banner
banner
banner
полная версияС тобой. Только с тобой!

Валерий Столыпин
С тобой. Только с тобой!

Давай разведёмся

– Ты меня любишь, – спросил Антон жену, пришедшую с работы на сорок минут позже обычного, что случалось последнее время чаще и чаще. Не то, чтобы он обиделся или расстроился, просто заметил неожиданно – что-то в их жизни изменилось, и задумался.

– Любила. Но это было давно. Теперь даже не знаю. Ты изменился, стал чужим, далёким. Заметил, что наша квартира стала какой-то заброшенной, пустой? Видел, дверца у шкафа отвалилась, кран течёт. Всё потихоньку разваливается. Жизнь тоже.

– Ищешь повод для скандала?

– Вовсе нет. Ты задал вопрос, я на него отвечаю. Скоро год как мы с тобой не гуляли, не мечтали, не разговаривали по душам.

– Тоже заметила? Скучно стало вдвоём, подруга. Я вот всё думаю, как вышло, что мы с тобой оказались семьёй, не напомнишь? С чего всё началось?

– Ты был самый лучший. Я таяла от твоего взгляда, с ума сходила от прикосновений, от необыкновенного запаха. Когда ты сказал “люблю”, меня трясло целые сутки. Пять минут без тебя были испытанием, несколько часов – пыткой. Первый поцелуй казался волшебной сказкой. Кажется… нет, точно – я была счастлива. А ещё… ещё ты умел делать для меня кое что особенное, но это потом, после свадьбы. Теперь, увы, разучился дарить праздничное настроение, стал равнодушным, ленивым.

– Я тоже тогда терял рассудок, боялся, что не полюбишь меня, позже, что когда-нибудь могу тебя потерять. Серые глаза, милые кудряшки, плавные линии силуэта. Ты казалась мне такой совершенной, такой восхитительной, такой изящной, волнующей, нежной.

– Теперь не кажусь?

– Не то, чтобы очень. Теперь мне есть, с чем сравнивать. Это был сон разума. Ты обыкновенная, как все.

– Следовательно, я в твоём сне – чудовище. Прикольно.

– Нет-нет, не так. Наверно я повзрослел, понял, что придумал тебя, сочинил безупречный образ. Так бывает. Наваждение, галлюцинация, морок. Разве у тебя не так?

– Меня всё, почти всё в нашей совместной жизни устраивает, кроме… впрочем, неважно, я готова подстраиваться, уступать, но ты тоже постарайся.

– Зачем? Давай разведёмся.

– Долго думал, любимый? Как ты себе это представляешь?

На лице Вероники отразилось раздражение, следом недоумение, обида, потом брезгливость и злость. Она беспомощно сжимала кулачки, часто-часто моргала, выкатила из глаз пару хрустальных слезинок, которые немедленно промокнула платочком.

– А давай, сколько можно играть в любовь с тенью! С чего начнём?

– С обнуления конечно. Снимаем с себя ответственность за отношения, быт и всё прочее. С этого момента мы – свободные люди. Предлагаю отметить. Приготовь что-нибудь вкусненькое, а я сбегаю за вином. Тебе какое взять?

– Мне Мартини и апельсиновый сок, но готовить не буду.

– Почему?

– Потому что у нас свободные отношения. И отмечать развод я буду не с тобой, а с Игорем.

– С каким это ещё Игорем?

– Стоп, Антон, остынь. Ты же обнулился. Мы теперь сожители, вынужденные до официального развода находиться в одной квартире, так? Хочу сообщить радостную весть другу, порадоваться вместе с ним.

– Вот значит как! Тогда и я тоже… это… к Людке пойду, к Миковой. Домой не жди.

– Тогда я Игоря сюда приглашу.

– С какой стати!

– Свобода, Антоха, мечта поэта. Сама хотела предложить, ты оказался смелее.

– Давно ты с ним? Кто он, любовник?

– Почему я должна перед тобой отчитываться? Друг, просто друг.

– Ты его любишь, то-есть… спишь с ним?

