Валя Винтер Вернись к моему сердцу

© Валя Винтер, 2026

ISBN 978-5-0069-1797-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Вероника

«Самое долгое путешествие – это путь к самому себе. А самое короткое – в объятия, которые помнят твое сердце»

Такси эконом-класса из Москвы в Зарайск пахнет нагретой кожей старых сидений, соляркой и вязкой тревогой. Я падаю на пассажирское, сжимая ручку дорожной сумки так, что костяшки белеют. Чуть больше двух часов – и я окажусь там, где не была двадцать лет. В доме, который когда-то пах бабушкиными пирогами, а теперь лишь болезненной ностальгией по прошлому.

Мой телефон вибрирует. На экране я вижу сообщение от агента по недвижимости: «Вероника, подтвердите выезд. Покупатель горит желанием». Я тоже горела желанием. Но поскорее закончить с этим. Продать тот дом, забыть обо всем и двигаться дальше. Я отключаю телефон и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Мысленно возвращаюсь в Зарайск. Кадрами старой киноленты в голове мелькают воспоминания: вишневый закат над рекой Осётр, краснокаменная водонапорная башня, упирающая мерлоны в высокое синее небо, бескрайние зеленые поля по которым мы любили носиться с Лёшей во время дождя.

Лёша. Имя всплывает само, против моей воли. Мой первый. Тот, с кем я сидела на поваленном бревне в роще и вслух мечтала о Париже. Тот, кому я обещала вечность в семнадцать лет. И тот, который прислал мне телеграммой всего четыре слова: «Прости, я не могу» и этим разбил мне сердце.

Я так не хочу приезжать туда, ведь знаю, что Лёша увидит меня, обязательно увидит – его дом всего в нескольких шагах от моего. Я знаю, что не смогу просто выйти из машины, как ни в чем не бывало, столкнуться с его карими глазами и поздороваться кивком, не смогу приветствовать его жену и детей, которых он, наверняка наделал целую кучу.

Я хмурюсь своим мыслям и пытаюсь их отогнать. Они глупые, ведь, в конце концов, я уже не трусливая двадцатилетняя девчонка. Сейчас я – успешный дизайнер, чьи проекты публикуют в журналах. Именно благодаря тому, что Алексей бросил меня тогда, так нелепо и подло, после учебы я осталась жить в столице, и уже видела Париж и даже больше. Так отчего же я боюсь этого города, как огня?

Я открываю окно. Воздух здесь другой. Густой, сладкий от цветущих лип, с горьковатой нотой дыма из печных труб. Он обволакивает, как одеяло, и душит, как петля.

Такси подбрасывает на колдобинах. Вот он, мой «любимый» Зарайск. Почти не изменился. Только вывески другие. Я со стоном закрываю глаза, пытаясь представить свою квартиру в Москве, ее молочные стены после ремонта, запах свежей краски. Любое воспоминание, которое не ведет к этому городку и не к Лёше.

Но приходит другое. Внезапное и обжигающе яркое. Не лицо моей первой любви, а ощущения. Его шершавые от работы в отцовской мастерской пальцы на моей талии. Горячее дыхание в шею. Влажная от травы спина. И его хриплый шепот: «Я тебя никому не отдам, Ронка… Никому».

Я резко открываю глаза. Сердце колотится где-то в горле. Глупости. Ностальгия – это болезнь, которая приукрашивает трупы прошлого.

Машина останавливается у нужного адреса. Я выбираюсь из авто и вижу яблоневый сад и дом. Он стоит точно такой же, как на последней фотографии бабушки – чуть покосившийся, но гордый и родной. Сердце сжимается, а вдыхаю полной грудью и поднимаюсь на крыльцо. Входная дверь скрипит. Голову кружит запах старой древесины, яблок и времени. Пыль мягко танцует в лучах заходящего солнца. Все так, как было раньше, и в то же время – все совсем по-другому.

Я прохожу на кухню, ставлю сумку на стол, и тут же слышу звук шагов за спиной. На мгновение я замираю, но тут же беру себя в руки и резко разворачиваюсь, придав лицу самый свирепый вид, на который только способна моя мимика. Но вся моя игра тут же сходит на нет, потому что передо мной тот, кого я совсем не была готова увидеть не в воспоминаниях, а наяву.

