Валерий Антонов Путь Хайдеггера. Том 13. Путеводитель по GA 67–69

Собрание текстов Мартина Хайдеггера, известное как трактаты по истории бытия (GA 67—69), представляет собой не просто очередной этап в эволюции его мысли, но попытку фундаментального сдвига в самом способе философского вопрошания. Центральной задачей этого периода, обнимающего собой «Метафизику немецкого идеализма» (GA 67), размежевание с Гегелем (GA 68) и «Историю бытия» (GA 69), является осмысление западной метафизики не как совокупности доктрин или «мировоззрений», а как единого, свершившегося и завершённого события в судьбе самого бытия. Это событие получает имя «первого начала» (der erste Anfang) — эпохи, длившейся от Платона и Аристотеля до Ницше, внутренняя логика которой ныне исчерпала себя. Хайдеггер стремится вскрыть эту скрытую логику, чтобы подготовить почву для того, что он называет «другим началом» (der andere Anfang). Настоящее Введение призвано эксплицировать эту логику, проследив, как Хайдеггер понимает конститутивное «упущение» (Versäumnis) метафизики, его историческое развёртывание вплоть до нигилистического финала и, наконец, наметить контуры искомого «другого начала», которое мыслится не как простое продолжение или диалектическое отрицание, а как радикальный разрыв и прыжок в иное измерение мысли.

1. Конститутивное упущение: от бытия как события к бытию как присутствию

Ключом ко всей хайдеггеровской интерпретации метафизической истории является тезис о фундаментальном и изначальном упущении, совершённом на заре западной мысли. Это упущение, однако, не является чьей-то ошибкой или недосмотром; оно есть судьба самого бытия, которое в момент своего первого исторического явления — в опыте φύσις у Анаксимандра, Гераклита и Парменида — утаило основание своей собственной истины. Бытие (das Seyn) в этом изначальном опыте — не абстрактное понятие и не высшее сущее, а само событие восхождения сущего из потаённости в несокрытость (ἀλήθεια). Это динамическое событие, «просвет» (Lichtung), в котором всё сущее только и получает возможность явиться и быть помысленным. Однако, как настойчиво подчёркивает Хайдеггер, уже здесь это событие не было схвачено в его собственном основании. Мысль задержалась на присутствующем, на том, что явилось, упустив из виду само явление как таковое, сам просвет. «В первом начале… она [истина] должна была выступить в своё открытое — и действительно выступила, — но это произошло не как истина бытия, а как непотаённость присутствующего» (GA 69, §4).

Это «упущение» (Versäumnis) оказалось роковым и предопределило всю последующую историю. Решающий, поворотный момент рождения метафизики из первого начала Хайдеггер фиксирует у Платона. В платоновском истолковании бытие впервые определяется как ἰδέα — устойчивый вид, усматриваемый облик, который служит образцом для всего изменчивого. С этого шага бытие перестаёт быть событием и становится «чтойностью» (essentia), постоянным присутствием, тем, что делает сущее именно этим сущим. Метафизика, таким образом, с самого начала совершает роковой сдвиг: она начинает мыслить бытие исключительно как «бытийность» или «сущность» (Seiendheit) сущего. Вопрос, сформулированный Аристотелем как «τί τὸ ὄν;» («Что есть сущее?»), интерпретируется как запрос о наиболее общем и устойчивом основании всего существующего. Бытие, которое должно было бы быть условием вопрошания, само становится искомым и, в качестве искомого, неизбежно понимается по образцу сущего — как нечто наиболее общее, а затем и как высшее, божественное сущее (summum ens). «Исходное решение таково: либо мы посредством самого бытия оказываемся пригодны для преодоления, либо, полагаясь только на сущее, окончательно забываем бытие… Само это различение [бытия и сущего], которому подчинена вся метафизика, позволяет сущему выдвинуться на первый план, а бытию — превратиться в придаток и пустую всеобщность» (§1). Так конституируется основополагающая структура метафизики — онтологическая дифференция, которая, будучи всегда уже задействованной, никогда не становится предметом самостоятельного вопрошания, а её основание остаётся в забвении.

