Нам здесь жить

Валерий Елманов
Нам здесь жить

© Елманов В., 2016

© ИК «Крылов», 2017

Моим милым славным сестрёнкам-кубаночкам из станицы Советской – Надежде, Римме, Евгении и Татьяне – посвящается…


Пролог. Загадочное явление

Если бы в один из августовских дней 2015 года кто-нибудь оказался близ одного из многочисленных болот, расположенных чуть ли не в самом центре тверского заповедника, он бы глазам своим не поверил, глядя на происходящее. Обычно тихая стоячая вода, поверхность которой густо поросла ряской и прочими плавучими растениями, метрах в ста от берега внезапно закружилась, образовав небольшой, метров десять в ширину, водоворот. Спустя минуту в нем внезапно вздулся гигантский пузырь, ставший к концу своего недолгого существования похожим на купол. Достигнув в высоту нескольких метров, купол непродолжительное время пульсировал, после чего лопнул, издав утробный звук, но спустя минуту из глубины болота на этом же месте стал вырастать другой.

И понеслось-поехало. Пузыри-купола вырастали и лопались один за другим. Как будто болото, подобно человеку, ухитрилось съесть нечто неудобоваримое, и теперь его пучило.

Так длилось примерно полчаса, а затем водоворот принялся раскручиваться, становясь все быстрей и глубже. Однако вместо очередного пузыря оттуда повалил некий белый дым. Равномерно расползающийся во все стороны и густеющий буквально на глазах, дым этот сильно походил на обычный густой туман, отличаясь от последнего разве искорками, посверкивавшими в его гуще тут и там.

Образовавшаяся густая завеса неспешно ползла над черной поверхностью стоячей воды, такой черной и такой жирной, что ее уже нельзя было назвать водой – скорее мерзкой и вонючей гнилой жижей. Скрыв все болото, завеса поползла в сторону росшего на топком берегу чахлого кустарника и корявых, неестественно изогнутых деревьев с трясущимися от страха листочками. Даже чешуйчатая кора на них была противно-серого цвета, напоминая мерзкую плесень неизлечимой болезни. Не прошло и получаса, и весь берег оказался плотно укутан мертвенно белым пледом. И все это время на болоте стояла глубокая тишина. Даже живые существа из числа не успевших удрать, затаились и, не желая привлекать к себе внимания, не издавали ни единого звука, даже когда пелена захватывала кустик или бугорок, подле которого они прятались. Лишь однажды, не сумев сдержать в себе ужаса, подала голос какая-то несчастная лягушка, взывая о помощи, да и то ее истошное «ква» резко оборвалось на середине.

А туман, похожий на дым, продолжал расползаться. Время от времени из его молочной гущи высовывался длинный, в полметра, а то и больше, белоснежный отросток, походивший то ли на щупальце неведомой гигантской твари, то ли на ее язык. Он хищно облизывал тонкие стебли кустов, втягивался обратно в общую массу, и та сразу делала очередной стремительный рывок вперед, поглощая все новые и новые участки пространства.

Случайно оказавшийся там любопытный смельчак, наблюдающий за происходящим, непременно заметил бы и еще один любопытный нюанс: искорок в дыме-тумане было гораздо больше именно там, где особенно неистовствовали щупальца. И еще он мог бы обратить внимание на…

Хотя о чем это я? К этому времени его, как и любого сохранившего мало-мальскую крупицу разума человека, уже давным-давно бы как ветром с берега сдуло. Со всех ног бежал бы он отсюда, ни на что не обращая внимания. Бежал бы опрометью, без оглядки, сломя голову и выжимая из себя скорость, которая сделала бы честь любому спринтеру.

И трусости в этом не было бы. Скорее, благоразумие. Оно, да еще элементарный здравый смысл. Ибо там, где время приобрело свойства пространства, став трехмерным, где уже не действовала ни евклидова геометрия, ни известные науке правила физики, в том числе и квантовой, где в образовавшемся пробое между мирами схлестывались и причудливо переплетались друг с другом галактики и вселенные, человеку делать было нечего.

Впрочем, за два последних десятка лет на болото, еще с войны овеянное недоброй славой, окутанное десятком мрачных легенд более поздних лет, ни один местный вообще не захаживал.

