в ностальгию и уедет. А ты останешься тут еще с одной дырой в груди».

Я с силой сжимаю стамеску, и боль в ладони на мгновение отвлекает от мыслей. И все же, это лучше, чем внутренняя борьба.

Но есть и другой голос. Тихий и настырный. Он шепчет о том, как она смотрела на меня сегодня утром, прижимая к себе эти письма. Он напоминает о запахе ее волос, когда я подошел слишком близко – чердачная пыль и что-то цветочное, от чего свело живот. О том, как она сказала «я не знала» – и это прозвучало как самое искреннее признание в его жизни.

Я хватаю следующую заготовку и с такой яростью прижимаю ее струбциной к верстаку, что дерево трескается со звуком выстрела. Я отступаю от верстака, тяжело дыша. Вся мастерская, обычно – мое царство, мое убежище, сегодня кажется клеткой, а я в ней – бешенный зверь.

Пойти к Ронке вечером – значит сделать шаг в неизвестность. Признать, что она мне небезразлична. Снова. А я уже проходил через это с бывшей супругой, и помнил, каково это – когда твоим мечтам ломают хребет. А не пойти – значит остаться в безопасном одиночестве, с дубом, который не слушается, и с «а вдруг», которое грызет изнутри. И с трусливым осадком на душе, который будет отравлять все мои последующие дни.

Ураган мыслей затягивает меня в самый свой центр, и в нем я вспоминаю то, что я годами запирал в самом дальнем чулане своей души.

Три года назад. Ноябрь. Холодный, промозглый вечер.

Я вернулся с очередной выставки в областном центре. Впервые мои работы получили серьезный отклик, один столичный пижон даже взял визитку. Внутри все пело. Я купил вина и букет желтых хризантем, которые любила Оксана – хотел сделать сюрприз.

На удивление в доме пахло не ее фирменным жаркое, а картонными коробками. Оксана стояла посреди гостиной, не ее, а нашей, гостиной, и упаковывала в одну из них хрустальные вазы. Ее движения были точными, безжалостными.

– Что это? – выдохнул я, застывая на пороге. Букет стал неподъемно тяжелым.

Она обернулась. На ее лице не было ни смущения, ни печали. Только холодная, отполированная решимость.

– Я уезжаю, Алексей.

– Куда? – мой голос звучал глупо. – В командировку?

– Нет. В Москву. Навсегда. У меня там есть… человек.

Слово «человек» прозвучало как удар под дых. Оказалось, это был ее начальник, часто приезжавший в наш городок «по делам». Оказывается, у них уже был роман длиною уже в полгода.

– А Лиза? – это было единственное, что я смог выжать из себя. – А наш брак? А наша жизнь?

– Какая жизнь? – жена рассмеялась, и это был самый жестокий звук, который я когда-либо слышал. – Жизнь в этой дыре? Твоя жизнь – это твоя мастерская и твои вечные «проекты», которые не приносят денег. Моя жизнь закончилась в двадцать три, когда я связалась с тобой. И я не хочу доживать ее здесь. Я хочу жить. По-настоящему.

Она говорила, а я слушал и понимал, что все, что я считал нашей общей жизнью – этот дом, который мы вместе красили, эти вечера на кухне, даже рождение Лизы – для нее было лишь унизительной комедией, которую она… терпела?

– Ты… ты никогда этого не хотела? – спросил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Хотела. В двадцать лет, и даже в двадцать пять. Но люди меняются, Алексей. Ты – нет. Ты так и остался тем самым романтичным мальчишкой, верящим в «настоящую любовь» и «семейный очаг». Это мило. И бесперспективно.

Она взяла последнюю коробку.

– Лизу я заберу, как только устроюсь.

– Нет, – это прозвучало тихо, но с той самой сталью, что появляется, когда касаются самого главного. – Дочь ты не заберешь. Никогда. Это не обсуждается.

Она пожала плечами, как будто отдавала вещь, которая ей все равно надоела.