– О-ла-ла, это что – ревность? С какой стати ты меня допрашиваешь, господин Ноль? Впрочем, мне скрывать нечего, коли мы в разводе: просто мечтаю отдаться ему как можно скорее. Дружить с мужчиной – извращение. Хочу почувствовать его в себе целиком.

– Думаешь вывести меня из себя? Так вот знай – у меня две любовницы: Людка и Полина.

– С Миковой связывать судьбу не советую. На передок слаба. А Полина, какая она, я её знаю?

– На, смотри; вот видео, вот фото.

– Симпатичная… но стерва, –  сделала заключение жена, демонстративно переодеваясь в театральное платье, нанося немыслимой яркости макияж, –  по глазам вижу. А так ничего: простенько, но со вкусом. Ладно, поговорили и хватит. Я ушла.

Антон закурил, включил чайник.

Настроение было безнадёжно испорчено. Идти никуда не хотелось.

– Игорь, значит! Муж про измену узнаёт последним. Дрянь! Так и знал, так и знал!

Вернулась Вероника утром. Шагом манекенщицы продефилировала в спальню, скинула платье, нижнее бельё, набросила пеньюар и скрылась в ванной.

Антон был ошеломлён её бесстыдством: вызывающей наготой, дерзким поведением, нарочито циничной демонстрацией беспредельной свободы.

– Она что, охренела, – возмутился он, – какая наглость, какая вопиющая мерзость –  щеголять перед мужем в неглиже после того, как переспала с любовником.

– Ты злишься, Антоша, я слышу. Полинка не дала? Сочувствую. А я… я такая счастливая. Давно такого блаженства не испытывала. Здорово же ты придумал. Мне так понравилось разводиться. Я ведь раньше не знала, что такое оргазм. Теперь знаю. Дотрагиваюсь сейчас до того места, ты меня слушаешь, где совсем недавно, буквально только что, был праздник… я ведь тебе супружеский долг отдавала, а ему… ему отдавалась от всей души.

– Какое мне дело, сколько оргазмов ты насосала!

– Не завидуй, Антоха, не злись. Я ведь не психовала, когда ты у Людки ночевал.

– Откуда ты знаешь?

– Запах, мужчина. Запах чужой самки, похоти, блуда. И ещё кое-что, чего не потрудился скрыть. Так вот, о чём я говорила-то? Ах, да, про оргазм…

– Какая же ты дрянь, Вероника! Я на работу. Вечером поговорим.

– Интересно, о чём? Вечером меня не будет. Когда заявление подадим?

– Да хоть сегодня. Нас, бездетных, в два счёта разведут.

– Чудненько! Ты жениться планируешь?

– Ну, уж нет! Я думал, что хоть ты у меня порядочная… оказалось…

– У тебя я и была порядочная. Сам сказал – надоело, скучно, каждый сам по себе, свобода и всё такое. Я женщина послушная: попросил – исполнила. Что не так-то?

– Всё так. Привет Игорю!

На душе у Антона было тоскливо и пусто.

На работе он повздорил с напарником, психанул на начальника. За что бы ни взялся – всё валилось из рук.

В итоге Антон сказался больным, ушёл на два часа раньше, купил бутылку водки, которую вскоре отдал опухшим от жажды алкашам, выпрашивающим у прохожих пару рублей на пиво.

Бродил неприкаянно, не в силах собраться с мыслями, злился на себя, на Людмилу с Полиной, на обстоятельства, заставившие сделать жене непристойное предложение, на Веронику, с радостью его принявшую, на неведомого Игоря, от которого она тащилась.

– Оргазм, видите ли, у неё! А у Людки, интересно, был хоть раз этот самый оргазм? Пойду, спрошу.

В парикмахерской у любовницы никого не было. Людмила сидела с закрытыми глазами, слушала что-то через наушники.

Антон посмотрел на неё и обомлел, не понимая, как мог Веронику променять на эту невзрачную женщину.

– Людка, – неуверенно начал он, – забудь про меня. Извини!

– Ты же развестись хотел, замуж звал.

– Передумал.

– Ну и вали отсюда! Женишок драный. Толку-то от тебя: ни украсть, ни покараулить.

– Сказал же, извини! Люд, а ты это… у тебя оргазм был?