Но, чу… В отдалении посреди мрачного безмолвия, за небольшим пригорком, скрывавшим происходящее на болоте, вдруг послышались людские голоса. Навряд ли у загадочного дыма-тумана имелись какие-то органы слуха, но повел он себя так, словно и впрямь их имел, ибо замер на месте, перестав продвигаться вперед и несколько минут как бы выжидал, усыпляя бдительность приближающихся. Лишь когда голоса стали значительно громче и отчетливее, он вновь пополз вперед, принявшись стремительно взбираться на пригорок, с каждой секундой ускоряя свое неумолимое движение…

Глава 1. Там на неведомых дорожках…

Разбуженный другом поутру после грандиозной попойки Петр поморщился, осторожно трогая свою многострадальную голову, из которой, судя по стуку изнутри, отчаянно ломился кто-то неведомый. Сокрушенно разглядев себя в небольшом зеркале, стоящем в прихожей, он уныло подумал, что Дарвин, наверное, прав насчет происхождения людей. Иначе непонятно, почему стоит человеку прилично выпить, как его лицо наутро выглядит столь неприглядно, что рука невольно ищет кирпич. Вывод: атавизм налицо.

– Ну что, Маугли, припух? – осведомился он у своего зеркального двойника и махнул рукой. – Ладно, ладно, молчи. Сам все вижу. Ох, блин! – он помассировал голову, горестно простонав: – Чем упоительней в России вечера, тем утомительней похмелье.

Вообще-то обычно он выглядел превосходно. Такие лица принято называть аристократическими: высокий лоб, тонкий породистый нос, глаза настолько темные, что казались черными. Лишь приглядевшись можно было понять, что на самом деле они карие. Добродушная улыбка демонстрировала не зубы – рекламу дантиста, хоть сейчас в рекламный ролик запускай.

Впрочем, удивляться не приходилось. Метисы – они вообще родятся пригожими. Что уж тогда говорить о Петре, у которого лишь дед по отцу Виктор Хосе Эммануль Сангре был чистокровным испанцем, мальчишкой вывезенным в конце тридцатых из республиканской Испании в СССР. Зато у жены Виктора – одесситки Фаи – кого только не имелось в роду. Да и у их невестки, Гали из Прикарпатья, вышедшей замуж за отца Петра Михаила, родичей разных национальностей тоже было предостаточно.

Сам Сангре порою так и говорил о себе: ходячий интернационал, и называл себя и одесским испанцем, и польским украинцем, и всяко разно. Но называл в шутку, а если всерьез, то по примеру отца считал себя исключительно русским и не раз цитировал его слова: «Русский – это не национальность, это судьба».

…Петр еще раз уныло заглянул в зеркало и, вновь передернувшись от увиденного, мрачно сообщил своему отражению:

– Я тебя не знаю, но на всякий случай умою.

– Ну как ты, живой? – сочувственно поинтересовался возникший в дверях комнаты Улан, с которым они сдружились еще во время учебы в академии МВД.

Был он тоже метисом, хотя в его внешности больше проявилась восточная кровь отца-калмыка. Об этом говорили и резко очерченные скулы, и приплюснутый нос, и низкий лоб. Единственное, что ему досталось от русской мамы – неплохой рост (всего-то сантиметров на пять пониже Сангре) и необычный цвет глубоко посаженных глаз: эдакий ярко-синий, с еле заметной прозеленью, отчетливо заметной в те минуты, когда Улан злился. Впрочем, такое происходило весьма редко. Дабы вывести из себя парня, сдержанного по натуре и с малых лет приученного мачехой к терпению, нужно было сильно постараться.

– С трудом, – поморщился Петр, и передернулся, скривившись. – Бр-р, как мы плохо выглядим, особенно… ты. Кстати, за каким лядом тебе понадобилось тревожить мой чуткий сон, столь трепетный и нежный? Между прочим, в такую рань даже выхухоль с нахухолью не размножаются! И когда ты…

– Какую рань?! – перебил Улан, по опыту зная, что его друг, родившийся и проведший в Одессе первые годы своей жизни, да и позже регулярно приезжавший туда на летние каникулы, может часами рассыпать бисер своих бесчисленных перлов. А потому, если требуется получить ответ на вопрос, то единственный выход – Петра безжалостно прервать. – Уже десять утра, так что полчаса на сборы и по коням. Или мы сегодня к дядьке на кордон не пойдем?