– Как знаешь. Она и так больше твоя, чем моя.

Оксана ушла не оглянувшись. Букет хризантем так и остался лежать, свисая с края стола. Я стоял и смотрел, как желтые лепестки осыпаются на пол. В тот вечер я не плакал. Я разобрал и перебрал весь свой фрезерный станок. До последнего винтика. Потом собрал его обратно. Механика была проще, чем человеческое сердце. Она подчинялась логике.

Я вздрагиваю, возвращаясь в настоящее. Вот почему приезд Ронки вызывает во мне панику. Потому что всю мою жизнь за доверием следовала боль. За словами «давай навсегда» – равнодушное пожатие плечами и хлопок двери. Я уже привык, что мой мир, моя любовь, моя верность – ничего не стоят в глазах женщин, которых влечет столичный блеск. И Ронка… Нет, Вероника – такая же. Потому ее внезапное возвращение пахнет не второй попыткой, а… опасным дежавю.

Я смотрю на часы. Без пятнадцати семь. Она, наверное, уже накрывает на стол. Черт. Черт побери.

Я провожу руками по лицу, стирая со лба пот и древесную пыль. И разве же я, трус? Я воспитывал дочь один, прошел через ад развода, отстроил бизнес с нуля – и теперь боюсь простого ужина с женщиной?

Нет. Не с женщиной. С Вероникой. В этом вся разница.

С глухим стуком я отпускаю незаконченную ножку будущего стола на пол. Плевать на заказ. Плевать на дуб. Плевать на рациональные доводы.

Я выключаю свет в мастерской и выхожу под закатное солнце. Воздух бьет в лицо, свежий и настоящий. Я не знаю, что будет дальше, и не окажется ли это ошибкой. Но сейчас я знаю одно: сидеть в мастерской и вариться в самом себе – будет еще большей ошибкой из всех возможных.

Глава 7. Вероника

Ужин уже готов, и я бегу наверх, чтобы переодеться, почему-то волнуясь, как девчонка. Отбрасываю в сторону строгие блузки, достаю из чемодана простое ситцевое платье – синее, в мелкий белый горошек. Оно натягивается на груди и бедрах, но не кричаще – в самый раз. Я распускаю волосы, смываю стойкую помаду. Теперь из зеркала на меня смотрит не Вероника-дизайнер, а просто Ронка. Чуть повзрослевшая, немного испуганная, но все с такими же с блестящими глазами, как в ранней юности.

Ровно в семь за окном раздается звук шагов Лëши на гравии. Он не стучит в дверь, а просто заходит, как в свой дом.

– Я дома! – кричит он, и мое сердце делает кувырок. «Я дома». Не «я пришел».

Я торопливо спускаюсь вниз и застываю на лестнице, а он останавливается на пороге кухни.

– Пахнет… потрясающе, – говорит он, и его взгляд скользит по мне снизу вверх, по платью и рассыпавшимся по плечам волосам. Лëша замечает перемену и одобряет её – я вижу это по тому, как на мгновение его зрачки расширяются.

– Это мясной рулет, – говорю я, входя в кухню и отворачиваясь к духовке, чтобы скрыть румянец, и зачем-то добавляю, – по бабушкиному рецепту.

Я чувствую, как Лëша подходит ко мне сзади. Не касаясь. Но расстояние между нами – сантиметры. Я чувствую тепло его тела спиной. Каждый нервный рецептор кричит о его близости.

– Это хорошо. Мне всегда нравилось, как стряпает твоя бабушка, – тихо говорит он прямо над моим ухом. Его дыхание шевелит мои волосы.

Я застываю с прихваткой в руке. Дрожь бежит по позвоночнику. Если я обернусь сейчас, наши губы окажутся в сантиметрах друг от друга.

– Вероника, – он произносит мое имя как-то по-новому.

Вдруг по кухне рассыпается оглушительный треск кухонного таймера. Я вздрагиваю, и этот гипнотический момент рушится. Я резко поворачиваюсь, и наши тела все-таки соприкасаются на мгновение – мое плечо к его груди.

