Возвращение в родной город означало для Смирнова возврат в его съёмную комнату, к которой он пока ещё не успел как следует привыкнуть, так как ему в ней, до его отъезда «на картошку», удалось прожить всего лишь две неполные недели.
Дом, где он её снимал, представлял собой большой деревянный сруб с четырьмя маленькими окошками, выходящими на проезжую часть улицы, и двумя небольшими кирпичными пристроями к нему по его бокам, имеющими отдельные входы со стороны внутреннего двора, через которые можно было в него войти и, при открытых внутренних дверях, насквозь пройти через все его малогабаритные комнаты, отгороженные друг от друга лишь тонкими фанерными перегородками.
Комната Сергея, при этом, являлась центральной и, имея в наличии два окошка, была расположена ровно посередине этого относительно нестарого «терем-теремка».
С одной стороны к его комнате примыкали небольшая кухня с одним окном и жилой пристрой, в котором проживала семидесятипятилетняя Евдокия Михайловна – глуховатая на оба уха и грузноватая телом бездетная хозяйка дома, обладающая, ко всему прочему, сильно выраженным цокающим выговором, добродушным характером и безразмерным чувством любви к своей единственной домашней животине – немолодой ласковой кошке черно-белого цвета, скрашивающей ей жизнь на склоне её немалых лет.
С другой стороны его «апартаменты» соседствовали с небольшой однооконной комнаткой и вторым жилым пристроем, в которых размещались ещё одни квартиранты добросердечной бабы Дуни – молодая семья рабочих местного автозавода с их маленькой трёхлетней дочкой. Родителям девочки на вид было около тридцати лет, и, судя по всему, оба они являлись выходцами из одной деревни.
Сергей познакомился с ними в свой первый день появления в этом доме в середине августа, но, до предела загруженный, тогда, своими проблемами, не запомнил, в спешке, их имена, и лишь частое упоминание квартирантки в последующих разговорах Евдокии Михайловны, запросто называвшей её Зинкой, зафиксировало, в конце концов, это имя в его памяти.
Сама же Зинка показалась ему, тогда, откровенно взбалмошной и на редкость бесстыжей молодой женщиной, а её супруг – типичным тихим подкаблучником, которым она крутила и вертела как хотела. Всё это он отчётливо понял, в том числе, благодаря потрясающей слышимости всего происходящего в соседней комнате.
В первую же ночь, проведённую Сергеем в своём новом жилище, Зинка сначала, на ровном месте, устроила скандал её тюфячному мужу, а затем, после того, как уложила дочку спать, в буквальном смысле в приказном порядке заставила того немедленно исполнить в отношении неё свой супружеский долг. При этом, во время моментально последовавшего за данным приказом недолгого процесса беспрекословного исполнения супругом её желания она, ни грамма не смущаясь того, что её прекрасно слышит их новый молодой сосед, своими откровенными стонами и громкими вздохами сделала абсолютно тщетными все честные попытки последнего заснуть до момента полного удовлетворения ею своей безудержной страсти.
Тем не менее, окончательное мнение об этой женщине без комплексов Сергей составил несколькими днями позже.
Это произошло тогда, когда очередным поздним вечером, закончив читать случайно попавшуюся ему на глаза газету и плавно готовясь ко сну, он внезапно услышал, как в до того бесшумной соседской комнате тихо открылась входная дверь, и в неё кто-то вошёл.
Из последующего, там, за этим короткого разговора Смирнов безошибочно понял, что туда пришли заранее отправившая мужа с дочкой в деревню Зинка и, судя по всему, какой-то её тайный заводской любовник.
Их недолгая беседа почти сразу переросла в то, ради чего эти голубки, собственно говоря, сюда и прилетели. Естественно, что заснуть Сергею, при таких обстоятельствах, вновь удалось лишь после того, как насытившаяся греховным процессом Зинка, наконец-то, выпроводила своего любовника за порог её комнаты…
На следующую ночь ситуация в соседнем жилище в точности повторилась. Отличие было лишь в имени любовника, называемого Зинкой в порыве её очередной страсти. Это имя кардинально отличалось от предыдущего; как, собственно говоря, был абсолютно иным и тембр мужского голоса, доносящегося ныне из соседской комнаты.