– Ты что?! – возмутился Сангре. – Обязательно пойдем, иначе мне в пять отведенных на тебя суток не уложиться. Только, – он замялся. – Знаешь, похмелье – весьма гадкая болезнь, но имеет одну славную особенность: приятное лечение.

Улан осуждающе крякнул и укоризненно уставился на друга.

– Между прочим, алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве, – торопливо сообщил Петр. – Или ты не веришь, что душа твоего друга жаждет некой микстуры?! Тогда… – Он стал озираться по сторонам, словно ища что-то. Угадав цель его поисков, Улан достал из ящичка аккуратно упакованную в пластмассовый футляр карточную колоду. Увидев ее, Сангре просиял.

– Сохранил… – умиленно расплылся он в широченной улыбке. – А я уж боялся, что… Хотя да, ты человек обязательный. – Он торопливо извлек колоду из футляра и, потасовав, протянул ее другу. – Давай, тащи.

Улан улыбнулся, довольно констатируя в душе, что ни на характер, ни на привычки недавнее пребывание его друга в Нижнетагильской спецколонии, где отбывали свой срок работники правоохранительных органов, совершенно не повлияло.

Угодил туда бывший капитан полиции Петр Сангре за то, что оказался не в меру активен и начал слишком глубоко копать. Точнее, копал он вместе со своим закадычным другом капитаном Уланом Булановым, да и подставить их хотели обоих, но, по счастливой случайности, тому удалось выскользнуть из приготовленной ловушки, после чего он принялся спешно выручать из беды друга. Сразу вытащить не вышло, но благодаря стараниям Буланова новоявленный оборотень в погонах получил вместо пяти-шести лет всего один год, да и то с зачетом четырех месяцев, проведенных в СИЗО.

 

Сам же Улан, едва закончился суд, уволился из органов и написал другу, что ныне, подобно принцу Гаутаме, лежа под сенью дерева Бодхи, то бишь древа мудрости, лечит душевное здоровье у своего дяди в Тверском заповеднике. Если у Петра появится желание его навестить, а заодно понежиться под аналогичным соседним деревом, ибо таковых в заповеднике предостаточно, он ждет его по адресу… Словом, первым делом Сангре после отбытия срока, прикатил к Улану и вчера как раз и состоялась их встреча.

– Ну так чего, давай тащи, – поторопил Петр. – Хоть узнаем, что день грядущий нам готовит. Сам же знаешь, подарок бабы Фаи никогда не лжет.

Вообще-то Сангре, еще в детстве обученный своей бабушкой, традиционными гаданиями занимался редко, считая это женским делом. В основном он ограничивался тем, что вытаскивал из колоды карту или две, от силы три, и озвучивал, что они означают. Не то, чтобы он всерьез верил в подобного рода предсказания. Скорее, это придавало ему толику дополнительной уверенности перед очередной затеей, поскольку он всякий раз исхитрялся трактовать результат в благоприятную для себя сторону.

Совпадало предсказанное с будущим не всегда. Но после того как баба Фая, всегда утверждавшая, что у Петра особый дар, загадочно улыбаясь, подарила ему на двадцатипятилетие новую колоду в пластмассовом футляре, Сангре заметил, что выпадаемый «прогноз» и впрямь всегда сбывается. А припомнив, что при вручении ему было велено обращаться с колодой крайне бережно и упаси бог не потерять, Петр понял, что бабуля сотворила с ними нечто эдакое из богатого арсенала странных штучек, коими «баловалась». И хотя внучок не верил ни в бога ни в черта, но касаемо бабы Фаи был вынужден, пусть и с неохотой, признать, что та и впрямь может нечто эдакое. Да, наука это отрицает, но факты – вещь упрямая, а тут они налицо.

Взять те же карты. Они были настолько правдивы в предсказании грядущего, что даже друг Улан, вообще не веривший в такое, по прошествии времени стал уважительно относиться к их прогнозам. Вот и сейчас он, извлекая из середины колоды первую карту, весьма серьезно спросил:

– И что нам на сей раз уготовила судьба?