Я выключаю духовку, достаю рулет. Он золотистый, идеальный. Мы садимся за старый кухонный стол. Накрываю льняной скатертью, ставлю два прибора. Все как раньше.

Мы едим почти молча, все еще неловко, и иногда смотрим друг на друга, быстро отводя взгляды, когда наши глаза встречаются. Мысленно я ругаю себя за эту глупую идею и весь этот глупый, от начала и до конца, день.

– Спасибо, – говорит Лëша, отодвигая пустую тарелку. – Я и забыл, что могу чувствовать себя так… спокойно.

Он встает, чтобы помыть свою тарелку в раковине. Я вижу, как играют мышцы на его спине под тонкой тканью светлой футболки. Последние лучи солнца окрашивают стены в янтарные тона, и внезапно понимаю, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

– Лëш… – говорю я раньше, чем успеваю придумать, что именно я ему скажу.

– Мм?

– А ты… Ты помнишь, как мы познакомились? – выпаливаю я и тут же прикусываю язык. «Ничего умнее придумать не судьба, Верон?» – язвит мой внутренний голос.

Но это срабатывает. Лëша поворачивается ко мне и удивленно прищуривается.

– Помню, конечно, – в уголках его глаз собираются лучики морщинок. – Как такое забыть. Мне было девять, тебе семь. Ты только переехала сюда и была уверена, что ты – принцесса, похищенная злодеями и заточенная на даче у бабушки. Принцесса в дурацком жёлтом платьице и с разбитым коленом, – уточняет он.

– А ты… – почему-то возмущаюсь я, – ты был дикарем с соседнего участка. Высоченный для своих девяти лет, вечно в царапинах и с взъерошенными волосами. Я тебя боялась, потому что ты ходил по улице мрачный и ко всем придирался.

– Я не придирался. Я поддерживал порядок, – с напускной суровостью парирует Лёша, но тут же усмехается и прикрывает глаза, облокотившись о край раковины. Я не понимаю, что вызвало перемену в его настроении, но списываю все на сытость, ведь в первую очередь, он просто мужчина, и накормленные они гораздо сговорчивее.

Я гляжу на его разглаживающееся лицо, откидываюсь на спинку стула и позволяю воспоминаниям завладеть мной.

Тридцать два года назад. Зарайск. Июль. Зной.

Семилетняя я, изнывая от скуки, решила, что колодец во дворе – это волшебный портал в другую реальность. Я заглядывала в его темную, прохладную глубь, стараясь разглядеть на дне хоть что-то, кроме своего отражения. Моя новая кукла, подаренная бабушкой, – пластиковая красавица с черной копной волос – была «злой волшебницей», которую следовало низвергнуть в бездну.

Я так размахнулась, что кукла выскользнула из рук и с глухим всплеском исчезла в темноте. Ужас случившегося настиг меня не сразу. А потом хлынули слезы, громкие, горькие и отчаянные. Пропала не просто кукла, пропала моя единственная собеседница в этой ссылке!

Но вдруг скрипнула калитка. На входе во двор стоял мрачный соседский мальчишка с растрепанными каштановыми волосами. Он молча посмотрел на меня и мое перекошенное от плача лицо.

– Чево ревешь? – буркнул он, подойдя ближе.

– К-кукла… у-упала… – всхлипнула я, указывая на колодец.

Он подошел к краю, заглянул внутрь и фыркнул.

– И че? Достанем.

Он исчез и через минуту вернулся с длинным шестом, к концу которого была примотана проволока с крючком – самое гениальное изобретение, которые я видела в своей жизни.

– Держи фонарь, – скомандовал он.

Я, затаив дыхание, послушно направила луч света в колодец. Мальчишка опустил шест, его лицо стало сосредоточенным и взрослым. Прошло несколько вечных минут, наполненных скрежетом железа о камень. И наконец он потянул шест наверх. На крючке, облепленная мокрыми листьями, болталась моя кукла.