– Ну, ты Антоха и придурок!  Был, конечно, но не с тобой.

– Врёшь ведь!

– Вру, не вру – не твоё собачье дело! Хреновый ты любовник.

– А замуж чего хотела?

– Без мужика тяжко. Плохонький да свой. Ты за своей Вороной как за каменной стеной, не знаешь, что такое одиночество. На всём готовеньком живёшь. Ладно, вали, не трави душу. Ты это… если передумаешь – приходи.

– Уходи, приходи. Не нужен мне никто. Без баб обойдусь. От них одни неприятности. Вот и Полинке позвоню – пусть на меня не рассчитывает.

Антон купил газету объявлений, просмотрел предложения съёма квартир. Цены были ого-го, не укусишь.

– К Витьке пойду жить, – решил он, – даром холостякует. Вдвоём веселее. Сейчас Веронику вызову с работы, пойдём заявление подавать. Мужик я или нет! Оргазм её задери вместе с  хахалем. Молодуху себе найду. Пожалеет ещё.

Заявление в загсе приняли, но дали время подумать.

Ночевал Антон у Витьки, который поведал ему о свободе и индивидуальности, – короче, братан, у меня подруга и всё такое. Погостил, уважил я тебя, дальше сам.

Не так Антон представлял себе развод. Не так. Не было на сердце радости, не было предвкушения праздника: ничего не было, кроме пустоты и горечи.

Вероника не обращала на него никакого внимания, словно не было Антона вовсе.

Обидно было. Столько лет вместе прожили. Что он – доброго слова не заслужил?

После работы Антон спешил домой, готовил ужин в надежде поговорить, обсудить. Тщетно.

Вероника улыбалась, вела себя шаловливо, как девчонка: напевала что-то легкомысленное, кружилась, прыгала на одной ножке, накупила целую стопку эротического белья, демонстративно задирала подол, как бы нечаянно оголяла грудь… и исчезала в ночи.

Антон ревновал, мучился, – постеснялась бы при живом муже наряжаться в такую срамоту. Специально дразнит, зараза!

Развели их до обидного буднично, за документами сказали прийти через неделю.

– Присядем на дорожку, – предложила бывшая, – обсудим житьё-бытьё. Квартира моя, точнее родительская, тебе ничего в ней не обломится. Пока не найдёшь где жить гнать не буду. Упрекнуть мне тебя особенно не в чем, мне с тобой было хорошо. Любовь не бывает вечной, я ведь понимаю. Знаешь, вчера мне было особенно грустно. Провожать последние часы истекающего по непонятной причине брака – то ещё удовольствие. Всплакнула, наткнулась нечаянно на стихи Тушновой. Кстати, её тоже Вероника зовут. Послушай. “А знаешь, всё ещё будет! Южный ветер ещё подует, и весну ещё наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и ещё меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, всё ещё будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье –  что онo? Та же птица: упустишь – и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем встречу!” Жаль только – не про нас это. Очень жаль.

 

– Ты серьёзно, Вероника?

– Куда серьёзнее-то… ладно: долгие проводы – лишние слёзы.

– Игорь ждёт?

– Что, кто… какой Игорь? Ах, да! Шутила я, поддержала твою игру, развлекалась.

– Да ладно! А ночевала где?

– У Янки спала. От неё Борис ушёл, вместе счастье оплакивали. Счастье, говорил Есенин, есть ловкость ума и рук. Все неловкие души за несчастных всегда известны. Это ничего, что много мук приносят изломанные и лживые жесты. Нам с тобой обязательно повезёт.

– Вероника!

– Что?

– Выходи за меня замуж.

Проекция несостоявшейся мечты

Юноша любил читать и мечтать.

Удивительно, но произнося про себя обычные слова и фразы, Ярослав представлял себе совсем не то, что было написано. Он видел и чувствовал иначе, переживал события, которые развивались  совсем не по тому сценарию, который предлагал автор, представляя себя на месте персонажей.

Ярослав – восторженный романтик, которому реальную жизнь по большей части заменял мир видений и грёз. Он мечтал о большой любви с бесконечным счастливым продолжением, в котором ветер надувал паруса, обещая сказочные приключения.