– Приятную поездку или отпуск в очаровательном месте, – прокомментировал Петр, держа в руках восьмерку бубен. – Ну-ка, тяни вторую.

Следующей картой оказался бубновый король. Сангре нахмурился.

– А теперь третью, а то я что-то не совсем понял.

Улан пожал плечами, достав червонную семерку. Увидев ее, Петр повеселел и поучительно заметил:

– Я всегда говорил, что в гадании имеется какая-то мистика. Смотри, как точно: веселье, забвение прошлого и глобальная перемена жизни. А какое может быть веселье, если мы покинем сей гостеприимный дом не накатив ни грамма?

– Но не до полного забвенья, – предупредил Улан, напомнив: – Нас вечером застолье на кордоне ждет, не забывай.

Сангре торопливо закивал, давая понять, что он сегодня послушен, как никто…

…Вышли они ближе к полудню. Стоя на опушке леса, Петр, оглянувшись на небольшой, но чертовски уютный домик, в котором они накануне веселились чуть ли не до рассвета, и одобрительно кивнул:

– А молодец твой дядька, классно устроился. Выглядит, как средневековый теремок. Да и внутри так уютно, что не передать словами. Даже полы скрипят как-то… убаюкивающе. Хотя мне вчера ночью и брачный рев самца гамадрила колыбельной показался бы.

– Вот сам ему об этом и скажешь, – хмыкнул Буланов и поторопил друга. – Топай, топай, а то на ужин опоздаем, а он обещал таким мяском угостить, пальчики оближешь.

– Мяско – это хорошо, – одобрил Сангре. – Тогда вперед, – и он, поправив лямку внушительного рюкзака, бодро зашагал дальше, не преминув на ходу поинтересоваться: – Слушай, а что за дрянь ты сюда напихал в таком количестве?

– Пачек пять соли, – пожал плечами Улан, тащивший столь же объемный рюкзак, – килограмма три сахара, хлеба пять буханок, супы пакетные, чай, кофе, ну и по мелочи: приправы разные к шашлычку, перец и прочее, включая патроны. Это ж мы с тобой туда на три дня идем, а дядька сидит на кордоне почти безвылазно до самых заморозков, вот я время от времени его и снабжаю всем необходимым.

– А оружием на кой ляд с ног до головы увешались? – кивнул Петр на нож, висевший на поясе друга. – И карабин вон на плечо закинул, да и мне агромадный кинжал зачем-то всучил.

– Карабин для тебя.

– Для меня? – удивился Сангре.

– Ну не с пустыми же руками на охоту идти, – усмехнулся Буланов. – Меня-то ружье на кордоне ждет, у дядьки их два, а тебе этот СКС[1]. Его дядьке командир одной из частей подарил. Понятно дело, из списанных, но в полном порядке и бой у него хороший, центральный. Патронов к нему не ахти, пять обойм, но, думаю, тебе полусотни за глаза. К тому же дядьке недавно оптический прицел для него раздобыли. Установить не успел, буквально вчера принесли, но с ним возиться недолго, так что я его с собой захватил. Он тоже в твоем рюкзаке лежит. А ножи… В лесу без них нельзя, мало ли. Ты, кстати, зря свой в рюкзак переложил – лучше поближе держи, как я, на поясе.

– Больно здоровенный, – поморщился Петр. – Он у меня постоянно вперед съезжал, зараза, с явным намерением вмазать по одному деликатному месту. Да и чего днем бояться? А ближе к ночи я его достану.

– Ближе к ночи мы на дядькином кордоне будем, даже раньше, – уточнил Улан. – Вообще-то желательно успеть до сумерек туда добраться. Я, честно говоря, в его угодьях до сих пор слегка путаюсь – слишком огромные. Если в темноте забредем, куда не следует, то… Словом, лучше не забредать.

– Ну понятно, тебе как лихому джигиту больше по душе бескрайняя степь, лихой конь и чтоб саблю сбоку, – подколол друга Сангре, намекая на его калмыцкую родину, и осведомился: – А что означает «забрести куда не следует»? У вас здесь что, болота с лешими и кикиморами?

