Валерия Прокшина Другая

Глава 1

Подозреваю, Нику окончательно подкосило именно после моей смерти. Мне самой тонуть в шестнадцать никогда не казалось ни романтичным, ни достойным финалом: глупый мокрый обрыв, который не обещает ничего, кроме холодной тишины. Русалкой я тоже не стала, хотя идея выглядела многообещающе. Было бы забавно тянуть к себе на дно самоуверенных парней, которые замечают опасность только тогда, когда она смотрит им в глаза. Но внешность у меня была самая обычная, не та, из которой ткут легенды и ночные слухи.

А вот Ника – другое дело. Она всегда была безупречно красива. Красота, которая притягивает к себе свет, даже если человек намеренно прячется в тени. Ника знала о своей внешности с детства, но так и не научилась ею пользоваться. В ее руках даже собственные преимущества превращались во что-то рыхлое и аморфное, словно она боялась придать им окончательную форму. Так обычно и случается: человек не понимает, что именно держит, – и обязательно это теряет.

Мои похороны родители организовали с той же холодной безошибочностью, с какой всю жизнь организовывали похороны чужих людей. Думаю, если бы они наблюдали церемонию со стороны, то признали бы ее лучшей своей работой, совершенной до неприличия. Для них чужая смерть никогда не была трагедией, только задачей, которую нужно решить аккуратно, чисто, без сбоев. И когда им пришлось хоронить собственную младшую дочь, этот профессиональный автоматизм не дал трещины. Все получилось настолько гладко, что даже я, стоя уже по другую сторону жизни, ощутила странное удовлетворение, будто попала на собственную премьеру, идеально отрежиссированную чужими руками.

Зал выглядел безукоризненно: белые живые цветы стояли плотными молчаливыми рядами, не траурными, а почти стерильными, создавая ощущение хрупкой и ненадежной чистоты. На их фоне черный декор не казался мрачным. Он был точным, глубоким, продуманным, словно каждая поверхность отполирована до правильной степени темноты. Свет густел в углах, подчиняясь общей задумке. Никаких тяжелых драпировок, никакого бархата, никакой театральщины. Только строгий минимализм, который мои родители считают единственным честным языком для разговора со смертью. Все выглядело так совершенно, что напоминало не прощание, а аккуратно выстроенную экспозицию, где главным объектом выставили меня, выровненную, уложенную, окончательную.

Они сделали все именно так, как считали единственно правильным: безупречно, под полным контролем, эстетично до той степени, что даже посторонние выходили из зала почти успокоенными.

И только Ника плакала навзрыд и никак не могла остановиться. В той стерильной тишине, которую мои родители называют уважением к смерти, это выглядело почти неприлично. Но Ника всегда выбивалась из нашей семьи. Она была слишком эмоциональной, слишком легкой, слишком лишенной внутреннего каркаса, чтобы вписаться в наш дом, устроенный по принципу необходимости, а не чувств. Ника будто родилась с другим удельным весом: в ней не было той сухой собранности, которой жили наши родители и которой от нас обеих ожидали. Ее эмоции, мечты, страхи казались им чем-то посторонним, случайным шумом, который нужно переждать.

Я думаю, именно поэтому она плакала так отчаянно. Не из-за меня одной, а из-за всего, что копилось годами. Из-за того, что ей постоянно приходилось доказывать право на свои чувства людям, которые давно перестали считать чувства аргументом. Из-за невозможности быть в нашей семье собой, потому что ее "собой"казалось слишком расплывчатым, ненадежным, несерьезным. Моя смерть просто стала точкой, в которой эта скрытая хрупкость треснула. Хоть на минуту Ника получила возможность распасться так, как ей хотелось всегда: без удерживающих рук, без требований собраться, без вопросов. Тогда она еще не знала, что распасться насовсем – легко, а вот собрать себя обратно уже может и не получится.

Впрочем, с момента моей смерти прошло уже восемь лет. Для живых это много, а для меня – короткая вспышка, едва уловимая рассеченная секунда. Я цепляюсь за память о собственной церемонии не из сентиментальности, а потому что больше цепляться не за что. Память – единственное, что удерживает меня в этом мире, и она стремительно растворяется, как чернила, попавшие в воду. Когда она исчезнет окончательно, исчезну и я. Так устроено все по эту сторону: никто не задерживается дольше, чем его могут вспомнить. Ника, родители, редкие случайные люди еще удерживают меня где-то на стыке прошлого и небытия, но их память постепенно ослабевает, и я это чувствую. Скоро я должна раствориться вместе со всеми, кто уже прошел этот коридор, – стать ничем, стать тишиной.