Лёша стоит в дверном проеме кухни. Он загорелый, высокий, и с годами широко раздался в плечах. Лицо, которое я помнила мальчишеским, стало мужественным, угловатым и резким. В темно-карих, почти шоколадных глазах, которые когда-то смотрели на меня с пронзительным обожанием, – лед в обрамлении сеточки морщин.

– Вероника, – он ядовито выплевывает мое имя. Оно звучит у него на языке как ругательство.

– Лёша, – мой голос предательски надламывается. Я чувствую себя девочкой, пойманной на месте преступления. – Что ты… Как ты здесь?

Он делает шаг вперед, и свет от окна падает на него. Простая серая футболка обтягивает мощный торс. Джинсы потерты на коленях. Его руки… Боги. Его руки. Они большие, с выступающими венами и покрытые мелкими белесыми шрамами. Руки мужчины, который работает. Руки, которые я помню на своем теле. И на безымянном правой руки… Да, мне не показалось. На нем нет кольца.

Он смотрит на меня, на мой столичный приталенный тренч, на каблуки, на идеальный нюдовый маникюр. Его взгляд скользит по мне с нежностью наждачной бумаги, сдирающей с комода лак. На секунду он задерживается на моих густых волосах, цвета липового меда, изучает овал лица и четкую линию подбородка, но, дойдя до серых строгих глаз, отворачивается.

– Баба Аня просила присматривать за домом, когда почувствовала, что скоро ее не станет, – его голос низкий и отстраненный, без единой ноты тепла. – Ключ под ковриком брал, как всегда. Я заходил, проверял трубы.

– Спасибо, – выдавливаю я. Воздух между нами густеет, становится тягучим, как масляная морилка. Я чувствую каждый его вздох, каждое движение грудной клетки.

Лёша проходит мимо меня, к выходу. От него пахнет деревом. Свежей стружкой, лаком и еще чем-то диким, чисто мужским. Этот запах бьет меня прямо в живот, заставляя кровь бежать быстрее.

В дверях он оборачивается.

– Завтра приду, посмотрю, что тут еще нужно починить. Для продажи.

– Не нужно. Я вызову…

– Я обещал бабушке, а не тебе, – он перебивает меня, и в его тоне звенит сталь. – Обещания здесь еще кое-что значат.

И он уходит. Я остаюсь стоять посреди кухни, дрожа, как осиновый лист. Я медленно поднимаю руку и касаюсь своего горла. Кожа под пальцами горит. Он не прикасался ко мне, но кажется, будто он это сделал. И самое ужасное, самое постыдное – где-то глубоко внутри, под слоями обиды, вины и усталости, дрогнуло что-то до боли знакомое.

Глава 2. Алексей

Я бью кулаком в стену сарая. Один раз. Еще. Дерево отзывается глухим стоном. Боль в костяшках – ничто, по сравнению с тем адом, что творится у меня внутри. Она здесь. Вероника здесь.

Не девочка с косичками и смеющимися глазами, а женщина. Строгая, отполированная, как глянцевый манекен из столичного журнала. От нее пахнет деньгами и другим, чужим миром. Тот мир когда-то отнял ее у меня. Забрал одной насмехающейся телеграммой: «Прости, я не могу», которую я так и не сумел выбросить.

Двадцать лет. Двадцать лет я залечивал эту рану, как умел. Сначала работой. Потому дочкой. Попытками перепить и забыть. А сегодня вечером, заходя в этот проклятый дом, чтобы проверить трубы, я поймал себя на том, что жажду найти о ней хоть какое-то напоминание. Ее заколку, ее старый дневник, что угодно. Как идиот.

И вот она стоит посреди баб Аниной кухни, вся такая неприступная, а в глазах – тот же испуг, что был тогда, когда она сказала, что уезжает поступать в институт. Я видел, как она сжалась, когда я проходил мимо. Чувствовал, как воздух вокруг нее зарядился током. Она меня боится. И черт возьми, это лучше, чем равнодушие. Пусть боится.

Мои пальцы сами собой сжимаются, вспоминая, как я чуть не потянулся, чтобы коснуться ее руки. Черт возьми, и каким же дураком я себя выставил! «Обещал бабушке», ага. Да я бы сжег этот дом дотла, лишь бы не видеть ее снова.

Дверь мастерской открывается.

– Пап?

Лиза, моя девочка. Ее глаза, точь-в-точь как у матери, смотрят на меня с беспокойством.

– Ты чего тут молотишь?

– Ничего, дочка. Дверь заедала, – отвожу взгляд, прячу сбитую руку в карман.

Она не верит. В свои двенадцать она видит меня насквозь.