Уровень же громкости всех последовавших за окончанием словесной части рандеву Зинкиных стонов и вздохов, при этом, не на йоту не уступал предшествовавшему, продемонстрированному ею прошлой ночью с её первым любовником.
И вновь засыпать Смирнову пришлось лишь после наступления в комнате у любвеобильной соседки окончательной тишины…
Самое интересное, что уже на следующее утро, случайно столкнувшись с Сергеем на остановке, которая располагалась прямо напротив дома Евдокии Михайловны, Зинка, как ни в чём не бывало, громко поздоровалась с ним и, хитро улыбнувшись, медленно поднесла вытянутый вверх указательный палец к своим губам, явно указывая этим жестом на то, что ему следует молчать обо всём услышанном им в эти две прошедшие ночи.
В ответ Сергей лишь молча пожал плечами, показывая своё полное безразличие к её личным и семейным делам, и ускоренным шагом направился к дальним от неё дверцам подъехавшего автобуса.
Ну, а потом, последовала его картофельная «командировка», и все вышеперечисленные Зинкины выкрутасы напрочь вылетели из его памяти…
С «картошки» Смирнов вернулся в самой середине пасмурного субботнего дня.
Открыв со скрипом калитку в высоком деревянном заборе, отгораживающем внутренний двор хозяйского дома от оживлённой улицы, он прошёл с десяток метров по дворовой территории, поднялся на невысокое крыльцо и вошёл в узкую прихожую перед пристроем, в котором жила Евдокия Михайловна.
Собственно говоря, это был единственный для них обоих вход, так как дверь, ведущая из его «апартаментов» в комнату соседей, а через них – к другому, противоположному, входу, давным-давно самолично ею была закрыта на ключ и с обеих её сторон плотно заблокирована большими висящими до пола коврами.
Медленно поднимаясь внутри прихожей по небольшой деревянной лестнице и неожиданно услышав, при этом, шум сразу нескольких голосов, доносящихся из хозяйского пристроя, Сергей вдруг вспомнил давние слова Евдокии Михайловны о том, что суббота традиционно является банным днём в её «усадьбе»; а это означает лишь то, что нынче к ней вновь пришли её единственная родственница – громогласная племянница Анна, примерно пятидесяти лет отроду, и её работящий муж-ровесник Степан, которые наверняка уже затопили баню, стоящую посередине небольшого хозяйского огорода, расположенного за длинным сараем и стандартной уборной, отгораживающими его от внутреннего двора.
«Это – весьма кстати!», – успел подумать Смирнов и, распахнув входную дверь, с широкой улыбкой вошёл в пристрой.
Как он и ожидал, в хозяйской комнате возле Евдокии Михайловны вальяжно сидели и что-то пили из маленьких чашечек разгорячённые после бани Анна и Степан.
Они радушно встретили бодро поздоровавшегося с ними Сергея и, расспросив вкратце об итогах его картофельной «командировки», предложили ему немедленно, пока она ещё не остыла, помыться в их хорошо натопленной бане.
И, поскольку, с их слов, его соседи-квартиранты, на данный момент, отсутствовали в своей части дома, то, следовательно, нынче порядковая очередь посещения их банного «комбината здоровья» переходила к нему.
Сергей, естественно, не возражал против этого временного изменения привычного графика помывки и обрадовано поблагодарил Евдокию Михайловну и её родственников за это предложение.
После картофельной эпопеи ему самому хотелось побыстрее вымыться и, наконец-то, привести себя в надлежащий порядок.
Кинув вещи, бывшие с ним на «картошке», на стул в своей комнате и захватив с собой полотенце, чистое бельё и спортивные штаны с футболкой он незамедлительно направился в сторону бани.
