Валерия Струганова Отклик

1. Аномалия

— Иван, ты видел? — Павел едва дождался, пока защищённый канал установится. — ИКИ РАН прислал последние данные с «Гросса»! Всплеск в терагерцах, без видимого источника. И гравитационное линзирование там, где по расчетам ничего нет.

Голос дрожал — не от страха, а от надежды, которая распирала грудь. Ответ пришёл через штатных десять секунд, но сейчас эта пауза была мучительной.

Иван возился на станции, что-то переставлял, гремел инструментами, отвечал рассеянно.

— Зачем мне это видеть? У них там что ни день, то всплески. Солнечная вспышка, артефакт калибровки… Технический мусор.

— А если нет? — Павел почти выкрикнул. — Если это сигнал?

Иван наконец повернулся к пульту, и алгоритмы шумоподавления послушно вырезали грохот станции, оставив в эфире звенящую тишину.

— Паша, мы — инженеры «Заслона». Наше дело — экситонный мост, а не охота за пришельцами. Семьдесят лет слушаем — и тишина. — Иван усмехнулся, но в голосе проскользнуло что-то похожее на усталость. — «Гросс» — забота ИКИ РАН. А у нас через час эфир. Мир смотрит. Пусть они разбираются со своими аномалиями. А мы покажем им чудо.

Павел хотел возразить, но не успел. Голографический маркер над панелью связи, мягко пульсировавший изумрудным светом, медленно растворился в воздухе. Иван отключился.

Он сжал зубы. Вот оно. Его мечту— ту, ради которой он ночами не спал, вглядываясь в спектрограммы, ища техносигнатуры, — назвали техническим мусором.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В дверь постучали. Вошли техники вместе сглавным режиссёром демонстрации, принесли тактильный костюм.

Значит, пора.

Павел кивнул, но плечи так и остались каменными — напряжение, скопившееся за час ожидания и короткий разговор, не уходило. Усилием воли он выкинул мысли о всплесках. Встал, потянулся до хруста в позвоночнике, прогоняя из головы обиду. Сейчас имело значение только их общее дело. Всё остальное — потом.

2. Эфир

На космическойстанции «Отклик» Иван точно также как и он сейчаснатягивал свой костюм. Техники проверяли встроенные в ткань нити экзоскелета, актуаторыпо всей поверхности мягко постукивали по телу в тестовом режиме. Здесь, на Земле, в павильоне, оборудованном для эксперимента, Павел стоял, пока техник с планшетом прогонял диагностику. Зелёные галочки загорались одна за другой.

Павел знал, что через несколько минут выйдет на демонстрационную арену. Он знал, что ещё через несколько минут Иван, как всегда спокойный и скептичный, скажет что-то, от чего зрители ахнут. И тогда случится либо чудо, либо катастрофа.

Голос Ивана раздался в наушнике.

— Главное, Паша, чтобы костюм не забарахлил. А то как заклинит в позе «руки по швам», будешь стоять как памятник самому себе.

Иван знал его страх. Павел зажмурился, чтобы справиться с волнением. Техник хлопнул его по плечу — диагностика завершена. Павел поднял голову, раскрыл глаза и шагнул к арене.

В центре арены парила виброплатформа. Павел шагнул на нее и стал в центр. Закрыл глаза. За спиной, во всю стену, темнел огромный экран. Впереди — матовая перегородка-занавес, за которой угадывался амфитеатр с силуэтами зрителей.

— «Отклик», подтвердите готовность к эфиру, — раздался в наушнике голос главрежа.

Через десять секунд из космоса пришёл ответ — голос Ивана, но по-прежнему уверенный:

— Готов. А как у вас? Как Паша?

— Готовность подтверждена. Гранёв на платформе.

Ещё десять секунд. И снова голос Ивана — насмешеливый, но с теплотой:

— А-то я думаю, почему мост ещё не включен, а платформа под ногамиуже трясётся? А это у нас Гранёв волнуется. Передайте ему: пусть выдыхает.

Кто-то из техников тихо хмыкнул. Все понимали: волнуется он сам. Но никогда не покажет.Павеллишьулыбнулсяи едва заметно покачал головой.

—Мы в эфире!