2. Историческая траектория судьбы: от платоновской ἰδέα к воле к власти

Поняв метафизику как событие забвения бытия и упущения его истины, Хайдеггер выстраивает её историю не как хронологию «мнений о бытии», а как судьбоносную последовательность превращений Seiendheit. Каждый ключевой мыслитель в этой перспективе не изобретает новую систему, а с исторической необходимостью выражает очередной этап сокрытия бытия и всё большего выдвижения сущего на первый план. Эта траектория прослежена в текстах с большой детализацией и представляет собой единую цепь метаморфоз.

Начавшись с платоновской ἰδέα, которая впервые фиксирует бытие как постоянное присутствие вида, линия продолжается у Аристотеля, мыслящего бытие как ἐνέργεια — действительность и осуществлённость, и οὐσία — устойчивое присутствие. Римский мир переводит эти категории на язык actus и causa, а христианство, с его концептом creatio, встраивает бытие в логику изготовленности и сотворённости. Решающий поворот, знаменующий начало Нового времени, совершается у Рене Декарта. Ego cogito становится тем несомненным основанием (subjectum), которому всё сущее пред-ставлено и которым оно измерено. «Быть» отныне означает «быть представленным субъектом», а истина превращается в «достоверность» (certitudo) этого представления. Мир становится «картиной», объектом для математически-технического овладения. Эта линия субъективности достигает своей кульминации в немецком идеализме, где абсолютный субъект (Дух, Разум) и есть сама действительность.

Завершающей и, по Хайдеггеру, самой поучительной фигурой этой судьбы становится Фридрих Ницше. Его метафизика воли к власти не преодолевает платонизм, а «оборачивает» его, доводя до крайней точки. Если Платон поместил смысл и ценность в сверхчувственный мир идей, то Ницше, переворачивая платонизм, вкладывает «истину» и «ценность» обратно в чувственный мир, но в форме необходимых условий, полагаемых самой волей к власти для собственного сохранения и возрастания. Сама структура мышления о бытии как о сущности сущего, как о чем-то, что можно «оценить» и что служит опорой для сущего же, остаётся нетронутой. «Бытие» у Ницше низводится до «последнего дыма испаряющейся реальности» или до «необходимой ценности». Это, по Хайдеггеру, есть «крайнее опустошение существа истины» (§27). Ницшевский «нигилизм», провозглашённый как диагноз эпохи, сам оказывается не преодолением, а последним, самым радикальным словом метафизики, ибо в нём забвение бытия становится тотальным и уже не осознаётся как таковое. «Метафизика Ницше как завершение метафизики» (§36), как её «конец в не-сущность», означает, что все внутренние возможности мышления, понимающего бытие из сущего, исчерпаны. История метафизики, таким образом, оказывается историей всё усугубляющейся «оставленности сущего бытием» (Seinsverlassenheit).

3. Завершение и необходимость «другого начала»

Завершение эпохи метафизики, следовательно, не есть её простое исчезновение. Как поясняется в §31, это «начало безусловного господства не-сущности (Unwesen) над сущностью». Метафизика не уходит в прошлое, а переходит в свою самую всепроникающую и живучею форму, становясь незаметной как таковая. Эту форму Хайдеггер называет «махинацией» (Machenschaft). Махинация — это не чьи-то злые козни, а бытийно-исторический способ раскрытия сущего, при котором всё без остатка предстаёт как изготовляемое (machbar), планируемое, организуемое и заменяемое. Это эпоха тотальной техники, в которой сущее, оставленное бытием, с неограниченной мощью заявляет о себе как о единственной реальности. Господство планирующего расчёта, историографии (Historie), низводящей историю до архива фактов, превращение самого человека в «человеческий материал», ресурс для махинации — всё это симптомы предельной оставленности, при которой вопрос о бытии полностью вытеснен и кажется бессмысленной абстракцией. Это и есть «нигилизм» в его бытийно-историческом смысле: не психологическое настроение и не учение, а само событие, в котором «с самим бытием — ничего».