Дождливая  летняя ночь бесшумно ползала по стене сполохами света от фар проезжающих вдалеке машин. По окну зигзагами стекали капли, в которых мерцали разноцветные искры. Жидкие светлячки  загорались и исчезали, словно огоньки цветомузыки, как  ощущения и мысли, которые  озаряли сознание Ярослава, лежащего на кровати в одежде.

Он вглядывался в эту волшебную красоту, чувствовал её очарование, восхищался, но видел вовсе не то, что порхало по стене и струилось на поверхности стекла. В таинственной дымке юноша явственно различал подвижный девичий силуэт.

Проекция суетливых теней, передвигающих по комнате мебель, причудливо искажающих пространство, создавали таинственный мир, мерцающие бриллиантовые вспышки на чёрном фоне рассеивали и вновь высвечивали танцующую девочку.

Звуков практически не было, кроме размеренно прыгающей стрелки настенных часов и гула проносящихся автомобилей, которых Ярослав совсем не слышал, потому, что его внимание привлекало восхитительное видение.

Юноша лежал неподвижно, опасаясь, что иллюзия может испугаться и исчезнуть. Он был взбудоражен, очарован нахлынувшими внезапно светлыми чувствами, расширяющими вселенную, делающими его сказочно счастливым.

Ярослав ясно понимал, что это опьяняющее гипнотическое состояние он вызвал сам, сосредоточившись на переживаниях.

Фантом девочки и его восприятие завораживали, заставляли чувствовать совсем нереальное, словно он находится рядом, слышит дыхание, улавливает душистый аромат разгорячённого танцем тела, даже может присоединиться, взяв за руки и кружить, кружить.

Внутри Ярослава звучала ритмичная музыка, какой прежде никогда не слышал. Она будила воображение, посылала одурманивающие мозг желания, которые разливались по телу сладостным  наслаждением.

Юноша вызывал в сознании не мифический, совсем не придуманный образ, а голограмму реальной девочки, которую встретил вчера, с которой, не ожидая от себя такого,  смело познакомился. Танцующую в сполохах света фею звали Аглая.

Ярослав думает только о ней, вспоминает взгляд, улыбку, движения, голос. Девочка виделась юноше таинственной, прекрасной и призрачной как эта тёплая ночь. Она пленила, потрясла неизвестно чем, была беззаботная, игривая, беспечная, веселая, невесомая, и яркая как воздушный шарик.

Ярослав купил мороженое. Они стояли у пруда с лебедями и утками, выпрашивающими корм,  говорили и говорили, не важно, о чём, лишь бы подольше продлить мгновения неожиданного счастья.

Девочка звонко смеялась, смотрела прямо в  глаза, заботливо вытерла его ладони своим платком, потом сама предложила взяться за руки.

С ней было настолько легко общаться, словно знакомство состоялось когда-то в прошлом, не сейчас.

Одна Аглая, появляясь и исчезая, танцевала на расстоянии вытянутой руки в сумеречном свете, другая уютно устроилась в его сердце. Обе будили светлые чувства, желание дотронуться до мечты, убедиться, что это не сон, что уже завтра они встретятся.

Ярослав грезил, путался в мыслях, представлял себя на свидании, где приближался к девочке, брал её за руку, чувствовал тепло, некую искристую энергию, проникающую внутрь, которая распирала изнутри, вызывала эйфорию.

Танцующая проекция неожиданно приблизилась, плавно протянула руки, которые остановились рядом с его лицом словно в замедленном кино и застыли, расплываясь в переливающемся призрачном мареве.

Юноша пытался дотянуться до таинственной гостьи, хотел поприветствовать её, вскочить, но тело оставалось неподвижным, оно словно окаменело, совсем не желало  слушаться.

Мутная пелена медленно опускалась между ними, превращала девочку в вытянутую и закрученную спиралью чёрную каплю, которая, быстро вращаясь, просачивалась куда-то вниз. Красивая картинка моментально испарилась в непроглядной темени, исчезая вместе с сознанием.

На самом деле Ярослав давно спал, но яростно пытался ухватить обрывки ускользающей мечты, которая почему-то переместилась в другую реальность.