– Это из-за той тетеньки, что приехала в старый дом? Бабушка Аня о ней говорила, что вы дружили, а потом…

Я резко оборачиваюсь.

– Лиза, хватит!

Она вздрагивает. Я тут же жалею о своей резкости. Черт. Она не виновата, что ее отец – слабак, которого эта женщина может свести с ума одним только появлением.

– Прости, – выдыхаю я. – Просто… не будем об этом. Ладно?

Лиза кивает, но во взгляде у нее читается любопытство и легкая жалость. Умная у меня девочка. Слишком умная для своих лет.

Вечером я не могу есть. Сижу на крыльце своего дома, пью пиво, но оно горчит. А перед глазами стоит Ронка. Не сегодняшняя, а тогдашняя. С мокрыми от дождя золотистыми волосами, прилипшими к щекам. Она смеялась, запрокинув голову, а потом внезапно замолкала, когда я целовал ее шею. Ее кожа под моими губами была горячей и соленой. Она содрогалась и прижималась ко мне всем телом, шепча мое имя…

Я откидываю бутылку, и она с глухим стуком разбивается о забор. Это было так давно, что пора бы уже и забыть. Выбросить, вырвать и вычеркнуть. Но мое тело, мое предательское тело, помнит все. Помнит, как она обхватывала ногами мою поясницу, когда я прижимал ее к стене сарая. Помнит, как ее пальцы впивались в мои волосы на затылке. Помнит тихие, прерывистые стоны, которые она пыталась заглушить, прикусив мою губу.

Я встаю и иду в дом. Мне нужен душ, и непременно ледяная вода. Я встаю под струи, но она не смывает мое наваждение. И ничего не смоет, когда она уже здесь. В моем городе. В моем воздухе. В моей крови.

Завтра я снова пойду к ней. Посмотреть, «что нужно починить». Я ненавижу себя за эту слабость, но я не могу иначе. Я должен увидеть ее снова. Должен доказать себе, что она – просто призрак, который не имеет надо мной власти.

Но когда я закрываю глаза, я снова вижу ее испуганный, огромный взгляд серо-голубых глаз. И чувствую, как по мне пробегает ток.

Глава 3. Вероника

Утро в доме бабушки оказывается оглушительно тихим. Ни гудков машин, ни вибрации телефона, только щебет птиц за окном и скрип старых половиц под ногами. Я провела ночь в своей девичьей комнате, и мне снился Лёша и наше детство. Точнее, это были даже не сны, а навязчивые, обрывочные воспоминания, которые просачивались в сознание в момент между сном и явью.

Я спускаюсь на кухню, ставлю чайник со свистком на огонь. Газ уютно шумит, от его жара становится теплее, и это успокаивает. Я должна сосредоточиться на деле: составить список того, что нужно выбросить, а что оставить перед продажей.

Мысль о сделке вызывает странное сжатие в груди. Я завариваю чай, отхлебываю и обжигаю рот. Нет, это все чушь. Сентиментальность. Сейчас важна только продажа, именно за этим я и приехала.

Закончив с завтраком, я решаю начать с чердака. Пыль здесь лежит нетронутым слоем. Сундуки, старые чемоданы, коробки с елочными игрушками. И вот она – моя шкатулка. Та самая, обклеенная наклейками от жвачек «Love is…». Сердце замирает, когда я с трепетом открываю ее.

Сверху – засохшая веточка сирени. Ниже – наши фотографии с Лёшей, сделанные на полароид. Мы на качелях, у реки, смеемся. Его рука на моем плече сжимает его с такой напористостью, что мне становится жарко.

А под фотографиями… письма. Которые писала не я.

Почерк, который я узнала бы из тысячи. Неровный, резкий, будто слова высекались на камне. Конвертов нет, просто сложенные друг на друга листы. Я разворачиваю первый.

«Ронка, привет! Прошло две недели с прошлого письма. Ты не ответила, хотя обещала писать. Почему ты так? Я тут был в Москве три дня, и искал тебя. А твоя соседка сказала, что ты уехала на практику. Ты что, избегаешь меня? Я люблю тебя. Вернись в Зарайск. Или хотя бы напиши мне. Твой Лёшик».

Воздух перестает поступать в легкие. Я никогда не получала этого письма. И следующего тоже. Ни одного из них. Мама… О, боже. Моя мама, которая всегда говорила, что он мне не пара, что «он останется тут гнить, и ты с ним». Это она должна была их перехватывать. Ей, работавшей на почте, это не составило бы труда.