Однако именно на этом пределе, в этой крайней нужде (Not), где нужда даже не ощущается как нужда (Notlosigkeit), для Хайдеггера открывается возможность иного. Конец метафизики — это одновременно и «выдвижение на самый край без-дны (Abgrund)». «Без-дна» здесь — ключевое понятие всей бытийно-исторической мысли. Это не просто пустое ничто или отсутствие основания. Это, как разъясняет Хайдеггер, сам просвет бытия, который правит не как наличный фундамент, а как отказ и ускользание. «Отказ этот — не граница, не ущербность, не нечто последнее, за чем уже ничего нет, но Первое, само дарение (Schenkung) и начало, из которого только и приходит история как таковая» (§9). Бытие отказывает сущему в возможности быть самодостаточным, отказывает человеку в возможности найти последнюю, надёжную опору в самом сущем. И именно этот отказ, будучи распознан, дарует свободу и впервые открывает простор для события истины. Тотальное господство махинации, будучи доведённым до крайности, парадоксальным образом обнажает саму структуру этого забвения. В опыте глубочайшей беспочвенности и ужаса (Entsetzen), когда всё, что казалось надёжным, рушится, может впервые засиять сам просвет как то, что всегда уже было, но оставалось незамеченным за шумом сущего.

Это узрение и есть начало подготовки к «другому началу». Оно не может быть плановым переходом, эволюционным развитием или «снятием» предыдущего. Это — «прыжок» (Sprung) из одного способа вопрошания в совершенно иной. «Переход (Übergang) никогда не может быть непрерывным, — утверждает Хайдеггер. — Чем шире и полнее всё прежнее вовлекается в это предварительное движение, тем решительнее и отчуждающее окажется однажды сам отскок (Absprung) в другое начало» (§24). «Другое начало» не является новой, более совершенной «теорией» бытия, которая заменила бы старую метафизическую. Его задача — впервые поставить основной вопрос, вопрос не о сущем и его «чтойности» (Leitfrage), а о самом бытии в его истине (Grundfrage). Это означает, что мышление должно совершить фундаментальный поворот: не восходить от сущего к его основанию (которым всегда оказывается другое, пусть и высшее сущее), а встать в самом просвете бытия, удерживаясь в его без-дне. Местом этого «в-стояния» (Inständigkeit) является уже не «человек» как animal rationale, субъект или воля к власти, а вот-бытие (Da-sein), понятое как способность быть «стражем» (Wächter) истины бытия, хранить его тишину и вы-нашивать его отказ.

4. Архитектоника преодоления и структура последующего изложения

Таким образом, всё мышление Хайдеггера в GA 67—69 фокусируется вокруг события «преодоления метафизики». Это преодоление, однако, решительно переосмысляется. Оно не есть ни человеческое предприятие, ни волевой акт, ни «критика» в кантовском смысле, ни «снятие» в гегелевском. Это — «сама история бытия» (die Geschichte des Seyns selbst), событие (Ereignis), в котором бытие, достигнув предела своей оставленности, само «вывинчивается» (entwindet) из-под власти сущего и возвращает себе свою истину. Роль человека в этом событии — не господин, а «при-своенный» (er-eignet) участник, тот, кто должен быть готов к этой захваченности. Именно радикальная «без-дна» (Ab-grund), а не новое сущее, становится здесь последним «основанием» — основанием, которое есть не наличный фундамент, а событие просвета и от-каза.