Вдруг стало страшно, что невозможно будет отыскать Аглаю, такую милую и доверчивую, такую тёплую и родную. Ведь он даже не успел сказать, насколько она дорога ему.

Юноша метался во сне, настойчиво звал подружку, она не отвечала. Чем глубже Ярослав проникал в чёрную пустоту, тем сильнее наваливалась растерянность и тревога, запирая дыхание.

Боясь задохнуться, Ярослав в панике попытался вынырнуть, выплыть на поверхность, где есть воздух, где хоть чего-нибудь видно. Всё его существо захлестнул ужас.

Солнце давно взошло, дождь закончился.

Одеяло и подушки валялись далеко от кровати, простыня скомкана, тело покрыто липким холодным потом, сердце колотилось, словно загнанный в угол зверёк. Юноша смотрел вокруг, но не мог понять, где и почему находится.

Сознание возвращалось медленно. Сильно болела голова. Ярослав вспомнил, что явственно видел, как исчезала во мраке ночи Аглая.

 Девушка ждала его в парке, только выглядела несколько иначе, чем при первой встрече. В ней не было прежнего очарования. Во всяком случае, оно померкло в сравнении с ночной проекцией.

Молодые люди долго гуляли, ели мороженое, кормили лебедей и уток, держались за руки, много говорили. Ярослав украдкой прикасался к волосам Аглаи, вдыхал возбуждающий аромат её тела, неловко держал за руку и тонкую талию, даже зачем-то признался в любви, которой совсем не чувствовал.

Что-то было не так.

Не так как вчера, не так как прошедшей ночью, не так как представлял себе в мечтах и грёзах.

Девочка была обворожительна, мила и прелестна, но что-то важное исчезло вместе с той закрученной чёрной каплей, которая забрала с собой энергию страсти.

Реальная Аглая была обыкновенная, обыденная, будничная. В ней не было мистической тайны, невесомости и загадки.

До неё можно было дотронуться и ничего, совсем ничего особенного не происходило.

Свидание проходило так или почти так, как виделось в грёзах, а в глубине сознания отчего-то возникала и приобретала масштаб горечь потери.

Понять, отчего ему  одиноко и грустно рядом с мечтой было невозможно.

Девочку нужно было развлекать, о чём-то с ней говорить, делать вид, что испытывает восторг от прикосновений, а его почему-то не было.

Ярослав пробыл с подружкой почти весь день, потом провожал домой, почти решился поцеловать, но стоило только закрыться за ней двери, как на него моментально накатилась беспросветная  тоска, померкли яркие краски, вечер стал унылым и безрадостным.

Юноша долго бесцельно бродил по городу, избегая людных мест, закрыв глаза сидел на скамейке в тёмном углу аллеи, вспоминал предыдущую волшебную ночь, танцующую в мерцающем свете  невесомую фею.

Она была настоящая, восхитительная, волшебная.

Сравнивать её с Аглаей было невозможно.

Вернуть взволновавшее его видение удалось лишь на мгновение, но этого было достаточно, чтобы возродить ликование и восторг в душе, почувствовать прилив сил, желание жить, вдохновение.

Ярослав побежал домой, где неподвижно, как вчера, улёгся в кровать, и стал ждать возвращения чуда.

Юноша не догадывался, что мечта обязательно должна быть разумной. Он не заметил, как вместо того, чтобы поднять паруса, опустил якорь.

Нимфетка

Любовь искали и не находили,

Любовь теряли и не берегли

«Любви не существует», —

Люди говорили…

А сами… умирали без любви…

Жюли Вёрс

“Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь…”

Крутится и крутится одна и та же мелодия в голове, да ещё голосом Утёсова.

– Вот ведь привязалась! Почему я так рано родился, почему!  Мне двадцать один, а ей…

– Ждёшь – не ждёшь, а она – бац и явилась! Глупости, какие. Угораздило же меня… Девчонка ещё вчера из детского сада, ну, чуть постарше – тринадцать лет, шестой класс, ребёнок совсем, а я места себе не нахожу при виде её, готов следы целовать, музыку сочинять, тоннами портреты писать. Совсем умом тронулся.  Какая может быть любовь между мужчиной и девочкой? Извращенец чёртов!