Матовая перегородка бесшумно поднялась, открывая амфитеатр. Свет софитов ударил в глаза, и Павел на мгновение зажмурился. Когда он открыл глаза, он увидел зал — голографические панели на стенах, тактильные экраны под пальцами операторов. В первых рядах сидели руководство «Заслона», «Роскоскома», ИКИ РАН, военные, чиновники, астрофизики. Все они смотрели на него. А он — на экран с изображением Ивана. Тот стоял спокойный, собранный, в таком же чёрном обтягивающем комбинезоне. За его спиной собрались обитатели станции — пятьдесят сотрудников миссии.

Павел выдохнул, разжал кулаки.

Иван на экране выждал паузу, обвёл взглядом зал. Он видел каждого.

— Добрый вечер, планета!Мы находимся на станции «Отклик», в точке Лагранжа L2, в полутора миллионах километров от Земли. Это перваястанция в программе по колонизации точек Лагранжа, плацдарм для старта дальних миссий. Наш «Отклик» — это ответ на наши чаяния, наша гордость, наша слава, наш успех!

И вдруг Иван запел, низко, хрипло, очень красиво исовершенноне фальшивя:

—На душе и легко, и тревожно,

Мы достигли чудесной поры,

Невозможное стало возможным:

Нам открылись иные миры.

Только б мы их пределов достичь не смогли,

Если б сердцем не слышали голос вдали:

Я – Земля!

Я своих провожаю питомцев –

Сыновей,

Дочерей.

Долетайте до самого Солнца

И домой возвращайтесь скорей!

Зал подхватил песню, узнав неофициальный гимн космонавтов, его часто включали перед стартами. Допев, Иван помолчал, наслаждаясь выступившими на глазах зрителей слезами и оглушительными аплодисментам, и продолжил — уже жёстче, без усмешки:

— Вы знаете, что такое ждать связи с теми, кто покинул Землю? Сигнал идёт до Марса — двадцать минут. До Титана — час. До Нептуна — четыре часа. До Проксимы Центавра — четыре года... Четыре года, чтобы спросить: «Вы живы?» и ещё четыре года ждать ответа!А если ещё дальше?Сигнал уйдёт в космос, и поколения будут ждать ответа?Это не связь, это пытка временем. Фантасты придумали нуль-связь, которая преодолеет этот барьер, но не смогли объяснить, как она работает. А мы не только объяснили, но и сделали!

Иван хотел выдержать паузу, чтобы зрители прочувствовали эту мысль, но тут её с азартом подхватил Павел:

— «Невозможное сегодня станет возможным завтра» — эти слова Циолковского – ученика философа Федороваувековечены в песне! И экситонный мост — это наш первый шаг к тому, чтобы человечество не просто вышло в космос, а стало единым организмом, осваивающим Вселенную ради общего дела: мы должны сделать человечество единым и бессмертным, распространив разум во Вселенной!

В зале зааплодировали. Иван на экране перестал улыбаться. Он смотрел на Павла — и в этом взгляде не было иронии. В нём читалось уважение. Потом он качнул головой и, уже без усмешки, сказал:

— Паша, ты философ. А я думал, ты инженер.

— Одно другому не мешает, — спокойно ответил Павел, всё ещё глядя в зал. — Я помогаю тебе раздвинуть стены сознания!

— Паша, — Иван вскинул брови с умилительной улыбкой. — Они у меня все несущие.

Зал грохнулот смеха. Кто-то из военных даже хлопнул себя по колену. Иван выждал, пока стихнет смех, и поднял руку, призывая к тишине.

— Но теперь к делу.

Он шагнул ближе к камере, голос его зазвучал громче, увереннее:

— На станции «Отклик» через несколько минут я активирую резонатор. Точно такой же — на Земле. Каждый резонатор содержит кристаллы экситонного композита — выращены парой в космосе, вследствие чего их решётки квантово запутаны. Они войдут в синхронизацию, и моё изображение пройдёт через экситонный мост мгновенно.

А потом добавил, для технарей в зале:

— Все мы прекрасно знаем, что «квантовая запутанность не передаёт информацию, только состояние». Мы не спорим. Мы используем не запутанность частиц, а запутанность решёток, когерентная синхронизация состояний. Разница есть, и она работает.