Настоящий «Путеводитель», реферируя тексты трёх томов, предоставляет детальную карту этого сложного ландшафта. Его структура отражает внутреннюю логику самого хайдеггеровского проекта. Часть первая (GA 67), посвящённая преодолению метафизики, вводит ключевые концепты — оставленность бытием, махинацию, без-дну, переход — и задаёт основную оптику: взгляд на историю метафизики как на единое, завершённое целое. Часть вторая, обращённая к Гегелю (GA 68), представляет собой конкретную реализацию бытийно-исторического метода. Хайдеггер вступает в решающую конфронтацию с мыслителем, в чьей системе метафизика достигла своей высшей, абсолютной формы. Анализ гегелевской «негативности» становится здесь полем битвы, где выясняется, способна ли метафизика помыслить подлинное «Ничто» или же она, несмотря на весь свой спекулятивный размах, остаётся в плену позитивности и гарантированного примирения. Наконец, часть третья, «История бытия» (GA 69), разворачивает позитивный горизонт самого «другого начала». Здесь вводятся центральные темы: бытие как событие (Ereignis), спор (Austrag) мира и земли, особление (Er-eignung) человека в вот-бытие (Da-sein), последний Бог и тишина бедности (Armut). Том также включает в себя размышления о существе власти, коммунизме, опустошении и технике, которые являются не публицистическими отступлениями, а строгим бытийно-историческим диагнозом эпохи завершённой метафизики.

Таким образом, представленные в «Путеводителе» тексты рисуют грандиозную картину: западная метафизика есть история судьбы самого бытия, которое, отступив в потаённость, предоставило сущему господство, приведшее к тотальной махинации и нигилизму. Преодоление этой истории не может быть делом человека, но требует от него радикальной готовности — быть пастухом бытия, поэтом его тишины, стражем его без-дны. Последующее детальное изложение призвано развернуть эту картину во всей её конкретности и сложности.

Часть 1: Преодоление метафизики

§1. Преодоление метафизики. Хайдеггер утверждает, что до опыта должно быть доведено: оставленность сущего бытием (Seinsverlassenheit), которая отдаёт первенство сущему; беспочвенность истины в смысле истины бытия; необходимость основания её существа; устранение человека, понятого как animal rationale, субъект, воля к власти, — антропоморфия и антропология должны быть поняты как то, что уже не справляется с антропоморфией и лишь внешне ею пользуется; истина как просвет бытия и история бытия.

Далее даётся введение-проспект из двенадцати пунктов. Среди них: «Что такое метафизика?», «О существе основания», «О существе истины», «О происхождении произведения искусства» (понятое из бытийно-исторически осмысленной метафизики), «Обоснование нововременной картины мира метафизикой», «Господство логики», метафизика как физика у Аристотеля, начало метафизики, начальная φύσις у Анаксимандра и Гераклита, переворот метафизики у Ницше, существо техники, преодоление и Da-sein и наконец история бытия. Хайдеггер ставит вопрос: «Кто мы?» — и отвечает: те, кто, бытийно-исторически начиная, испытывают преодоление метафизики и встраиваются в вихри этого преодоления.

Затем он выделяет метафизическое различение сущего и бытия как основополагающую структуру, чья необоснованность и отсутствие решения определяют господство сущего. Исходное решение таково: либо мы посредством самого бытия оказываемся пригодны для преодоления, либо, полагаясь только на сущее, окончательно забываем бытие. В этом решении стоит вопрос: обладает ли необоснованное различение безусловной властью, или истина бытия основывает себя как тишина события. Само это различение, которому подчинена вся метафизика, позволяет сущему выдвинуться на первый план, а бытию — превратиться в придаток и пустую всеобщность. Хайдеггер отсылает к своим работам «Besinnung» и «Grundworte», а также к лекции о Шеллинге.