Там было очень жарко, и принявшийся париться Сергей испытывал настоящее блаженство, периодически хлеща себя берёзовым веником по телу и окатываясь холодной водой из большого ковша.
Казалось, что он никогда не покинет этот оазис счастья, но, не прошло и двадцати минут после его прихода, как ему внезапно захотелось побыстрее выскочить на свежий воздух – в широкий и прохладный предбанник.
Смирнов уже собирался подняться с лавки, сидя на которой он только что мылся, как вдруг открылась входная дверь, и в баню из предбанника вошла абсолютно нагая Зинка.
Её мощная широкобёдрая фигура с впечатляющими округлостями там, где им и положено быть, и крепкими, привыкшими к длительным физическим нагрузкам, ногами на миг заслонила собой весь дверной проём, а жгучий взгляд больших тёмно карих глаз, явно выделявшихся на её круглом миловидном лице, в ту же секунду, как рентген, просветил насквозь так и не успевшего подняться с лавки студента.
Бесстыжая Зинка громко хохотнула, глянув на нелепо замершего в своей позе Сергея, и, тряхнув тёмными волосами, как ни в чём не бывало, деловито прошла к соседней лавке.
– Чего застыл, сосед? Голых баб, что ли, до сих пор не видел? Так ты, мальчишечка, меня не бойся – не съем! Опоздала я ноне слегка, а тебя тут же, видишь ли, вперёд моей очереди и пустили… Я, конечно, без претензий, но нынче некогда мне ждать. Дела у меня ещё на сегодня есть, пока мой муженёк в деревне с дочкой обитает… Понятно? – с задорным смехом выпалила Зинка, демонстративно раскорячившись на банной лавке и приступая к намыливанию своего тела.
– А какие дела тебя ждут? Амурные, что ли? – неожиданно для самого себя ответил вопросом на вопрос Сергей, всё это время безрезультатно пытавшийся прикрыться своей мочалкой.
– О-о! А ты, я вижу, парень не из робких… Что же тогда мочалкой прикрываешься? Всё, что ты прячешь от моих глаз – я уже разглядела. Мужик – как мужик! Не лучше и не хуже других! А что касается моих дел, то это тебя, сосед, не касается! Хотя б и амурные они были?! Тебе какое дело? Или тоже пристроиться хочешь? – опять звонко хохотнула Зинка.
– А что… можно? – внезапно осмелел Сергей.
– Ау, студентик, не борзей! Я старше тебя лет на десять, если не больше. Хотя… впрочем… дерзай, мальчишечка! Может, что-нибудь, и тебе обломится, – продолжала задорно хохотать Зинка.
Сергей решительно поднялся с лавки, но, вместо того, чтобы, как и хотел, стремительно направиться в предбанник, сам не зная почему, медленно подошёл к дразнящей его женщине.
– Остынь, сосед! Лучше веником по моей спине поработай! – веселясь и ложась животом на лавку, попросила его соседка.
Смирнов, как заворожённый, молча взял подготовленный ею веник и начал несильно хлестать Зинку по её слегка широковатой для женщин спине, упругим ягодицам и мощным крепким ногам.
Соседка лишь довольно охала и кокетливо просила его добавить ещё. Так продолжалось около пяти минут.
Затем Сергей резко отложил веник в сторону и осторожно провёл рукой по Зинкиной спине от основания шеи до начала копчика.
В ответ на это соседка спокойно и быстро отвела его руку от своего тела и, приподнявшись рывком, вновь прочно уселась на лавке.
– Вот что, мальчишечка! Спасибо тебе, конечно, за то, что попарил меня на славу, но на сегодня хватит экспериментов. Я думаю, что тебе пора уже к себе. А мне, вот, можно ещё немного и задержаться! Да, и наши хозяева бани могут что то заподозрить… Так что, пока! – буднично-приказным тоном произнесла Зинка.