Игорь раздражённо, порывисто метался по студии, нервно крутил в руках барабанные палочки, время от времени со злостью стучал ими по ударным инструментам, которые кричали и выли от боли.

От его странной боли, которая рвала душу и не находила выхода.

– Она же мне в дочки годится. Ребёнок совсем. Так ведь я ни на что и не рассчитываю, ничего непристойного в уме не держу, разве что поцеловать мечтаю, за руки держать. Мне бы видеть её, глазами ласкать, что в том плохого?

Подожду, когда подрастёт, а пока буду холить и лелеять. До восемнадцати ей ещё пять лет. Всего пять или целых пять? Блин, блин, блин! Неужели так бывает!

Что я могу с собой поделать, если с ума по ней схожу! Чем, чем она меня так опутала? Глаза, губы, голос, запах? Чем? Отчего маюсь так, скучаю, не успев расстаться, – сам с собой громко разговаривал парень.

Игорь таскал  Любочку с собой повсюду, где только возможно.

В музыкальной студии на репетиции она всегда сидит на сцене, на концертах – в первых рядах или за кулисами. В ресторане, когда ребята играют – за отдельным столиком. Правда в десять вечера он вызывает такси и отправляет её домой.

Юноша посвящает ей песни, рисует портреты. В его комнате все стены увешаны карандашными набросками.

Их сотни…

Игорь рисует и рисует:L движения, силуэты, позы, глаза, губы, руки.

Да-да, особенно кисти и пальчики.

Их он изображает крупным планом на отдельных холстах.

Маленькие детские ручки: тоненькие-тоненькие, нежные, ласковые, с аккуратными блестящими ноготками.

Игорь их обожает. А Любочка с удовольствием позирует, позволяет целовать их и гладить.

Ещё Игоря восхищают её глаза, такие разные: то укоризненные, то весёлые, то хитрые. Выражение этих глаз бывает испуганное, смеющееся, тоскливое, возбуждённое, застенчивое, изумлённое, но всегда удивительно прекрасное.

Несколько альбомов её портретов и взглядов.

Иногда Игорь просыпается среди ночи и берёт в руки карандаш.

Но всё не то, не так. Разве можно изобразить совершенство?

Она особенная, волшебная, очаровательная, разная.

Вокруг парня вьются десятки возбуждённых, очарованных его талантами девушек, готовых на всё: ведь он поэт, музыкант, художник, причём молод и чертовски привлекателен.

Только ему совсем ни к чему это навязчивое внимание. Ничего, кроме Любочки, ему не нужно.

Игорь мечтает посвятить любимой жизнь без остатка: хочет дарить, дарить и дарить. Он готов делиться буквально всем, что имеет: преподнести в качестве презента себя, талант, вручить судьбу.

Без Любочки ему ничего не нужно. Совсем ничего.

Жить рядом, близко, преданно вглядываться в каждую милую чёрточку, целовать паутинку морщинок на ладонях, вдыхать удивительный запах, облако изумительного пряного воздуха, окружающее девочку: изысканный, ласкающий обоняние коктейль из сладкого молока, фруктов и цветущих трав.

Её кукольное личико без следов времени с неизменной улыбкой посылает Игорю вдохновение.

Юноша садится на пол к самой стенке, закрывает глаза, видит, чувствует, как нежно прикасается к щекам девочки, как она зовёт его губами, как…

 

Однако до настоящих поцелуев ещё целая вечность. Это табу.

Если только в лобик.

Или в нос. В маленький, аккуратненький носик. Он ей так к лицу.

– Вот, дурак! Надо же такое выдумать! Как нос может не быть к лицу, если является его неотъемлемой частью? Тоже мне художник, от слова худо!

Игоря поражает, возбуждает и радует её детская наивность, легкомысленная доверчивость, искренность,  беспечность, кротость, поистине ангельский характер: дружелюбный и невинный.

Любочка с ним дружит, доверяет во всём, чувствуя, что этот замечательный добрый дядя никогда, ни при каких обстоятельствах её не обидит.