§2. Преодоление метафизики

Существо истории, как показывает Хайдеггер, не может быть схвачено через объективирующее наблюдение или историческую реконструкцию; оно должно быть испытано только «исторически» — через глубинную принадлежность к самому свершению истории, в опыте обеднения, вырастающем из крайней нужды. Это существо призвано быть освоено не человеческой рефлексией, а самим событием (Ereignis). Для такого фундаментального опыта, настаивает Хайдеггер, необходимо знание «преодоления метафизики», однако это знание не является теоретической доктриной. Само это преодоление исходит из глубочайших недр бытия (Seyn) и берёт своё историческое начало в ситуации оставленности сущего бытием (Seinsverlassenheit). Именно эта оставленность задаёт то основное, пронизывающее всю эпоху настроение (Grundstimmung), из которого только и приходят «знающие» — не как обладатели готовых ответов, а как вопрошающие, дерзающие вопрошать об истине самого бытия. Здесь Хайдеггер делает решающий шаг в определении самого термина: преодоление есть способ, которым истина бытия впервые вступает в свою собственную сущность — причём делает это наперекор фундаментальному упущению, а именно несостоявшемуся основанию этой истины в «первом начале» западной мысли. Благодаря такому преодолению, понятому как само свершение истории, сама метафизика перестаёт быть видимостью всего лишь сменяющих друг друга учений или мнений и втягивается в пространство судьбоносного решения относительно различия бытия и сущего (Unterscheidung von Sein und Seiendem) — того различия, которое, будучи всегда уже задействованным, оставалось непродуманным на протяжении всей ее истории.

§3. Бытийная история и преодоление метафизики

Понятие «бытийной истории» (Seynsgeschichte) указывает на фундаментальную инаковость описываемого процесса по отношению к традиционным формам философствования. Эту историю нельзя ни приводить в какую-либо связь с разумом и мировым процессом в гегелевском смысле, ни вообще мыслить «метафизически», то есть исходя из привычной сетки категорий и причинно-следственных связей. Для неё, напротив, характерны черты, взрывающие любой метафизический горизонт: радикальная единственность, редкость, глубокая отчуждающая внезапность (Befremdung) и мгновенность свершения (Augenblicklichkeit). В этой истории, чей ритм не выводим из сущего, а задан самим бытием, само бытие вступает в свою истину как в свою основу. Решающий поворот мысли, который здесь фиксируется, заключается в том, что эта основа есть без-дна (Ab-grund) — не простое отсутствие основания, а особый, динамический способ основания, который одновременно является и ускользанием. Уходя в эту без-дну, бытие решительно вырывается из-под власти сущего и навязанной этой властью метафизической традиции. Высвобождая свой собственный, нередуцируемый способ бытийствования, оно тем самым впервые даёт свершиться бытийной истории как таковой.

§4. Улетучивание бытия

Бытие, как оно здесь понимается, представляет собой фундаментальную опасность для всякого мышления. В особенности это касается того метафизического мышления, которое, сделав представление (Vorstellen) своей путеводной нитью, рискует постоянно терять бытие из виду, подменяя его сущим. В этом контексте уточняется и само понятие преодоления: оно не может быть ни устранением метафизики, ни тем более её теоретическим опровержением, — ведь каждая «философия» в своей внутренней логике неопровержима. Вместо этого вводится образ «вихрей» (Winde), действующих внутри просвета (Lichtung) бытия. Именно в структуре просвета определяется событие (Ereignis) как раскрытие отказа (Entbergung der Verweigerung) — то есть как тот уникальный способ, которым бытие даёт о себе знать именно в своём отказе и ускользании. Далее в рассуждении проводится важное различие между двумя оптиками рассмотрения: с одной стороны, это взгляд, исходящий из самого бытия (раздел 2), а с другой — взгляд, берущий начало из предельного вырождения метафизики и рассматривающий проблему со стороны сущего (раздел 1). Эта двойная перспектива не произвольна, но задана самой структурой переходного момента, в котором мы находимся. В итоге формулируется ядро позиции: само преодоление совершается исключительно самим бытием. От человека же, захваченного этой историей, требуется не активное вмешательство, а только подготовка радикальной готовности к событию: способность устоять в открытости вопрошающего внимания для того, что приходит из самого бытия.