Меня это не пугает. Скорее даже устраивает. Реинкарнация, судя по всему, миф, и это, честно говоря, к лучшему. Не хотелось бы проснуться в теле нищего индийского мальчишки и даже, скажем, в теле дочери нефтяного магната. И то и другое звучит одинаково беспомощно: чужие ожидания, чужая жизнь, чужое тело. Уж лучше окончательно исчезнуть, чем снова начинать путь, который никогда не выбирала.

Ника, в свою очередь, верила в реинкарнацию. Она верила вообще во все, что обещало хоть какой-то порядок в хаосе: астрологию, таро, хроники Акаши, матрицу судьбы, формулу души. Все эти системы давали ей ощущение, что в ее жизни есть скрытый порядок, и стоит только вытянуть карту или открыть гороскоп, как этот порядок проявится, будто фотоснимок в проявочной жидкости. Ника не столько искала ответы, сколько успокоение. Ей нравилось чувствовать, что завтра «должно быть лучше», потому что так выпали карты в раскладе. В этом было что-то трогательное: попытка удержать мир хотя бы за символы, если уж за реальность удержаться не получается.

Вот и сегодня Ника, не зная, куда себя деть, отправилась в свое любимое кафе с гаданиями. Туда она ходила чаще, чем в любое другое место: когда дни становились вязкими, а мысли – шумными, ей нужно было хоть какое-то подтверждение того, что мир помнит о ее существовании. В этот раз она пришла одна.

Подружек у нее было всего две, и обе давно существовали на периферии ее жизни. Катя работала в офисе в соседнем доме, всегда приходила уставшая, с вечным ощущением нехватки денег и времени. Суммы, которые Ника выкладывала за кофе с раскладами или другую какую ерунду, для Кати были неподъемными даже в теории. Она стала появляться все реже, а Ника предпочитала не задумываться, почему.

Алиса могла бы легко позволить себе любые расклады за любые деньги, но именно она исчезла первой. После университета, где они пару лет общались понарошку, она стала отвечать Нике с сухой вежливостью, будто выполняла формальность. Я думаю, дело было не в занятости и не в новых кругах. Алиса боялась Нику. Не осознанно, конечно, а на уровне того тихого женского панического вздрагивания, которое возникает, когда рядом появляется кто-то слишком красивый. Такой, кто напоминает о том, как хрупки любые социальные опоры.

Алиса понимала: внешность Ники останется угрозой. Не реальной, а потенциальной, той, что живет в каждом мужчине, когда он смотрит на женщину чуть дольше, чем следует. Красота Ники была не про вкус и стиль, а про биологию; та самая, которая меняет динамику в комнате, делает женщин напряженными, а мужчин склонными моментально забывать о здравом смысле. И Алиса не собиралась держать рядом человека, который напоминал ей об этом каждый раз, когда улыбался.

Для Ники это прозвучало бы лестно, если бы она смогла это понять. Но Ника не умела видеть себя со стороны, а в людях видела лишь их образы и никогда – их тени. И теперь, когда друзья постепенно растворились, оставив после себя лишь редеющую тишину и пустые выходные, Ника снова пришла туда, где хотя бы делали вид, что ее слышат.

К ее любимому столику обычно подходила Ангелина, та, чьи руки умели обращаться с колодой так, будто это продолжение ее дыхания. С Ангелиной у расклада появлялась глубина, возникал тот странный эффект присутствия, которого Нике всегда не хватало. Но сегодня Ангелины не было. Ее место заняла новенькая – испуганная, старательная, слишком хрупкая для Никиных запросов. Ника интуитивно поняла: сегодня ей придется слушать фальшивую уверенность, приобретенную в спешке.

Новенькая выложила карту и сообщила, что король кубков указывает на мужчину, который якобы движется в сторону Ники, а туз пентаклей рядом намекает на подарок или предложение. Она говорила старательно, вежливо, как человек, который выучил инструкцию и теперь надеется, что интонации заменят опыт. Было видно, что это первый ее рабочий день: осанка слишком ровная, кисти рук – напряженные, взгляд внимательный, но пустой. Колода в пальцах выглядела совсем новой, еще сохраняла ту чистую фабричную упругость, которая исчезает после десятков раскладов, когда карты становятся мягкими, послушными, чуть трепещущими от прикосновений.