Иван выдержал паузу, обвёл зал взглядом, в котором уже плясали бесенята, и вдруг усмехнулся:

— Но картинка — это скучно! Не правда ли, Паша? Мы покажем вам кое-что другое: Русский кулачный бой «сам на сам» через полтора миллиона километров! Имя нашей станции — «Отклик». Потому что отклик здесь — мгновенный!

Иван отошёл от камеры, встал в центр своей платформы и раскинул руки на фоне огромного иллюминатора, словно приглашая сам космос стать свидетелем.

Изображения сменилось цифрами. Три. Два. Один.

Экран погас на мгновение — и загорелся снова, теперь одной-единственной строкой, на весь зал, на весь мир:

ЭКСИТОННЫЙ МОСТ «ОТКЛИК»— ЗЕМЛЯ АКТИВИРОВАН. СИНХРОНИЗАЦИЯ — 100%

Зал взорвался аплодисментами.

Надпись погасла и на экране снова появился Иван в полный рост – живое и чёткое изображение. Только теперь изображение передавалось мгновенно, без 10 секундной задержки.

Он и Павел синхронно надели VR-очки. Тактильные экзокостюмы плотно облегали их, оставляя лишь прорези для глаз. Платформа под ногами ожила: вибропол теперь передавал каждое движение. Павел сделал шаг — и на станции за полтора миллиона километров такая же платформа под Иваном едва заметно завибрировала.

— Тяжелеют москвичи, — заметил Иван, не скрывая усмешки.

— А питерцы холодеют, — отозвался Павел. — Это мышцы. Ты просто забыл, как они выглядят.

— Дерзкий. —Иван принял боевую стойку, холодно хмыкнул и бросил в камеру:— Вставай в стойку.

Павел усмехнулся в ответ, шагнул вперёд и поднял облаченные в чёрные печатки кулаки. Мир замер.

В VR-очках Павел и Иван видели друг друга так, будто стояли в двух шагах. Живое, трёхмерное изображение. Иван усмехнулся, Павел сжал кулаки. До первого удара оставался вдох. И каждый ждал, что противник сделает его первым.

Павел ударил первым. Костюм Ивана вспыхнул красным на груди — зрители ахнули. Иван даже не качнулся, только усмехнулся:

— Слабовато.

Он ударил в ответ. Павел почувствовал, как удар прошёл сквозь плечо, отозвался в рёбрах, дошёл до бедра —актуаторы костюма передавали импульс каскадом. Он пошатнулся, но устоял. Иван сделал шаг вперёд — и платформа под Павлом качнулась, словно кто-то невидимый сместил вес.

Они начали кружить. На огромном экране, который видели зрители, два чёрных силуэта сошлись на одной платформе — датчики считывали положение каждого и совмещали их в единую картинку. Иван наступал, Павел уходил, уклонялся, пропускал касательные и отвечал быстрее. Его кулак врезался в корпус наставника — костюм Ивана снова вспыхнул красным на животе, и тот на мгновение замер, удивлённо хмыкнув.

— Неплохо, — бросил он.

Павел не ответил. Он уже снова шёл вперёд, сокращая дистанцию. Иван встретил его прямым в челюсть — костюм Павла вспыхнул красным на скуле, голова дёрнулась назад. Но Павел не остановился. Технология позволяла не только бить, но и имитировать захваты: он «схватил» руку Ивана, и экзоскелет заблокировал сустав наставника. Иван качнулся, теряя равновесие. Павел навалился, скручивая корпус. Платформа под ними вздрогнула — экситонный пол передал вибрацию на «Отклик», смешивая ощущения.

Иван «вырвался» — экзоскелет снял с руки блокировку, и он ударил снизу, в печень. Костюм Павла вспыхнул красным. Павел охнул, ослабил хватку. Иван откатился, вскочил, снова бросился в бой.

В зале не дышали. На огромном экране два чёрных силуэта кружили в боевом танце — их движения переплетались так тесно, что зрители перестали различать, где Павел, а где Иван. А на соседнем мониторе, куда шла картинка со студийной камеры, всё выглядело иначе: Павел дрался с пустотой. Он сжимал воздух, уклонялся от невидимых ударов, падал и поднимался, словно в него врезался призрак.

Пока зал следил за общей картиной, Павел и Иван в VR-очках видели только друг друга — и бились так, будто стояли вплотную.