– Вот, – просто сказал он, протягивая мне мокрую, грязную пластиковую фигуру.

Я взяла куклу, и слезы снова хлынули из моих глаз, но теперь – от облегчения и восторга.

– Спасибо! – прошептала я.

Он смотрел на меня, и его «суровое» выражение смягчилось. Он неловко потыкал носком ботинка в землю.

– Не надо реветь. Она же не сломалась.

– А как тебя зовут? – спросила я, вытирая лицо кулаком.

– Лёха.

– А я – Ронка.

Он кивнул, как будто заключая важную сделку.

– Ладно. Пойдем, я тебе покажу, где тут малина дикая растет. Слаще, чем у вас в огороде.

Он повел меня за руку через забор на свою «территорию». И «принцесса» без раздумий пошла за своим «спасителем».

– …а потом мы залезли на крышу сарая и баб Аня пообещала высечь нас хворостиной, – я слышу голос Лëши и вздрагиваю, неловко отмечая, что он рассказывает мне историю уже какое-то время, а я благополучно пропустила её мимо ушей.

– Тот сарай… – говорю я. – Он еще цел?

Лëша замолкает и смотрит на меня с долгим, изучающим выражением лица.

– Крыша цела, – медленно кивает он. – И лестница на нее тоже. Хочешь подняться?

«Хочешь подняться?»

Мой вопрос повисает в воздухе, сладкий и опасный, как дурман перезрелых яблок, упавших в траву. Я жду ее ответа, и мое сердце колотится где-то в горле – грубый, неровный стук. Тот сарай и та крыша были нашим местом. Там, на старом, потрескавшимся шифере, Ронка впервые сказала, что любит меня. Там я впервые коснулся ее кожи на худой коленке, дрожащей под моими пальцами. Там мы прятались от всего мира, создавая свой.

– Да, – выдыхает она, и отчего-то это больше похоже на стон.

Я веду Ронку через улицу. Солнце садится, заливая все огненно-золотым светом. Она идет рядом, и ее плечо иногда касается моего локтя. Каждое прикосновение – как удар током, будто сейчас мне не сорок, а снова восемнадцать.

Дверь сарая скрипит. Мои глаза быстро привыкают к темноте, и я легко нахожу люк на чердак. Деревянная лестница все там же, прочная, хоть чуть-чуть и потрескивает, когда я приставляю ее к стене.

– Первая? – спрашиваю я, и мой голос звучит растерянно.

Она качает головой.

– Нет. Я за тобой.

Я поднимаюсь. Слышу, как она следует за мной, слышу ее учащенное дыхание. Вот и крыша. Шифер еще теплый от дневного солнца. Вид отсюда… все так же красив. Наши дома расположены на возвышенности и поэтому с сарая хорошо видно поля внизу, слева от них – лес, и совсем рядом купола белокаменной церкви. А сейчас над нами раскидывается огромное багровое небо.

Ронка выпрямляется рядом со мной, смотрит на закат, а я смотрю на нее. Ветер треплет ее распущенные пушистые волосы. Ее шея длинная и изящная, и вспоминаю, как целовал ее, и как Ронка стонала.

– Ничего не изменилось, – шепчет она, поедая глазами пейзаж.

– Всё изменилось, – поправляю я и чувствую досаду.

Она поворачивается ко мне. Ее серые глаза в сумерках кажутся бездонными.

– Всё?

Ее вопрос вибрирует в пространстве между нами, а я делаю шаг. Потом еще один. Теперь мы так близко, что я чувствую тепло ее тела. Видны крошечные веснушки на ее носу, слегка потускневшие с годами, но всё ещё такие же задорные. Я поднимаю руку, касаюсь пряди ее волос. Она замирает.

– Не изменилось только одно, – говорю я тихо, обвивая ее волосы вокруг пальцев. – То, что я чувствую, когда ты рядом.

Признание вырывается само, против моей воли, и против всякого смысла. И это самое честное, что я говорил кому-то и сам себе за последние годы.