– Болот хватает, – подтвердил Буланов. – А что до лесной нечисти, то… Есть тут неподалеку одно недоброе местечко. Там человек вообще может бесследно исчезнуть, и с концами, а наш путь, чтоб ты знал, как раз мимо лежит.

Петр присвистнул.

– Что, настолько все серьезно? – недоверчиво переспросил он.

– Да куда серьезнее, – усмехнулся Улан. – Дядя рассказывал, лет пять назад целая экспедиция ученых пропала. Впрочем, они сами виноваты. Он их трижды предупреждал, что Красный мох – это болото так называется – шутить не любит.

– Красный, потому что болото красивое?

– Потому что… красное, – нехотя буркнул Улан. – Ряска на нем странная. Она ближе к середине лета где-то раз в три-пять лет свой обычный цвет на красный почему-то меняет. Старики говорят, кровью покрывается и кровь человеческую к себе зовет…

– Куда зовет? – нахмурился Петр.

– Туда, – выразительно указал Улан пальцем вниз, – или туда, – и его палец устремился вверх. Покосившись на недоумевающее лицо друга, он пояснил: – В этих краях в Отечественную немцы партизанский отряд накрыли. Он как раз посреди этого болота на островке базировался. Вначале издали долбили, из минометов, а потом добивать пошли. Ну а один из партизан, погибая, проклял эти места и кто-то там наверху его проклятие услышал и исполнил. Словом, в тот же миг островок вглубь опустился, словно его и не было.

– А немцы-каратели?

– И они исчезли, даже те, кто на берегу был. А дальше пошло-поехало: люди пропадать начали, которые в этих местах грибы-ягоды собирали. И главное, несколько лет ничего-ничего, а потом сразу несколько человек. Правда, народ быстро сообразил, перестал там ходить и все. Так что в последние двадцать лет местные туда ни ногой. Ну а этим обалдуям из Москвы поверья аборигенов не указ, вот и… Ах да, – спохватился он. – До них в разные годы еще с десяток человек из числа шизанутых любителей летающих тарелочек сюда заглядывали.

– И что? – не отставал Петр.

– Да ничего хорошего, – нехотя выдавил Улан. – Как приходили, так и возвращались несолоно хлебавши, если… возвращались. – Скривившись, словно от зубной боли, он досадливо отмахнулся, решительно меняя тему. – Да ну его к черту, этот Красный мох! К тому же его от остального леса здоровенный овраг отделяет, так что в любом случае никак не промахнемся и на болото не забредем.

– Ну и ладушки, – равнодушно согласился Петр и, оглядевшись по сторонам, а затем покосившись на изрядно потемневшее небо, озабоченно спросил: – Слушай, старина, а мы вообще-то верной дорогой идем? А то болотные миазмы все чуйствительнее, под ногами хлюпает то и дело, над головой все пасмурнее, а тропы и вовсе не видать.

На самом деле путники шли по относительно сухим островкам, а то и вовсе небольшим возвышенностям, но простиравшиеся со всех сторон болота при встречном ветерке действительно периодически давали о себе знать неприятным запахом чего-то смрадного, гнилого. Это Улан и пояснил другу – мол, когда слева Гладкий мох, впереди – Великосельский мох, позади – Лебединый, то от соответствующих ароматов не скрыться.

– А этот, как его, таинственный Красный мох? – поинтересовался Сангре. – Он-то где? Или мы его уже миновали?

– Да нет, – хмуро отозвался Буланов и неохотно указал на овраг, тянущийся справа от них и притом довольно-таки близко, всего в пятидесяти метрах, пояснив: – Вон, по ту сторону от него, метрах в ста начинается.

– А поближе поглядеть?

– Перебьешься, – последовал жесткий ответ. – Поговорку слыхал, про лихо, каковое не стоит будить, пока оно тихо?

– Подумаешь, – пожал плечами Сангре и, насвистывая, направился вслед за ушедшим чуть вперед Уланом, стремившемся побыстрее миновать неприятное место.