– Разве можно обмануть такое всеобъемлющее доверие? Да ни в жизнь. Провалиться мне на этом месте, если…

Изумительная, сногсшибательная энергия, физически ощутимые флюиды, исходящие от её  юного тела витают повсюду, когда девочка рядом.

Её присутствие возбуждающе пьянит, будоражит воображение, рождает мечты, формирует диссонанс, одновременно создавая и разрушая гармонию, создаёт контрастные ощущения, нарушающие координацию ощущений, движений и мыслей.

Одного глубокого вдоха чувственного бальзама, исходящего от её волос, достаточно, чтобы у парня закружилась голова, задрожали ноги в коленках, а руки перестали слушаться.

Когда Игорю удаётся украдкой погладить Любочкины волосы, он не моет руки, чтобы подольше сохранить благоухание девственной непорочности.

Говорят, что в лёгких находится множество вкусовых рецепторов. Рядом с девочкой Игорь всегда чувствует сладкий привкус и целый букет фруктового благоухания, значит это действительно правда.

Надышавшись возбуждающего аромата, Игорь встречается с её восхищённым взглядом, он ведь для девочки кумир: беспредельно талантливый музыкант и художник, просто гений.

Любочка очарована его многочисленными дарованиями, готова сколько угодно слушать извлекаемые им из инструментов звуки, интонации голоса.

Если бы Игорь попросил отдать за него жизнь, девочка, не задумываясь, сделала бы это.

Картины, рисунки и звуки, создаваемые идеалом, идолом, вызывают у неё мистический трепет, последовательность насыщенных неуправляемых эмоций, чувство беспредельного восхищения, желание поклоняться и любить.

В школе и дома только и слышно от Любочки о выдающемся гении блистательного Игоря.

Таинственные, завораживающие, гипнотизирующие глаза с золотистыми искорками, в которых веселятся и озорничают чертенята, сводят Игоря с ума. В прямом  и переносном смыслах.

Он совершенно перестаёт соображать, глядя на свою фею, старается переключить зрение на нейтральный объект, иначе моментально забывает, где, почему и зачем находится.

Иногда это бывает очень неловко, особенно если рядом случаются невольные свидетели.

– Страдать и метаться на пределе эмоциональных возможностей от присутствия маленькой девочки! Бред. Никто в такое не поверит. Да я и сам не верю!

Окружающие думают, что он опекает дочку знакомых или дальнюю родственницу. Со стороны именно так и выглядит их общение: осторожная предупредительность, деликатная тактичность, скромность, порядочность, сдержанность, заботливость и галантность.

Насколько это возможно.

Согласитесь, так никто не ведёт себя с возлюбленной.

Никому и в голову прийти не могло, что это пламенная страсть, всеобъемлющее обожание и возвышенная романтическая любовь.

Страстное, не поддающееся контролю увлечение с краткой интригой или мимолётным увлечением тоже выглядит совершенно иначе.

Эмоции и чувства поедают Игоря целиком и полностью, не давая возможности опомниться, расслабиться, объективно оценить ситуацию. Рядом с Любочкой он находился под воздействием сильнейшего нейролептика, подчиняющего сознание целиком.

Когда девочка случайно дотрагивается до его руки, тело пронзает насквозь волна дрожи, словно от удара током. А ведь он далеко не мальчик, причём довольно давно познавший телесную любовь.

Игорь множество раз испытывал шок от ошеломляюще-ласковых прикосновений, объятий, поцелуев и даже…

Про это даже он теперь и думать не может.

Любочка богиня: скромная, застенчивая, целомудренная. Похотливые мысли к ней не липнут.

Игорь ужасно боится ранить незащищённую детскую чувствительность, испугать восторженность и обожание.

На Любочку, считает он, можно лишь глядеть.

И млеть от восторга, когда она зачарованно и доверчиво смотрит в глаза.

Девочке необыкновенно, отчаянно льстит внимание Игоря Леонидовича. Она намеренно величает его так, хотя юноша много раз просил называть его по имени.

Ну, какой он для неё Игорь Леонидович?

Игорь – руководитель местного  музыкального коллектива, но для неё это равнозначно именитому артисту, которому можно и нужно поклоняться.