Я с жадностью разворачиваю последний листок. Это письмо короче, написано с яростью.

«Прошло четыре месяца, Вероник. Я получил телеграмму и все понял. Ты выбрала свою жизнь. Хорошо. Я научусь жить без тебя. Научусь тебя ненавидеть. Это будет проще, чем так… скучать».

Последняя строчка подписана не «твой Лёшик», а просто – «Алексей».

Слезы капают на пожелтевшую от времени бумагу, размывая чернила. Вся моя взрослая жизнь, мой неудачный брак, моя «успешность» – все это было построено на лжи. Он получил ту же теллеграмму, что и я, и, очевидно, тоже не получал моих писем, которые я, конечно, писала. В том, что за всем этим стоит моя мать, у меня не осталось сомнений. Жестоко и больно, и тем хуже, что она не выбросила их, а просто оставила тут.

Вдруг снизу доносится скрип входной двери и тяжелые, мужские шаги.

– Есть кто?

Его голос. Лёша.

У меня поднимается паника. Я судорожно пытаюсь запихнуть письма обратно в шкатулку, стираю слезы, но они продолжают течь. А я в отчаянии застываю посреди чердака, прижимая к груди эту коробку с нашим разбитым прошлым.

Люк на чердак открывается, и его голова появляется в проеме. Он видит меня. Видит мое заплаканное лицо и шкатулку в моих руках. Взгляд Леши становится пристальным и жестким.

– Почему ты плачешь? – его голос тихий и настороженный.

Я не могу вымолвить ни слова. Я просто смотрю на него, и все мои стены, которые я выстраивала годами, рушатся в одно мгновение.

Он медленно поднимается по приставленной лестнице и оказывается со мной в пыльном пространстве. Воздух снова наэлектризован, но теперь по-другому.

– Вероника? – он произносит мое имя уже без злости, с каким-то непонятным напряжением.

Я протягиваю ему письмо. Тот листок, где он писал о ненависти. Моя рука дрожит. Лёша берет его. Читает, и его лицо каменеет, а челюсть напрягается.

– Где ты это нашла?

– Они… они были здесь. Все это время. Я не знала, клянусь, я не знала. Я не получала ни одно из них. И я не отправляла тебе телеграмму. Все это время думала, что это ты бросил меня таким способом.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу недоумение и борьбу. Годы обиды и боль сталкиваются с этим неожиданным открытием. Он делает шаг ко мне. Чердак низкий, и он вынужден слегка наклониться. Он так близко, что я снова чувствую его запах – дерева, солнца, мужчины.

– Так значит, – его голос срывается на хриплый шепот, – ты не предавала меня тогда? Ты просто не получала моих писем… Ну конечно… Твоя мать. Я должен был догадаться.

В его глазах нет больше льда. Я не могу ответить. Я могу только кивнуть, снова роняя слезу. Он медленно, будто боясь спугнуть, поднимает руку. Его пальцы, шершавые и сильные, касаются моей щеки. Стирают слезу. Прикосновение обжигает меня, как раскаленное железо. Все мое тело вздрагивает от этого простого жеста, и я забываю, как дышать.

Его взгляд падает на мои губы.

– Все эти годы… я думал… – он не договаривает.

Его лицо так близко. Его дыхание смешивается с моим. Прошлое, настоящее и эта внезапная, ошеломляющая правда висят в пыльном воздухе между нами. Исчезни вся вселенная в этот момент, я бы даже не заметила.

Он не целует меня. Он просто заглядывает в глаза, и его большой палец проводит по линии моей скулы, затем по нижней губе. Этого достаточно, чтобы ноги подкосились.

– Черт, – тихо выдыхает он, и одергивает руку. – В любом случае, прошло уже много лет и… Я не считаю, что теперь это имеет значение.

Внутри меня что-то надламывается, и я понимаю, что падаю в пропасть. А она смотрит на меня глазами человека, которого я когда-то любила больше жизни.

Глава 4. Алексей

Ее кожа под моими пальцами горит. Я чувствую мелкую дрожь, бегущую по ее телу, когда я касаюсь ее губы. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых смешались слезы, шок и что-то еще… Что-то, от чего кровь пульсирует у меня в висках и стягивает живот в тугой узел.