Но едва они прошли метров тридцать, как вдруг…

Глава 2. Что скрывалось в тумане

Все началось с сухой увесистой ветви, валявшейся на земле. Нечаянно наступив на один ее конец, Сангре на собственной шкуре ощутил, что такой эффект граблей – второй конец, поднявшись на дыбы, метко звезданул его суком по затылку. От неожиданности он, не удержавшись на ногах, упал и… покатился. Да, да, именно покатился, причем уклон был в сторону оврага, и пришел в себя Петр, оказавшись уже на дне. Был овраг довольно-таки глубок, метров пять, не меньше, но приземление произошло на редкость удачно – сработала толстая амортизаторная подушка из опавшей листвы.

– И что это было? – спросил Петр себя.

Не получив на сей риторический вопрос никакого ответа, он попытался подняться, но получилось не сразу. Первая попытка оказалась неудачной – резкая боль приземлила Сангре обратно на прелые листья. Он внимательно оглядел левую ногу. Осмотр оказался неутешительным – штанина камуфляжа оказалась бурой от крови, а чуть выше темного пятна в бедре торчала острая щепка. Петр выругался и, скривившись, решительно ухватился за нее и резко дернул, вытаскивая наружу. Кровь полилась сильнее.

В это время вверху зашуршало и на дно оврага сноровисто спустился-скатился Улан.

– Ух, как тебя угораздило! – сочувственно протянул он и начал торопливо расстегивать ремень. Перетянув им ногу друга, дабы остановить кровотечение, он скинул с себя куртку вместе с майкой, спешно раздирая последнюю на полосы. Замотав рану импровизированным бинтом, Буланов мрачно осведомился: – Идти-то сможешь?

Петр осторожно попробовал наступить на раненую ногу, вновь поморщился от резкой боли, но согласно кивнул головой:

– Все равно придется, никуда не денешься, – криво ухмыльнулся он, – а то получится как в некой японской хойке или танке, – и он нараспев произнес:

Сын серого козла жил у старой женщины.

В бамбуковую рощу ушел пастись.

Изменчиво всё в этом мире, вечны лишь рожки да ножки…

– А это ты откуда взял? – удивился Улан. – Вообще-то похоже на нашего серого козлика, только с японским колоритом.

– В самую точку и за козла, и за колорит, – подтвердил Сангре, пояснив: – Я как-то в зоне прихворнул и угодил в местную больничку, а там скукота, сил нет, а из развлечений три книжки, и все со стихами. Одна еще куда ни шло – любимый мною Гумилев. Зато остальные просто ай-яй: одна детская, с Агнией Барто, Чуковским и Заходером, а вторая с японскими виршами. Эти, как их, хокку или танки. Поначалу я, конечно, за Гумилева взялся. Но ты ж знаешь, в мою память стихи, в отличие от иностранных языков, просто вливаются, как вода из труб в бассейн. И после того, как я понял, что половину его стихов могу процитировать дословно, а остальные – почти, взялся за чтение остальных виршей, а дабы извилины в мозгу окончательно не распрямились, от нечего делать каждый день скрещивал между собой[2] по нескольку штук.

 

Он вздохнул и непроизвольно поморщился, оглядывая крутую, почти отвесную стену оврага, по которой предстояло подниматься. И вновь друг прочитал его невысказанную мысль.

– Здесь и здоровый замучается карабкаться, а с твоей ногой нечего и думать. Деваться некуда, придется лезть на противоположную сторону. Там и стена не такая крутая, да и ухватиться, поднимаясь, есть за что, вон кустики растут, – и Улан сердито добавил, словно оправдываясь перед кем-то неведомым: – Авось ненадолго мы. Всего-то метров двести пройти, а там овраг закончится и мы сразу в сторону свернем.

Подъем оказался затяжным. Кусты помогали, но стоило посильнее опереться на раненую ногу, как вспыхивала дикая острая боль. Хорошо, Улан предварительно перенес наверх рюкзаки и СКС, а кроме того он отцепил от карабина ремень и, протянув один конец Петру, тянул за него, всеми силами облегчая другу тяжкое восхождение. Кусая губы и уговаривая себя потерпеть, Сангре наконец-то вскарабкался на гребень и в изнеможении плюхнулся на пружинистую толстую подушку из прошлогодней хвои. Рядом, устало прислонившись спиной к стволу сосны, примостился Буланов, объявивший пятиминутный перекур.