Иван ударил. Павел поймал и зафиксировал руку Ивана — экзоскелет заблокировал сустав наставника и одновременно удержал самого Павла в позе захвата. Теперь он висел над платформой, упираясь коленями в пол, прижимая к ней невидимого противника. На главном экране зрители видели Ивана, прижатого лопатками к полу. На соседнем мониторе Павел завис над пустотой.

Иван дёрнулся — бесполезно. Павел навалилсягрудью, перекрывая возможность любого удара. Дышал тяжело, плечи ходили ходуном — удержать наставника стоило всех сил.

— Сдавайся, — выдохнул он.

Иван посмотрел на него снизувверх. Усмехнулся.

— С тобой нелегко, учитель, — сказал Павел.

— Это не я трудный, — ответил Иван. — Это ты слабый. Но терпишь. Уже десять лет терпишь.

Он сделал паузу.

— Ты лучший ученик, которого я не угробил.

Павел улыбнулся, ослабил хватку. И в этот момент выражение лица Ивана переменилось. Глаза расширились. Он смотрел куда-то мимо Павла.

— Что... что это? — прошептал он.

На лице Ивана, никогда не боявшегося ничего, даже смерти, застыл такой ужас, что Павел забыл, как дышать.

— Учитель? — позвал он.

— Паша... Паша, это...

Павел не понял. Он обернулся. В VR-очках он увидел то же, что видел Иван: изображение дрогнуло, потемнело — звездное небо в иллюминаторе загородила Тень. Огромная, гладкая, как оплавленный камень. Без окон, без стыков, без единого признака, что она создана существами, понимающими геометрию.Она не летела к станции — она была вокруг неё. Внутри неё. Вместо неё.

Все экраны и костюм отключились. Изображение Ивана исчезло. Павел рухнул на пол.

Несколько секунд он просто лежал, не в силах пошевелиться. Затем приподнялся на локтях, стянул VR-очки на лоб. Медленно, словно во сне, обернулся на пустой демонстрационный экран.

— Нет… — прошептал он с ужасом.И тут же закричал, срывая голос:— НЕТ!!!

Техники уже выскочили из-за пультов, подбежали к нему. Кто-то пытался поднять его, кто-то проверял показатели на планшете. Павел вцепился в ближайшего из них.

— Кристаллы деградировали?!— кричал он ему в лицо. — Скажите им по радиосвязи, чтобы вставили кристалл номер два! Замените срочно наш, включите связь!

— Кристалл не разрушен. — ответил тот. — Он тут не при чем. Связь со станцией «Отклик» оборвалась. Нет ответа даже на радиочастотном канале. — И добавил тише: — Мы ничего не можем сделать.

В студии стало тихо. Слишком тихо.

Секунда. Другая. Третья.

В этой тишине Павел слышал, как гулко бьётся его сердце — больно, с перебоями. Кто-то всхлипнул в первом ряду. В зале зашевелились, заговорили. Сначала шёпотом, потом громче. Кто-то крикнул: «Что произошло?» — кто-то переспросил: «Куда на выход?» — зал гудел, как растревоженный улей.Гул нарастал.

3. Допрос

Павел сидел в бетонной комнате без окон. Пахло хлоркой и старым кофе. Стол — металлический, привинченный к полу. Четыре стула напротив. Четыре. Он сразу понял: будет жарко.

На нём был спортивный костюм с логотипом «Заслона» — белая с синими вставками синтетика, в которой он выходил на арену. Тактильный костюм уже сняли, оставили в этом. Разбитая губа запеклась. Кровь на вороте не отстирается. Он трогал языком ранку и смотрел на дверь.

«Слабовато», — сказал тогда Иван. — «Слабовато».

Дверь открылась. Вошли четверо.

Первый — грузный, в мятом пиджаке, с красными прожилками на носу. Полковник Званцев, ФСБ. Поставил на стол папку, тяжело сел, закурил не спросив.

Второй — сухой, с бегающими глазами. Терехов, начальник лаборатории экситонных систем «Заслона». Павел знал его: тот лично принимал его на работу, подписывал допуск категории «А», хлопал по плечу после первого успешного теста. Сейчас не поздоровался.

Третий — высокий, с сединой на висках и лицом человека, который привык вглядываться в далёкое. Линдер, академик ИКИ РАН. Вошёл последним, плотно закрыл дверь и остался стоять у стены.