Она не отступает. Наоборот, ее тело будто тянется ко мне.

– И что ты чувствуешь? – ее голос почти неслышен.

Я наклоняюсь. Наши лбы соприкасаются. Ее дыхание смешивается с моим.

– Я чувствую, что снова могу дышать, – вырывается у меня. – И это безумие. После всего. После всех этих лет. Целая жизнь прошла, черт возьми.

– Я знаю, – шепчет она. Ее руки поднимаются и осторожно ложатся мне на грудь. Ладони горячие, даже сквозь футболку. – У меня тоже.

Мои руки скользят вниз, обхватывают ее талию. Она хрупкая, как и в моих воспоминаниях. Я притягиваю ее ближе, пока наши тела не соприкасаются по всей длине. Она издает тихий, прерывистый звук, когда ее бедра встречаются с моими. И я понимаю, что ни страха, ни осторожности больше не существует. Есть только она и этот момент.

– Лёша, – говорит она, запрокидывая голову, подставляя губы. Ее глаза молящие, потемневшие от желания добивают меня.

И я целую ее.

Это не нежный, исследовательский поцелуй, а шторм или землетрясение. Двадцать лет тоски, гнева и отчаяния, вырвавшиеся наружу. Мой рот находит ее, я пью ее, как умирающий от жажды. Ее губы мягкие, и она отвечает мне с той же яростью, ее руки впиваются в мои плечи, притягивая меня ближе, еще ближе.

Я отрываюсь, чтобы перевести дыхание, и целую ее шею, ее ключицу, место, где бьется пульс. Она стонет, ее пальцы сжимают мои плечи.

– Лёш… – мое имя на ее устах звучит как молитва и как приговор.

– Ронка… – хриплю я, пытаясь сохранять здравый смысл. – Шифер старый… Нам не по семнадцать уже. Давай вниз.

Она понимающе кивает, и ныряет в люк. Я, торопясь, спускаюсь за ней по лестнице и, оказавшись в сарае, сразу же резко притягиваю ее к себе, боясь, что она передумает за эти короткие мгновения вне моих объятий и снова исчезнет.

Я опускаю руки ниже, обхватываю ее за бедра и поднимаю. Она легкая, как перо. Она обвивает меня ногами, и я прижимаю ее к стене старого сарая. Ее платье задирается, обнажая бедра. Мои пальцы впиваются в ее голую кожу.

– Я не позволю тебе снова уйти, – рычу я ей в губы, теряя последние остатки контроля. – Слышишь?

Она не отвечает словами. Она отвечает поцелуем, жарким, влажным, безграничным. Поцелуем, в котором нет ни прошлого, ни будущего. Есть только мы.

Глава 9. Вероника

Лëша вносит меня в свой дом через порог, не разжимая объятий, и ногой захлопывает дверь, отсекая внешний мир. В прихожей царит полумрак, и только свет фонаря за окном серебрит нашу кожу.

– Я не могу больше ждать, – его хриплый шепот обжигает мочку моего уха. Он ставит меня на ноги, но не отпускает.

В ответ у меня лишь срывается глухой стон, когда его губы снова находят мои, жаждущие и требовательные. Его руки – сильные и умелые, которые я видела за работой – теперь работают надо мной. Они стягивают с меня платье, не стесняясь и не спрашивая. Ткань поддается с тихим шуршанием, и воздух касается обнаженной кожи, заставляя меня вздрогнуть. Но тут же его ладони согревают меня, скользят по талии к спине, к застежке моего бюстгальтера.

Щелчок. Бюстгальтер ослабляет объятия. Лëша отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд, темный, почти черный от страсти, скользит по моей груди, и мне хочется закрыться – стыдливость давно отданной ему же девственности вспыхивает во мне. Но я не делаю этого. Я позволяю ему смотреть. Потому что в его взгляде только голод и благоговение.

– Черт, ты прекрасна, – он говорит это так просто и так искренне, что слезы подступают к моим глазам.