Все эти годы. Все эти годы я носил в себе образ холодной подлой женщины, которая сбежала, не оглянувшись и бросила меня через чертову бумажку, даже не написанную ее рукой. А она… она просто не получила моих писем, как и я не получил ее. Она не предавала нас.

Мысли путаются, гнев и ярость, которые я лелеял как броню, вдруг дают трещину. Я отступаю на шаг, опускаю руку. Воздух на чердаке спертый, от него кружится голова. Или это от ее близости?

– Нам нужно отсюда выбраться, – говорю я, и голос мой звучит хрипло. – Здесь дышать нечем.

Она молча кивает, все еще прижимая к груди ту проклятую шкатулку. Я спускаюсь первым, чтобы подстраховать ее. Мои ладони охватывают ее талию, когда она ставит ногу на ступеньку. Она легкая, как пушинка. Я чувствую тепло ее тела сквозь тонкую ткань домашней футболки. Мне требуется вся моя воля, чтобы отпустить ее, как только она оказывается внизу.

Мы спускаемся в кухню. Солнечные лучи падают на пыльный пол. Она ставит шкатулку на него и поворачивается ко мне.

– Лёша… я…

– Не надо, – обрываю я ее. – Не надо.

Я не готов это слушать. Не готов к этому разговору о том, что больше не играет роли. Потому что, если мы начнем объясняться, эта хлипкая защита, что у меня осталась, рухнет окончательно. А за ней – пропасть и желание, которое я чувствую к Ронке сейчас, еще острее, чем в юности, потому что оно годами настаивалось на злости, на боли и теперь на этой чертовой правде.

Я подхожу к окну, отодвигаю занавеску. Вижу свой дом на другой стороне улицы, сарай, мастерскую и рутинную, понятную жизнь.

– Я пришел, чтобы посмотреть на пол в прихожей. Баба Аня жаловалась, что скрипит, – говорю я, пытаясь вернуться к делу – к тому, что безопасно.

– Хорошо, – ее голос тихий, сдавленный.

Я иду в прихожую, встаю на пол. Доски и правда скрипят. Я приседаю, провожу рукой по дереву, ищу источник. Я чувствую ее взгляд на своей спине. Он физически ощутим, как прикосновение.

– Нужно укрепить балки, – говорю я, чтобы разрядить обстановку. – И, возможно, заменить пару досок.

– Делай, как считаешь нужным, – она стоит в дверном проеме, опершись о косяк, и смотрит на мои руки.

И снова повисает тишина. Но теперь не враждебная. Она полна всего, что мы друг другу не сказали. Она кричит о двадцати годах разлуки и о пяти минутах на чердаке, которые перевернули все.

Я встаю, отряхиваю руки. Поворачиваюсь к ней. Мы смотрим друг на друга через несколько шагов расстояния, и это расстояние кажется мне целой вселенной, которую я могу преодолеть одним движением.

– Я приду вечером с инструментом, – говорю я и зачем-то поясняю, – сейчас мне надо поработать.

– Хорошо, – снова это слово. И пауза. – Останешься на ужин?

Вопрос повисает в воздухе. Я вижу в глазах Ронки ту же неуверенность и страх, что и у меня. Я делаю глубокий вдох. Запах дома, ее духов, пыли и дерева смешиваются в один коктейль, который бьет в голову.

– Останусь, – слышу я свой собственный голос.

Она медленно выдыхает, и по ее лицу пробегает тень улыбки.

– Я приготовлю, – говорит она.

Я киваю и иду к выходу. Моя спина напряжена, я чувствую ее взгляд. Только за дверью, на свежем воздухе, я позволяю себе выдохнуть и провести рукой по лицу. Черт возьми. Что я делаю? И почему я чувствую это как… возвращение домой?

Глава 5. Вероника

Лëша согласился остаться на ужин. Эта мысль звенит в голове, как колокольчик, и отзывается приступом паники. Что я делаю? Я должна составлять опись имущества, звонить риэлтору, который уже наверняка рвет и мечет, а не готовить еду для мужчины, которого фактически совсем не знаю. И, в конце концов, он ведь ясно дал понять, что прошлое для него больше не играет роли. Разум подсказывает, что то же самое должна чувствовать и я, ведь пролетела уже половина жизни, и ни той меня, ни того мальчишки больше нет.

Но ноги сами несут меня на кухню. Я открываю холодильник и, разумеется, там нет ничего, кроме пары обезжиренных йогуртов, которые я привезла с собой из Москвы.