Четвёртого Павел не знал. Коротко стриженный, в штатском, но с выправкой строевого офицера. Сел, не представившись. Званцев кивнул в его сторону: «Коростылёв, Следственный комитет».

Кабинет был казённый, холодный. Лампы дневного света гудели. Под потолком — облупившаяся побелка. Павел смотрел на всё это и думал: вот как выглядит место, где решают твою судьбу: сигаретный дым, бетон и четверо, которые смотрели так, словно ты им что-то должен.

Званцев открыл папку.

— Гранёв Павел Владимирович. Специалист по экситонным системам АО «Заслон». Стаж — шесть лет. Допуск — категория А. Шесть полётов на станцию «Отклик». Последний — три месяца назад. Это вы?

— Я, — голос сел. Павел откашлялся.

— Тогда объясните. Прямой эфир. Станция «Отклик» исчезает на глазах у миллиарда зрителей. Пятьдесят человек экипажа пропадают. А вы тут сидите в спортивном костюме, с разбитой губой. Как это понимать?

Павел, собираясь с мыслями, молчал. Потом шумно втянул носом воздух, собираясь ответить, но Коростылёв перебил:

— Станция была не просто научной. Там стояла аппаратура двойного назначения. Ваш экситонный мост — это стратегический ресурс. Если технология похищена и ушла на Запад… у нас проблемы.

— Станцию строил «Роскосмос», — сказал Павел. — А мы, «Заслон», построили начинку: кристаллотрон, резонаторы экситонного моста, собрали для ИКИ РАН телескоп «Гросс». Ну, ещё — костюмы, виброполы.

— Тем более, — отрезал Коростылёв. — Уязвимости вашей начинки знали только вы. И ваш наставник — Иван.

Званцев поднял руку.

— Погодите, Коростылёв. Давайте сначала разберёмся, что вообще произошло. — Званцев заглянул в папку, подслеповато щурясь, и начал читать по бумажке: — Мне докладывают: за час до эфира вы кричали в канал про сигнал. Про… э-э… всплеск в тера… чего? А, терагерцах. — Он поднял глаза. — Это что вообще такое — терра… герцы?

— Терагерцы, — поправил Павел. — Частота. Выше гигагерцев.

— А, частота. — Званцев вернулся к бумажке. — Дальше: про «линзирование». — Он снова поднял глаза. — Это про очки, что ли?

Линдер хмыкнул, но промолчал.

— Искривление света под действием гравитации, — с еле заметным вздохом сказал Павел.

— Ага. — Званцев постучал пальцем по бумажке. — И вот вы кричали всё это, а ваш наставник вас… э-м-м… послал. Так?

Павел сжал челюсть.

— Это была научная дискуссия.

— А по мне — вы что-то знали. Вы шесть раз, как сказано в документах, летали на «Отклик». Имели доступ к аппаратуре. Может, у вас пробудилось желание с нами чем-то поделиться?

— Я ничего не знал.

— Тогда давайте по порядку, — Званцев откинулся на стуле. — Что вообще делает ваша станция? Только без этих… экзискелетонов ваших.

— Экситонов.

— Какая разница!

Павел выдохнул.

— «Отклик» — автономный научно-производственный комплекс. Первая космическая станция в программе Роскосмоса по колонизации точек Лагранжа. L2, в полутора миллионах километров от Земли. Гравитация Земли и Луны в точке либрации уравновешена — станция висит почти без затрат топлива. Гравитация земная, центробежная. Два кольца диаметром 1,8 километра вращаются в противоположные стороны — гасят гироскопический момент, чтобы станцию не начало разворачивать, как волчок на ладони. Построена для старта с неё межпланетных миссий — к Марсу, к поясу астероидов, к Титану… Держится на трёх китах:кристаллотрон, резонаторы экситонного моста и экситонный телескоп «Гросс», который и видел всплески… Вернее, держалась.

Званцев поморщился.

— Телескоп? А, та штука, которая звёзды фотографирует? — Он треснул ладонью по столу. — У нас станция пропала! Пятьдесят человек! При чём тут ваш телескоп? Давайте ближе к делу.

Линдер шагнул от стены, его глаза загорелись.