Ника смотрела на нее с напускным интересом, но без малейшего внутреннего участия. Она привыкла к другому – к Ангелине с ее уставшими пальцами, тихой манерой тасовать карты и той хрупкой интимностью, которая возникала между жестом и предсказанием. Ангелина не гадала, она видела. В ее словах был опыт, прожитые ошибки, собственная боль. Новенькая же была словно копия без краски, и к тому лишенная любого веса.

– Ага. А вот Луна, Жрица, Правосудие, Дьявол? – Ника занервничала. Девочке она ни на минуту не верила. Она сама уже знала значение карт и прекрасно понимала, что ничего хорошего в ее раскладе нет. Ангелина бы успокоила ее, но глупая девочка только усиливала тревогу.

Новенькая начала торопливо объяснять: интуиция, мудрость, баланс, новые пути. На Дьяволе девочка споткнулась сильнее всего, но все же выдавила нечто про сильные желания и притяжение, которое якобы открывает новые возможности. Слова звучали сухо и пусто, как плохо выученный текст, которым она надеялась заглушить тревогу расклада, пока Ника не успела услышать в нем что-то по-настоящему важное.

Ника допивала свой остывший кофе с нарастающим разочарованием. Расклад оставил внутри не предчувствие, а неприятный осадок, как будто слова новенькой не ложились в привычные ячейки, а цепляли за что-то инородное, угрожающее. С этой тревогой она и поднялась из-за стола, решив добить настроение бокалом просекко в соседнем заведении. Хотелось просто выдохнуть, забыть, закрыть сцену, как закрывают вкладку браузера с ненужной новостью.

Она шла к выходу, уже мысленно перебирая меню бара, когда дверь распахнулась навстречу, и в проеме появилась Ангелина.

– О, ты опять? – Ангелина улыбнулась привычной улыбкой. – Не думала, что вернешься так быстро. Забыла что-то?

Ника остановилась, глядя ей в лицо.

– В смысле… опять?

Ангелина слегка приподняла брови, как будто вопрос странный.

– Ну да. Ты же утром была. Часов в одиннадцать. Мы с тобой такой прекрасный расклад смотрели! Я давно таких счастливых карт не видела, неужели не помнишь?

Ника почувствовала, как внутри медленно поднимается холод. Она открыла рот, потом закрыла, пытаясь подобрать слова, но голос все равно вышел хрипловатым.

– Я… утром дома была.

Ангелина нахмурилась так, как хмурятся люди, которые вдруг забыли совершенно простое слово в родном языке.

– Правда? Странно. – Она чуть наклонила голову, словно примеряя воспоминание на новую форму. – Я точно помню, что делала расклад. Разыгрываешь меня что ли?

Ника чуть качнулась назад, будто кто-то едва заметно толкнул плечо.

– Ангелина, это была не я. – Нике вдруг почему-то захотелось расплакаться.

Повисла короткая пауза. Ангелина не пыталась вспоминать, не сверяла лицо с памятью. Она была уверена в сказанном так, как уверены в простых вещах вроде времени на часах или в том, что ели на завтрак. Разбираться дальше она не собиралась. Поправила шарф, перехватила колоду, и шагнула в сторону, уже наполовину выйдя из разговора.

– Ладно, значит, я перепутала. Бывает. Извини. Ты же знаешь, поток людей… заработалась.

Она улыбнулась уже нейтрально, почти официально, и прошла мимо, даже не оглянувшись. В ее уходе была та неловкая торопливость, с какой обычно покидают нудный разговор, который продолжать не имеет смысла.

Ника осталась стоять, будто кто-то выключил в ней движение. Она попыталась сделать вдох, но воздух вошел неглубоко, словно тело неожиданно решило экономить силы. Казалось, что в комнате остался чей-то след, невидимый, но ощутимый, как отпечаток на стекле. Страшно было не то, что Ангелина ее не узнала.

Страшно было то, что она узнала кого-то вместо нее – сразу, без колебаний, с той уверенностью, которая бывает только при повторной встрече.

Глава 2

На больш

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.