Бывший муж никогда так не говорил. Он говорил «сексуальная», «стройная», «гибкая». Как о вещи с набором характеристик. А Лëша смотрит на меня, как на чудо и, не сдерживаясь, прижимает меня к себе так сильно, что я чувствую каждую мышцу его торса, и рваное сердцебиение.

Он уводит меня в гостиную, толкает на старый диван, и жесткая ткань обжигает мою обнаженную спину. Но мне не до боли – я увлекаю его за собой и помогаю стянуть с него футболку. Мои пальцы скользят по рельефу его живота.

– Иди ко мне, – шепчу я, запрокидывая голову, когда его рот опускается на мою грудь, а губы охватывают мой сосок. Я охаю от неожиданного наслаждения, которое пронзает меня, как молния, достигая самого низа живота. Мои пальцы впиваются в его густые волосы, прижимая его ближе. Он ласкает меня языком, то нежно, то почти жестоко, и я слышу собственные стоны, дикие, неприличные, но я не могу их остановить.

Я раздвигаю бедра шире и чувствую его возбуждение сквозь грубую ткань джинсов. Твердое, властное. Трение сводит меня с ума. Я двигаю бедрами, ищу облегчения, и он издает низкий стон прямо у моей груди.

– Ты вся дрожишь, – шепчет он.

– Это все ты… – выдавливаю я, цепляясь за его мощные плечи.

Лëша чертыхается и отстраняется от меня, но лишь затем, чтобы расстегнуть свои джинсы, и я помогаю ему, дрожащими пальцами стягивая их вместе с боксерами. И вот он передо мной. Весь. Сильный, загорелый, в мелких шрамах и с напряженными мускулами. И такой прекрасный, что больно смотреть.

Он бросается на меня снова. Спиной я чувствую грубую колючую ткань, но сейчас этот ужасный диван кажется мне самой роскошной постелью в мире. Лëшины руки скользят по внутренней стороне моих бедер, и его пальцы находят меня там, в самом влажном, сокровенном месте, которое уже несколько лет было пустым и молчаливым. Он касается, и я выгибаюсь от прикосновения, и со всхлипом подаюсь вперёд, но он нарочно замедляется.

– Я хочу все вспомнить, – шепчет он, и его взгляд полон такой нежности, что у меня перехватывает дыхание.

Лёша касается меня так уверенно, словно помня каждый изгиб и каждую чувствительную точку, будто и не было этих долгих лет. Мое тело, откликаясь на его прикосновения, вспыхивает знакомым, яростным огнем. Я не могу дышать, не могу думать, могу только чувствовать, как нарастает волна, огромная и неотвратимая.

– Лëш, я… – я пытаюсь предупредить его, но не могу выговорить ни слова.

– Я знаю, – он наклоняется и целует меня в губы, глубоко и влажно, в то время как его пальцы продолжают свою сладкую пытку. – Отпусти себя. Для меня.

И я отпускаю.

Это похоже на смерть и новое рождение одновременно. Оргазм такой силы, что я кричу в его рот, а мое тело дрожит, цепляясь за него, как за единственную твердь в бушующем море.

Он держит меня, пока я не успокаиваюсь,

– Теперь, – говорит он, и его голос дрожит от сдерживаемого напряжения. – Теперь моя очередь.

Он входит в меня одним резким, уверенным движением, заполнив все до предела. У Лёши вырывается сдавленное рычание, а у меня стон. Он замирает, давая мне привыкнуть к его размеру, и выжидательно смотрит мне в глаза. Я нетерпеливо киваю.

– Ронка… моя, – стонет он и начинает двигаться. Медленно, глубоко, выверяя каждый толчок, как будто собирается достать до моей души. Я отвечаю ему, двигаясь в унисон. Обвиваю ноги вокруг его поясницы, впиваясь пятками в его ягодицы. Мир сужается до скрипа старого дивана, до нашего прерывистого дыхания, влажного звука тел, жара его кожи под моими ладонями, вкуса его пота, и шепота моего имени на его устах.