– Пока! – внезапно охрипшим голосом ответил ей Сергей и, чтобы хоть немного унять охватившее его возбуждение, вылил на себя целый ушат холодной воды.
Стремительно выйдя из жаркой бани в прохладный предбанник, он энергично вытерся полотенцем и, быстро одевшись в принесённую с собой одежду, скорым шагом направился к дому.
Там Сергей бесстрастным голосом сказал всем о том, что прекрасно вымылся, ещё раз горячо поблагодарил Евдокию Михайловну и её родственников за разрешение посещать их «банное учреждение» и безразличным тоном сообщил о том, что только что встреченная им во дворе Зинка уже пошла в баню ему на смену.
Затем он не спеша прошёл к себе в комнату и, едва прикрыв за собой дверь, дал полную волю обуревавшим его чувствам.
Сергей – вчерашний школьник и сегодняшний студент – ещё никогда до этого не находился рядом с обнажённой женщиной. Поэтому охватившее в бане волнение никак не отпускало его, и он, чтобы немного успокоиться, принялся бесцельно ходить туда-сюда вокруг небольшого круглого стола, находившегося в самом центре его небольшой комнаты.
Конечно, чисто внешне соседка была абсолютно не в его вкусе. Ни лицом, ни фигурой, ни даже цветом своих волос и глаз она не походила на некий женский идеал, уже сформировавшийся на подсознательном уровне Смирнова к этому периоду его жизни. Про уровень же её интеллекта, вообще, можно было не рассуждать…
Но всплеск гормонов сделал своё дело, и теперь всё вышеуказанное было ему абсолютно не важно. Важным сейчас для него было лишь одно: он впервые в своей жизни касался нагого тела женщины, доступность которой он ощущал всеми фибрами своей души.
Наконец, Сергей услышал, как в соседнюю комнату вернулась из бани Зинка, и, не в силах совладать с собой, быстро выскочил из своей комнаты, едва успев набросить поверх тонкой летней футболки тёплую осеннюю куртку.
Родственники хозяйки уже ушли, и Евдокия Михайловна, предупреждённая Зинкой об окончании её помывки, засобиралась в баню сама. Она не любила жара и предпочитала мыться после всех, когда сильного пара уже не было.
Смирнов буркнул ей на ходу, что к нему пришли, и он ненадолго выйдет к пришедшим на улицу. После этого он буквально сбежал по лестнице в прихожей и, быстро обежав дом, с волнением вступил на крыльцо пристроя, в котором проживала Зинка.
Дверь в прихожую перед пристроем оказалось не запертой, и он, тихо поднявшись по такой же деревянной лестнице, что и на его стороне дома, осторожно нащупал ручку входной двери в соседский пристрой.
Задержав на пару секунд дыхание и разом выдохнув после этого, Сергей с бешено колотящимся от волнения сердцем рывком открыл дверь, которая, на его счастье, тоже оказалась незапертой, и резко вошёл в комнату внутри пристроя.
Там никого не было…
Тогда Сергей, не останавливаясь, проскочил через данное помещение, больше похожее на совмещённую с кухней гостиную, чем на обычную жилую комнату, и, открыв следующую дверь, стремительно вошёл в спальную комнату соседей.
Зинка была там. Она в довольно расслабленной позе сидела на стуле перед зеркалом, стоявшем на большом комоде, и медленно расчёсывала свои недлинные волосы.
На ней был одет тонкий женский халат розового цвета, а на рядом стоявшей кровати лежало такое же розовое полотенце, которым она, видимо, обвязывала свою голову, покидая баню.
Услышав звук распахивающейся двери, Зинка сначала с неподдельным испугом взглянула на входившего, но, затем, мгновенно узнав его, моментально приняла свой обычный задорный вид.
– Кого я вижу! Соскучился, мальчишечка? Или что другое привело тебя в мою комнату? Будь добр, поясни! – игриво посмеиваясь, поинтересовалась она у Смирнова.
Сергей взволнованно застыл на месте и только сейчас понял, что не знает ответа на последний вопрос соседки.