— Полковник! Вы не понимаете, что такое «Евгений Гросс»! Это не штука, которая звёзды фотографирует! Телескоп мы назвали в честь Евгения Фёдоровича Гросса — советского физика, который первым увидел спектр экситона! Наш телескоп уникален! Всем, и может быть, даже вам известен телескоп «Джеймс Уэбб» — его зеркало составное из восемнадцати сегментов, каждое — шесть с половиной метров. Его построили на Земле и отправили в космос в сложенном виде, чтобы поместился в ракету, а потом долго мучились с калибровкой: сводили на орбите сто двадцати шестью микродвигателями, юстировали нанометрами. А зеркало у «Гросса» — монолит! Его строили прямо на «Отклике», в космосе, прямо из композита, который создавали здесь же, в кристаллотроне! У него зеркало — девять метров без швов и зазоров! — Линдер попытался показать руками, какое оно большое. — Он видит в терагерцах, там, где «Уэбб» слеп! И всё это возможно только благодаря экситонному композиту на основе топологического изолятора, который…

— Погодите, — перебил Званцев и повернулся к Павлу. — Он сказал — топологический изолятор?! Изолятор — это же камера предварительного заключения. Зачем вам обезьянник в космосе, да ещё топологический?

Павел вздохнул уже совсем тяжело.

— Топологический изолятор — это материал, который не проводит ток внутри, но проводит по поверхности. Электроны движутся по односторонним траекториям. Если ударить — материал не треснет, а перестроит решётку. При ударе энергия уходит в свет — сиреневая вспышка, которую мы видели на тестах. Тепло рассеивается. Электроны просто обходят повреждённое место, как вода камень.Из-за этих свойств топологический изолятор почти не нагревается и не потребляет энергию. Поэтому «Гроссу» не нужна громоздкая система охлаждения — ни жидкий гелий, ни многоступенчатые криоэкраны, как у «Уэбба». Но главное — отсутствие тепловых помех. Обычные телескопы слепнут в терагерцевом диапазоне: собственное тепло забивает сигнал. «Гросс» видит там, где другие видят только шум.

— Эффектно, — заметил Званцев.

Павел кивнул, радуясь этой поддержке, и с оживлением продолжил:

— Мы работаем с пентателлуридом гафния — HfTe₅. Это единственный известный материал, у которого топологические свойства под воздействием космической радиации не слабеют, а усиливаются. Обычные полупроводники живут в космосе от силы пару десятилетий, а потом всё: деградация. Даже лучшие из разработанных материалов могут успешно перенести высокие дозы гамма-лучей – до 5,5 миллионов грей и потоков электронов – 30 квадриллионов на квадратный сантиметр. Такие дозы, например, получит космический корабль за пятнадцать лет полёта. А пентателлурид гафния живёт столетиями. Каждый пролетающий протон, каждый гамма-квант не разрушают кристаллическую решётку, а достраивают её, делают прочнее, стабильнее. Это как мышца, которая от нагрузки не рвётся, а крепнет. Чем дольше материал находится в космосе, тем прочнее он становится. Из него мы строили корпус станции и шаттлов. Из негопостроим звездолёты для дальних миссий.

— Суперброня? — оживился Званцев.

— Нет. Умный материал.

— В смысле?! У него есть мозги?

— Мозги есть у моих специалистов, — перехватил разговор Терехов, — которые выращивают HfTe₅ на Земле в печах при 400-500 градусах в запаянных кварцевых ампулах методом газотранспортных реакций. Размер получаемых кристаллов — от миллиметров до сантиметров.

Званцев расхохотался.

— Как же из таких маленьких кристалликов построить станциюдиаметромпочти два километра?!

— HfTe₅ — это слоистый материал с ван-дер-ваальсовой структурой, — сказал Павел. — Его можно отслаивать на атомарные слои, как чешую. Мы строим стены не из монолитных кристаллов. Кристаллы — всего лишь закваски, матрицы.

— Дрожжи, что ли? — не понял Званцев.

— Представьте ящик, — Павел говорил, для пущей ясности изображая всё руками. — На дно вы кладёте несколько апельсинов в шахматном порядке. Это матрица. Потом засыпаете доверху хаотичной смесью — мелкими, крупными, кривыми апельсинами. И они сами ложатся в промежутки. Не потому что кто-то их заставил, а потому что так плотнее. Это самоорганизация. Система стремится к минимуму энергии, затравка просто задаёт порядок.