§5. Метафизика и первенство сущего. Бессилие и улетучивание бытия

Хайдеггер начинает с констатации фундаментальной асимметрии: постоянно кажется, будто бытие, в отличие от сущего, бессильно и не способно ничего добиться или «противопоставить» сущему. Однако этот «кажущийся вид» (Schein), подчёркивает Хайдеггер, не является простой иллюзией, которую следует разоблачить; напротив, в нём даёт о себе знать подлинное раскрытие (echte Entbergung), ибо бытию, чтобы быть самим собой, и не нужно ничего «противопоставлять» или «устраивать» в сущем. Корень этого ложного ожидания лежит в том, что мы заранее, незаметно для себя, прикладываем к бытию мерку действующего, производящего эффекты сущего (des Wirkenden), требуя от него той же «действенности». Не только многовековая привычка к метафизическому мышлению, но и само начальное первого начала (das Anfängliche des ersten Anfangs) — а именно φύσις — обосновывает неизбежное, структурное первенство сущего перед бытием. Хайдеггер поясняет: φύσις, раскрываясь и восходя, вместе с тем изымает себя, отпуская сущее в открытость присутствия (Anwesung) и тем самым наделяя его собственной, самостоятельной мощью (Eigenmacht). Таким образом, первенство сущего заложено в самом событии начала. Из этого вырастает решающий вопрос, в котором Хайдеггер совершает поворот мысли: не предопределено ли, в известном смысле, самим «смыслом» (Sinn) бытия то, что его всегда уже испытывают, отталкиваясь от сущего и направляясь обратно к нему? Не есть ли это тот единственный способ, каким бытие остаётся в своём изъятии (Entzug), — а именно, будучи отпущенным в этом изъятии, не потревоженным в своей сокрытости? Однако Хайдеггер тут же фиксирует решающий контраргумент и тем самым вводит новый тезис: когда мы говорим «от сущего», мы уже с необходимостью именуем его как таковое, то есть уже совершили шаг, предполагающий опыт сущего в его бытии. Это значит: одновременно с этой речью уже брошен — пусть и не осмысленный, не схваченный в понятии — набросок бытия (Entwurf des Seins). Именно в этом зазоре возникает возможность того, что Хайдеггер называет «сущностно не-решённым» (wesentlich Unentschiedenes): это не простая неопределённость, которая должна быть устранена, а таящая в себе скрытую полноту неопределённость, которую следует не отрицать или поспешно преодолевать, а вынести в вопрос, ввести в вопрошание как таковое. Здесь, утверждает Хайдеггер, и коренится различение бытия и сущего — не как готовая логическая операция, а как то не-решённое, которое составляет само средоточие метафизики и одновременно ключ к её преодолению.

§6. «Преодоление». Хайдеггер подробно разбирает само слово. «Преодолевать» значит: заставить нечто остаться позади и под собой, чтобы преодолённое, будучи изменено, было усвоено преодолевающим. В «Sein und Zeit» вопрос о бытии был «повторён» как более изначальный, что привело к переходу в иной способ вопрошания. Поначалу из-за использования старых названий возникала опасность задержки в развитии; требовалось всерьёз отнестись к неизбежности превращения самого вопрошания, которое ставит под вопрос философию как таковую.

Преодоление есть бытийная история, а не человеческое предприятие. Ему предшествует история оставленности сущего бытием, чьим предельным выражением выступает безусловная власть «махинации» (Machenschaft). В момент преодоления для философии всё становится серьёзно. Хайдеггер обрисовывает собственный путь: сначала первые шаги («Sein und Zeit»), затем характеристика того, что подлежит преодолению («Was ist Metaphysik?», «Kantbuch»). Важно не только совершить преодоление, но и не противиться превращению его существа, не впасть опять в метафизическую манеру мыслить. Кантовская критика, например, не преодолевает метафизику, а впервые даёт ей разгон.

Далее Хайдеггер детально противопоставляет преодоление гегелевскому «снятию» (Aufheben). Преодоление — это не tollere, не elevare, не conservare и не их единство. Оно не только не устраняет, но и не спасает: оно освобождает некое изначально не могущее быть обоснованным существо (ἀλήθεια и φύσις), благодаря чему кажущееся прошлым поднимается в свою сущность, становится бывшим и отстраняется обратно в себя как изначальное. Первое начало — не ступень и не непосредственное, нуждающееся в опосредовании; его упущение только свидетельствует о его непостижимой сущности.