– Я… в общем… хотел… – окончательно замялся он, ругая себя за нерешительность.
– Да, знаю я, что ты хотел, а, вернее, чего ты сейчас хочешь! – глубоко вздохнув, произнесла вставшая со своего места Зинка. – Кровь в тебе играет, мальчишечка! И женщины ты ещё до сих пор не пробовал? Верно, ведь? Скажи честно!
Сергей, сглотнув слюну, лишь молча кивнул ей головой.
– Ну, я так и знала… И что же мне с тобой делать?! – уже без усмешки задумалась на несколько секунд Зинка.
Смирнов продолжал стоять как обвиняемый на суде, обречённо выслушивающий от грозного судьи свой окончательный приговор.
Наконец, Зинка вновь взглянула на него и неожиданно мягко улыбнулась.
– Эх… Бывать-не бывать! Одним грехом меньше, одним – больше. Зато, хоть на миг, такого славного парня осчастливлю… мужчиной сделаю! Ладно… раздевайся, мальчишечка!
Зинка прошла мимо Смирнова в пристрой и далее – в прихожую, в которых, в обратном порядке, последовательно закрыла на внутренние замки все двери, и, не торопясь, вернулась в комнату, в которой Сергей, бросив свою куртку на стул, только начинал нерешительно снимать с себя футболку.
Она быстро помогла ему стянуть её с тела и, дождавшись того момента, когда вслед за футболкой, на всё тот же стул, полетели и его штаны, одним движением развязала пояс на своём халате и сбросила последний на спинку стоявшей у стены кровати.
Под халатом у неё, ожидаемо, не оказалось никакого нижнего белья, и волнение Сергея стало зашкаливать.
Не в силах больше ждать, он подошёл вплотную к Зинке и, с лёгким удивлением обнаружив, что они с ней одного роста, крепко прижал её к себе.
Видимо, его сильное возбуждение передалось и ей, и Зинка, томно вздохнув, ответила ему тем же.
Затем она, профессионально выскользнув из его крепких объятий и уверенно потянув рукой за собой, лёгким толчком уложила Сергея на мягкую кровать и, быстро закрыв занавески на окне, также стремительно легла туда сама, мгновенно прильнув к нему всем своим большим горячим телом…
Следующий день, воскресенье, был выходным, и Смирнов проспал у себя в комнате до самого обеда.
Проснувшись и привычно потянувшись после долгого и крепкого сна, Сергей вдруг впервые почувствовал себя по настоящему взрослым человеком; ведь, по его мнению, теперь-то он точно знал об этом мире всё, что должен знать одинокий молодой человек, впервые вступающий в самостоятельную жизнь, и поэтому он был искренне благодарен бесстыжей Зинке за этот разовый обучающий курс телесной любви.
Он уже знал, что продолжения их греховной связи не будет, так как соседка сказала ему при расставании, что в связи с получением ею от завода долгожданной двухкомнатной квартиры в противоположном от здешних мест районе города она вместе со своим мужем и дочкой уже через какие-то две недели с небольшим навсегда съедет из этого дома.
Как это не странно, Сергей был чрезвычайно рад такому повороту событий, поскольку, будучи по своей природе порядочным человеком, прекрасно понимал, что после всего произошедшего накануне он не сможет спокойно смотреть в глаза несчастному Зинкиному мужу.
Остаток воскресенья Смирнов провёл в бесцельном одиночном хождении по центру города, морально отдыхая от бурных впечатлений первой декады сентября и мысленно готовясь к новым запоминающимся событиям в жизни, возможно ожидающим его уже завтра или в последующие дни наступающей недели…
На следующий день, встретившись после своего первого выходного дня, студенты, наконец-то, приступили к занятиям в родном институте.
И покатились похожие друг на друга, как две капли воды, студенческие дни и годы.
Занятия по четыре учебные пары в день, включающие в себя лекции, лабораторные занятия и коллоквиумы, раз за разом убаюкивали новоприбывшие молодые умы и периодически вгоняли их в гипнотический сон.