– Теперь до дядьки рукой подать, – успокоил он друга. – Конечно, можно было бы обратно в поселок, но до кордона намного ближе, – он вздохнул, посетовав: – Жаль, что экскурсия по лесу отменяется, но зато нет худа без добра: подольше у меня пробудешь.

– С ума сошел?! – возмутился Сангре. – Ничего не отменяется и пробуду я у тебя ровно столько, сколько запланировал: пять суток и все. А дальше я по-любому укачу в славный город Одессу – я тебе еще вчера об этом говорил.

– Только не пояснил, что за срочность, – проворчал Улан. – К тому же, Одесса хоть и не Донбасс, но и там сейчас творится такое, что…

– Ну да, – подтвердил Петр. – Деликатно говоря, слегка неспокойно, в связи с тем, что мудрые одесситы стали всерьез призадумываться о проведении референдума под красноречивым заголовком: «Не хотим быть пациентами сумасшедшего дома под названием „Майданутый Киев“». Из-за этого туда в последнее время зачастили доблестные галицкие лыцари, неулыбчивыми лицами напоминающие бойцов гитлерюгенда образца апреля сорок пятого. И какие гадости они учиняют в моем милом городе, то пусть рассказывает Стивен Кинг, бо у меня таки нету слов. А когда они окончательно выяснят, что одесситы не желают иметь с киевскими шлимазлами ничего общего, они неизвестно чего придумают, но что ничего хорошего, за это я таки ручаюсь.

– Да-а, – протянул Буланов и сочувственно покосился на Петра. – Погоди-ка, – встрепенулся он. – Я, конечно, телевизора почти не смотрю, но как-то слышал, что говорил украинский…

– Ой, ну я тебя попросю! – перебив друга, взмолился Сангре. – Не поминай всуе о… – он задумался и удивленно произнес: – Ты знаешь, в кои веки у меня не хватает словарного запаса, чтоб подобрать нужное слово. Точнее, наоборот: слишком богатый выбор, хотя и однообразный, сплошная нецензурщина. Короче, ни к чему в столь приятном месте, под теплым солнышком, в благоуханно чистом лесу упоминать о всякой погани.

– Не буду.

– И правильно. Не порть природу. Для этого туристы имеются.

– Но ты вчера так и не пояснил, зачем тебе надо ехать в Одессу именно теперь. Не лучше ли немного выждать, а когда…

– Не лучше, – помрачнев, оборвал Петр. – Понимаешь, до меня донеслись тревожные вести, что эти шлимазлы из кривоколенного сектора, хай им грець, пытаются мешать моей бабе Фае торговать на Привозе и препятствуют говорить разные речи, а для меня она изо всех родичей после ухода из жизни мамы с папой и деда – самый дорогой в мире человечек. Конечно, заткнуть моей бабуле рот – задача как бы не тяжелее строительства египетских пирамид, легче загнать римского папу на молитву в синагогу. Но они ж могут осмелиться применить к моей бесценной старушке физические средства воздействия. Вот я и собрался растолковать этим байстрюкам, шо это они у Киеве и Львиве гройсе хухэм[3], а в Одессе – еле-еле поцы. Ну а особо наглым зверькам-прыгунам, рискнувшим распустить свои потные грабки до бабы Фаи, придется срочно заняться коллективной примеркой деревянных макинтошей…

– А почему зверькам-прыгунам? – полюбопытствовал Буланов.

– До приличных зверей они не доросли, так, мелкие шакалята, – пожал плечами Сангре, – а прыгуны, поскольку без этого им нельзя, ибо хто нэ скачэ, тот москаль.

– Ну хорошо, – согласился Улан, – от меня ты поедешь защищать бабу Фаю. Но не вечно же будешь подле нее сидеть? А как ты смотришь, чтобы потом взять и перебраться вместе с нею сюда? Лес, знаешь, он душу лечит. Точно, точно, на себе ощутил.