Я чертыхаюсь, и возвращаюсь в свою комнату за сумкой и деньгами. Доставки продуктов в Зарайске нет, и ближайший к дому магазин в пятнадцати минутах ходьбы, но мне даже нравится мысль о прогулке – она поможет мне остудить голову после той правды, что так некстати на меня свалилась и разворошила внутри гудящий осиный рой.

Я распахиваю деревянную дверь, покрытую потрескавшейся белой краской, и выхожу во двор. Воздух после ночного дождя свеж и чист, а роса, еще не высохшая на траве, оседает на штанинах джинс. Я вдыхаю полной грудью сладкий яблочный ветерок, и этот момент в кармане вибрирует телефон. Мысленно молясь, чтобы звонящим оказался не агент по недвижимости, я вытаскиваю мобильный. И тут же понимаю, что лучше бы это был риелтор. На экране светится: «Мама».

Я гляжу на экран, и внутри что-то с хрустом надламывается, и горячая волна подкатывает к горлу. Я с силой провожу пальцем по экрану, принимая вызов.

– Да, мама, – мой голос звучит чужим, плоским тоном.

– Вероника, наконец-то! – мама легко выдохнула и привычно затараторила со смесью беспокойства и упрека, не давая вставить ни слова. – Я уже начала волноваться. Ну как ты доехала? В этом богом забытом месте, наверное, даже нормальной связи нет. Когда собираешься возвращаться? Представляешь, Олег снова звонил, интересовался тобой. Говорит, по тебе скучает. Обязательно напиши ему, слышишь?

Имя бывшего мужа прозвучало как подзатыльник и насмешка одновременно.

– Олег? – я заставляю себя рассмеяться, коротко и ядовито. – Серьезно? Ты сейчас звонишь мне, чтобы передать, что мой бывший муж, который, если ты забыла, изменял мне со своей двадцатипятилетней ассистенткой и в итоге ушёл к ней, по мне скучает, и мне надо с ним поговорить?

На том конце провода повисает удивленное молчание, но лишь на мгновение.

– Верон, что с тобой? Ты не в себе? Я же просто беспокоюсь. Ты всегда была такой впечатлительной, а после развода стало и того хуже… Думаю, тебе просто нужно вернуться в Москву, в свою квартиру, к нормальной жизни. А не сидеть в этой развалюхе, вдалеке от цивилизации. И да, естественно, с Олегом стоит попробовать ещё раз! Мужчины часто делают глупости, но это не означает, что надо до конца своих дней на него дуться, и вообще, кто, если не он, ты ведь уже не девочка… Так, когда ты там заканчиваешь со всем? Мне нужна помощь на даче.

– В развалюхе, – медленно повторяю я, и мой голос начал набирать силу, сметая всю былую покладистость. – В этой развалюхе, мама, у меня могла бы быть настоящая жизнь, пока ты ее не уничтожила. И я больше ничего не хочу слышать про Олега!

– О чем ты говоришь? – голос матери становится холоднее.

– О письмах Лëши, мама, – я сжала смартфон так, что чехол заскрипел под пальцами. – Я нашла их здесь, на чердаке. Все письма, которые он писал мне. Каждое.

Молчание в трубке замирает до гробового.

– Я… я не знаю, о чем ты, – попыталась солгать мать, но в ее голосе послышалась неуверенность.

– Не ври! – кричу я. – Не смей мне лгать! Ты не просто забрала их и оставила в моей же шкатулке, но и отправила нам обоим те чертовы телеграммы! Ты украла у нас двадцать лет! Двадцать лет я думала, что он просто стер меня из своей жизни! А он… – мой голос ломается, – он писал, что любит. Он искал меня!

– И что с того? – голос матери вдруг становится жестким, защитно-агрессивным. – Я делала то, что было лучше для тебя! Он – никто, его семья – никто! Он остался бы тут, пить с друзьями и работать на заводе, а ты? Ты похоронила бы в этой дыре все свои таланты, все свои амбиции из-за детской глупости! Я лишь не позволила тебе сломать свою жизнь!

– ТЫ ее и сломала! – кричу я, хватаясь за забор. Слезы текут по моему лицу, но я их не замечаю. – Ты решила, что можешь отнимать у меня право на выбор и на ошибку! И знаешь, что самое ужасное? Что я вышла замуж за этого урода, которого ты считала «достойной партией», а в итоге он предал меня, унизил, заставил чувствовать себя никчемной, а ты до сих пор пытаешься подложить меня под него, как будто ничего не случилось!