Казалось, этому скучному сценарию нет и не может быть никакой альтернативы, но каждый раз звенел звонок, извещающий об окончании последней пары учебных часов, и в недрах сонной до того планеты под названием «Студенчество» вдруг начинала стремительно зарождаться жизнь, сопровождаемая возникновением настоящих вулканов страстей и масштабных цунами эмоций.
Студенты спешили на встречи со своими друзьями, разделявшими их интересы в той или иной области культуры, спорта или искусства, совместные просмотры новых фильмов в кинотеатрах, репетиции студенческих «капустников» и КВН-овских выступлений и, конечно, вечеринки и дискотеки под красивыми названиями «День первака», «Осенний бал», «Новогодний карнавал» и тому подобными вывесками.
Такой порядок вещей, однако, был не вечен: ровно два раза в год он прерывался страшным для всех студентов временным периодом под названием «Сессия».
В это время прекращалась вся активная студенческая жизнь вне здания института, и начиналась выматывающая нервы каждому здравомыслящему студенту, стремящемуся любой ценой добыть себе в зачётку оценки, дающие право на получение стипендии, сдача ненавистных зачётов и экзаменов.
Но, к счастью для усердно грызущей гранит науки молодёжи, это были всего лишь два кратковременных периода в году, по завершении которых всё сразу же возвращалось на круги своя…
Сергей и его друзья, с ходу заработавшие себе высокий авторитет и широкую известность в институтской среде, с упоением погрузились в эту доселе неизведанную ими пучину студенческой жизни.
Учились они весьма неплохо и к последнему (полугодичному) шестому курсу, который включал в себя преддипломную практику на заводе и выполнение серьёзного дипломного проекта по персонально указанной каждому студенту теме с его защитой перед государственной экзаменационной комиссией в финале, подошли с большим запасом уверенности в своих знаниях и способностях, позволяющим им строить личные планы на будущее, не дожидаясь того момента, когда в их горячих от волнения руках окажутся новенькие, ещё пахнущие типографской краской, дипломы об окончании родного ВУЗа.
Первого сентября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, едва окончилась короткая учебная составляющая этого дня, Сергей, Роман, Виктор и Максим, купив по пути хлеб, селёдку и картошку, проехали к последнему в его отдельную комнату в общежитии швейной фабрики, в которой он проживал все эти годы, и где они, за прошедшие пять лет, уже не раз собирались своей маленькой тёплой компанией, чтобы тихо отметить, там, начало последнего курса в их студенческой жизни, благо Максим ещё утром своевременно оповестил их о том, что у него в холодильнике припасены несколько бутылок отличной водки, полученных им за качественно выполненную на днях халтурку.
Прибыв на место, гости, не откладывая дело в долгий ящик, сразу же поставили вариться картошку «в мундире» и приступили к чистке селёдки, а Максим, достав из холодильника, выставил на стол для всеобщего обозрения обещанную водку и банку квашенной капусты.
За разговором время варки пролетело как секунда, и друзья даже не успели притомиться от ожидания, как на столе, рядом с водкой, капустой, селёдкой и хлебом, появилась большущая кастрюля с горячим варенным картофелем.
– Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста! – радостно процитировал знаменитую реплику из известного комедийного фильма Максим.
Его друзья не заставили себя долго ждать и, шутливо потирая руки, уселись за маленький стол хозяина комнаты.
Процесс пошёл по своему обычному сценарию: короткие тосты и весёлое дружеское застолье в самом начале празднования и задушевные разговоры ближе к концу проводимого мероприятия.
– Может, надо было, всё-таки, Женьку и остальных парней с собой прихватить? – обратился сразу ко всем Роман.
– Ну, во-первых, в этой комнатушке мы бы все не поместились, а, во-вторых, парни бы ещё и девчонок с собой сюда потащили… А это уже – целая свадьба получается. Вахтёрша точно не пропустила бы столько народа. Да, и Максима, при этом, капитально подставили бы! – откликнулся на прозвучавший вопрос Сергей.