Петр саркастически хмыкнул:

– Баба Фая и Одесса – неразрывное целое. А что за меня, то… Мысль, конечно, неплохая. Открыть себе секс-шоп в деревне Гадюкино и торговать всем помаленьку. Ну там резиновыми вилами, переносными сеновалами, презервативами со вкусом картошки, надувными председателями колхозов и прочими дарами природы. Но есть одно но… – он поморщился и честно признался. – Боюсь, не выдержит моя буйная натура гнетущей невостребованности и через годик-другой винные лечебные припарки для души перерастут в кувалду для печени. И вообще, давай-ка об этом попозжей поговорим. Вот прогуляюсь на костылях по лесу, кабана в пятак чмокну, медведю лапу пожму, лося за рога подергаю, с птахами почирикаю, со змеями пошиплю, тогда и надумаю чего-нибудь, а пока… – он беззаботно махнул рукой и предложил: – Ну что, в путь?

– Ага, сейчас, только лямки на рюкзаке подтяну, – откликнулся Улан.

Сангре кивнул, неторопливо, стараясь не потревожить раненую ногу, поднялся и… оторопел, глядя на происходящее вокруг них. Как оказалось, за недолгое время «перекура» обстановка существенно изменилась. Густая молочная пелена, приползшая от болота, пока еще не добралась до друзей, но клубилась всего в пяти метрах от них. Из-за торчащих из нее во все стороны белесых языков, напоминавших щупальца, она походила на некое загадочное существо. Притом судя по искрам, тут и там поблескивавшим на поверхности белого полотна, существо, заряженное электричеством.

Присвистнув, Петр поинтересовался у друга, замершего рядом:

– Слушай, это не пожар случайно? Хотя, – он принюхался и удивленно протянул: – Странно, гари не чую. Если бы не клубы дыма с искрами, подумал бы, что это туман.

– Это и есть… туман, – упавшим голосом подтвердил Улан, хмуро взиравший на происходящее.

– Странный какой-то, – усомнился Сангре.

– Странный, – мрачно согласился Буланов. – Можно сказать, уникальный. Я ж тебе не до конца про красную ряску рассказал. Она в болоте, по словам дядьки, появляется именно перед появлением такого тумана, с клубами и искорками. Словом, нам… – он зло сплюнул, – здорово повезло. Кстати, пропавшие ученые того…

– Что того?

– Ну-у, довели их местные до тумана, они в него зашли и с концами. А удалось им добраться до самого болота или нет – кто знает. Дядька, к примеру, считает, что Красный мох вообще ни при чем, а экспедицию сам туман сожрал, точнее… то, что в нем скрывается.

– Страсти-то какие рассказываешь, – притворно охнул Петр. – Прямо тебе фильм ужасов, – и он, закатив глаза и устремив руку вперед, с нарочитым подвыванием процитировал:

Меж ветвей раскидистых платана

Притаился безобразный пар

Стон земли несётся из тумана

Стон земли, больной от диких чар[4].

– Тебе все смешочки, – упрекнул Улан.

– А чего тревожиться-то? – пожал плечами Петр. – Мы ж не ученые, на рожон не полезем. Туман твой сам по себе, мы сами по себе, и пересекаться ни с ним, ни с болотом не собираемся. Краем пройдем и всего делов.

– Если бы ты слышал столько, сколько мне дядька про эти места понарассказывал, тоже встревожился бы, – смущенно проворчал Буланов, чуточку успокоенный хладнокровными рассуждениями друга. – Смотри, смотри, он, гад, все ближе подползает, – и он неуверенно предложил: – Может, обратно в овраг и на ту сторону, а?

– С моей ногой нипочем не успеть.

Густая молочная пелена и впрямь успела изрядно подкрасться к друзьям, находясь теперь буквально в метре перед ними, а языки, чем-то напоминающие щупальца, продолжали упрямо высовываться вперед. Правда, вреда от них не было. В этом Сангре убедился, не успев вовремя отдернуть раненую ногу от особо любопытного. А в следующую минуту отбрыкиваться стало бесполезно, щупальцев было слишком много.

1СКС – самозарядный карабин Симонова.
2Здесь и далее помогал Петру переделывать детские стихи на японский лад Леонид Каганов.
3На одесском жаргоне гройсе хухем – большие люди, важные личности.
4Н. Гумилев, «Император».
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22 
Рейтинг@Mail.ru