Он поёт и играет на нескольких музыкальных инструментах, освоил их самостоятельно, не обучаясь специально, сочиняет песни, в основном про любовь. Его исполнение девчонки слушают стоя: подбадривают восторженными крикам, кидают на сцену цветы, посылают воздушные поцелуи, врываются на сцену, пристают с поцелуями и объятиями, которых он стесняется.

Все песни юноша посвящает ей.

При каждой возможности рисует Любочкины портреты.

Рисунки ей очень нравятся, но Игорь всегда недовольно ворчит, уверяя, что такую красоту невозможно передать достоверно с его малыми способностями к живописи.

Наверняка он не прав, Любочка просто уверена в этом.

Игорь и её заставляет учиться навыкам живописи, утверждает и доказывает, что у неё талант.

Девочка любит рисовать, но ей не хватает упорства, а в руках нет твёрдости. Карандаш постоянно соскальзывает, вылезая нелепыми штрихами за пределы рисуемых контуров. В итоге выходит совсем не то, что задумано.

Игорь Леонидович недавно познакомился с Любочкиными родителями. Поначалу они возмущались, запрещали, грозились подать заявление в милицию, имея в виду приличную разницу в возрасте и угрозу совращения.

Он выдержал давление родственников, дал твёрдое обещание, что ничего непредвиденного и зазорного случиться просто не может.

Игорь Леонидович отвечает за Любочку целиком и полностью.

Непонятно отчего, видимо внешность, манера поведения или что-то иное в его поведении и облике внушали доверие, но их встречам перестали препятствовать.

 С того дня жизнь Любочки круто изменилась.

Где они только не бывали. Даже на концерты в соседние области выезжали.

Игорь неизменно после прогулок и концертов провожал её домой, пил с родителями чай и уходил в одинокую ночь.

Папа и мама больше не волновались.

– Человек-то, порядочный, говорила мама, – мало ли что в жизни случается. А если это настоящая большая любовь?

 События наслаивались одно на другое, изменяя обстоятельства, людей и их отношения. Любочка позволяла Игорю немного вольностей, не стеснялась, когда он при людях брал девичье лицо в сильные ладони и целомудренно целовал в нос и щёки.

Девочка запросто могла ответить взаимностью, даря юноше ответные  непорочные поцелуи. Она ещё не повзрослела, не выросла, совершенно не  чувствовала возбуждения. Так обычно целуются с братьями и сёстрами, без вожделения и чувственности.

Игорь Леонидович, он  ведь свой в доску, с ним можно всё, даже рассказать, как она целовалась с мальчишками в пятом классе.

И много чего ещё. Например, она нисколько не стеснялась сказать, что хочет писать, не обращая внимания, что в это время у Игоря запирало дыхание, лицо становилось пунцовым, или запросто объявить, что у неё начались месячные.

Ей не приходило в голову, что переодеваясь при мужчине нужно уйти в другую комнату или хотя бы отвернуться.

Любочка воспринимала Игоря Леонидовича как подружку.  Самую-самую близкую подружку, хоть и в мужском обличии.

Однажды, совсем неожиданно, Игорь Леонидович исчез из её жизни.

Навсегда.

Любочка воспринимала это как предательство: переживала, страдала, плакала.

Такого коварства от лучшего друга она не ожидала.

А мужчина просто не выдержал давление первобытной природы, заставившую его немедленно искать пару.

Биология живых организмов коварна. Она не даёт шанс расслабиться, заставляет взрослого самца искать половозрелую самку, даже если ты самый что ни на есть музыкант или художник, если у тебя неземная любовь.

Молекулы половых гормонов, имеющие размеры невидимые глазу, способны командовать не только мальчишками, но и зрелыми мужами.

Игорь Леонидович не смог дождаться, когда окончательно вырастет и созреет его любимая. Он попросту сдался, променял любовь на банальное желание совокупляться.

Жена не вызывала у него чувство безотчётного восторга, но дала Игорю возможность и право проникать в центр вожделения, удовлетворять сиюминутную похоть, что в тот момент оказалось сильнее любви.

Рейтинг@Mail.ru