– Что-то никто из них не предложил альтернативного места для сбора, где собралась бы вся наша группа. И, вообще, что вы переживаете: как минимум, у половины наших одногруппников – на сегодня – свои планы. Я это сам слышал в их болтовне перед началом торжественного собрания, – обычным для него лениво-скептическим голосом высказал своё мнение Виктор.
– Да, звал я Женьку сюда! Не может он! Его, как комсомольского активиста института, деканат запряг куда-то до конца сегодняшнего дня. А без него его три закадычных «корифана», сами знаете, на ровном месте тормозить начинают… – буднично пояснил Максим.
– Всё правильно: как сложилось – так сложилось! Иначе, действительно, и девчонок наших пришлось бы сюда звать… Нет, уж! Или, как обычно, гуляем всей группой, или – если у кого-то есть накладки, как сегодня – гуляем каждый сам по себе, – согласился со всеми задавший этот вопрос Роман.
– Да, и вообще, успеем ещё группой собраться, и не раз, – подытожил всех Сергей. – Лучше давайте что-нибудь наиболее памятное из прошлого вспомним!
– Пожалуйста, – тут же откликнулся Роман. – Помню, как мы ненавистный сопромат сдавали. Нашу добрейшую Нину Фёдоровну, не вовремя заболевшую, тогда, перед самым экзаменом, заменили этим, мягко говоря, чудаком Зубровым, у которого, как говорили старшекурсники, целые группы в пролёте оказывались. Валил всех налево и направо. Даже троек не ставил. Потом каждый не сдавший студент к нему по три-четыре раза пересдавать ходил, а он лишь ухмылялся – садист! Сколько людей из-за него стипендий не получало – жуть! Ну… вспомнили, что ли7
– Вспомнили… вспомнили. Мы ещё тогда, в день экзамена, всей группой сбежали из аудитории и спрятались за углом институтского здания, а затем, когда о сложившейся ситуации стало известно декану, отправили на переговоры с представителями деканата ныне скромно сидящих рядом с нами Сергея и Виктора, – смеясь и шутливо толкая руками Смирнова и Горчакова, поддержал воспоминания друга Максим.
– Вот-вот, пока вы все, там, «труса праздновали», мы с Серёгой «во чисто поле» под «пули» институтского руководства вышли. Вы, ведь, все прекрасно понимали, что с момента нашего появления на переговорах с представителями институтской администрации именно мы двое будем автоматически выглядеть в их глазах главными зачинщиками студенческого бунта, – не упустил случая съязвить в адрес Максима и Романа вечный скептик Виктор.
– Да, ладно тебе, Витёк! Всё же хорошо закончилось. А мы с тобой даже в прибыли остались! Перепуганный Зубров нам с тобой по пять баллов поставил, а всем остальным – лишь тройки влепил вместо двоек, которые они бы стопроцентно получили, если бы мы, тогда, не договорились с администрацией, – слегка посмеиваясь, дополнил общие воспоминания Сергей.
– Мужики, а помните классическую фразу нашего Ромки: «И микроскопом можно гвозди забивать», сказанную им в ответ на вопрос «препода» по научному коммунизму: «Можно ли с таким минимальным объёмом знаний, как у Ромы, написать курсовую работу по данному предмету?», – давясь от смеха, вымолвил Максим.
– Помним! – дружно засмеялись все присутствующие.
– А я помню ещё случай, как у этого же «препода», на пересказе шестой подряд работы Ленина, засыпался уже наш Серёга, – вспомнил очередную историю из жизни их группы Роман.
– Особенно запомнилось то, как он, после внезапного прозрения «препода», честно признался тому в том, что не читал не только эту шестую ленинскую работу, но и все пять предшествующих, за уверенное раскрытие сути которых так хвалил его тот всего лишь несколько минут назад! – громко смеясь, дополнил его Максим.
– Было дело, – широко улыбаясь, подтвердил рассказанное одногруппниками Сергей.
Подогретые очередной порцией «принятого на грудь» спиртного, закадычные друзья с размахом ударились в дальнейшие воспоминания о самых смешных событиях в их студенческой жизни на первых, наиболее сложных с точки зрения адаптации, курсах.
Это продолжались ровно до того момента, когда Максим включил, для звукового фона, небольшой старенький телевизор, прочно стоявший на холодильнике.
Там, в это время, шёл новостной репортаж о военных действиях, уже не первый год идущих на соседней с СССР территории Афганистана, в которых советские войска, как говорилось с телеэкрана, выполняли свой интернациональный долг, помогая подразделениям армии данной демократической республики сражаться с местными формированиями боевиков, спонсируемыми и вооружаемыми Соединёнными Штатами Америки, и парни, замолчав, принялись внимательно слушать ведущего.
– А у меня двоюродный брат – уже неделя, как оттуда вернулся, – после окончания репортажа неожиданно тихо сказал Роман.
– Ну, и как там? – разом оживились остальные парни.
– Как… Приятного мало… Брательник мой – офицер – лейтенант. Только в том году военное училище закончил, и тут же – туда загремел. Там сразу малярию подхватил и попал в госпиталь. Потом подлечили кое-как и, так сказать – на передовую – колонны сопровождать. До поры, до времени – везло, а этой весной – влип по полной. Рассказывает, что только выехали на своём БТРе за пределы Кабула, то ли для встречи кого-то, то ли для проводов, и сразу же на засаду нарвались. И, главное, при первых же залпах «духов» что-то случилось с их двигателем, и они полностью обездвижили. Обидно до слёз: до афганской столицы – не более пяти километров, а – не добраться…
Внимательно слушавшие Романа друзья заметно напряглись, тревожно ожидая развязки его рассказа.
– Хорошо ещё, что у напавших на них душманов гранаты для их гранатомётов быстро закончились, и они пытались взять наших грубым нахрапом: атакуя раз за разом, то с одной стороны, то – с другой. Брат с товарищами отстреливались до последнего. После получаса боя патронов у них оставалось не более, чем на пять минут очередной атаки «духов». Наши стали уже мысленно прощаться с жизнью. Брательник даже поседел немного за эти минуты… – возбуждённо продолжал свой рассказ Роман.
– Ну, и? – нетерпеливо принялись теребить его парни.
– Ну, и… ему вновь повезло: в самый последний момент подоспела помощь, и он с товарищами был спасён! Правда, через несколько дней после своего счастливого спасения, при очередном сопровождении очередной автоколонны, брат вновь попал под душманский обстрел, и, в этот раз, всё окончилось уже не так хорошо, как в прошлый: его немного зацепило. Пуля попала в руку, и он на пару месяцев вновь загремел в госпиталь. Зато, сейчас, после излечения, его, наконец-то, отпустили домой в двухнедельный отпуск! – с явной гордостью за двоюродного брата закончил своё повествование Роман.
– Да… – задумчиво протянул Виктор. – А, ведь, нам, между прочим, следующей весной тоже в армию идти… Получив дипломы, отгуляем положенный нам месячный отпуск и, едва приступив к работе по распределению, получим повестки в военкомат! А там, ведь – и в Афганистан недолго попасть…
– Пошлют – повоюем! – спокойно отреагировал на его слова Сергей.
– А я – даже сам туда проситься буду! – горячо заявил Максим.
– Брат говорит, что в последнее время у них в Афгане стали ходить устойчивые слухи о том, что, вероятнее всего, наши войска весьма скоро будут оттуда выведены. Так что, может, нас эта чаша минует! Да, и, вообще, из каждого призыва только небольшая его часть, после учебки, попадает в Афганистан, а все остальные несут службу в обычном порядке на территории нашей необъятной страны, – немного остудил горячие головы друзей более информированный по данной тематике Роман.