Валентина Викторовна Клёстер Протокол Эрида

Старые долги

Самолет на Прагу уходил в четыре двадцать утра.

Макс ненавидел ночные аэропорты. Не из-за усталости, не из-за света, который делал лица людей серыми и чужими. Ночные аэропорты слишком хорошо показывали, кто человек на самом деле.

Днем все играли роли. Бизнесмены были уверенными, туристы радостными, сотрудники вежливыми, дети шумными, пары влюбленными. Ночью маски сползали. У одних появлялась тревога, у других раздражение, у третьих пустота. Ночью люди становились похожи на багаж, который по ошибке оставили не на той ленте.

Макс сидел у выхода на посадку, положив локти на колени. На нем была свежая рубашка, легкая куртка и темные очки, хотя рассвет еще не начался. Под рубашкой жгло место, где нож в Дубае задел бок. Рана была неглубокой, но неудобной. Каждое движение напоминало, что тело — не машина, а мясо, которое имеет дурную привычку болеть.

На предплечье под рукавом была плотная повязка. Скула ныла. Губа треснула. В зеркале туалета он выглядел как человек, который проиграл спор дверному косяку.

Андрея Маркова он передал через сорок минут после выхода из отеля. Не компании, которая его наняла. Не тем людям, которые ждали его в официальной точке передачи. Марков был прав: если бы Макс отвез его туда, менеджер, скорее всего, прожил бы недолго.

Вместо этого Макс отдал его человеку из старой сети — врачу с немецким паспортом и привычкой лечить тех, кого не должно существовать. Марков пытался спорить, требовал телефон, адвоката, консульство, безопасность.

Макс дал ему воду, обезболивающее и сказал:

— Живым ты сейчас полезнее, чем правым.

Марков замолчал.

Перед расставанием он все-таки схватил Макса за рукав.

— Вы не понимаете. Если там действительно Aegis, это не корпоративная война.

— Я уже понял.

— Нет. Не поняли. Они не работают ради одного контракта. Если они начали двигаться, значит, у них план на несколько стран вперед.

— Тогда молись, чтобы я успел к своему человеку раньше них.

Марков побледнел.

— К кому?

Макс не ответил.

Денис все еще не выходил на связь.

Пятьдесят восемь минут превратились в час десять. Потом в час сорок. Потом в две пустые попытки дозвона и одно сообщение, которое так и осталось без ответа.

«Где ты?»

Оно висело на экране, как дурацкий вопрос мертвому человеку. Макс ненавидел такие вопросы. Слишком много надежды в двух словах. Слишком мало пользы.

Он достал телефон, еще раз открыл последнее сообщение Дениса.

«Волк, если я не выйду на связь через час — беги. И никому не верь».

Денис никогда не драматизировал. Он мог шутить над взломом банковского сервера, пить дешевое пиво в комнате, где на столе лежали три фальшивых паспорта и чужие деньги, спорить о музыке, пока за стеной работала полицейская сирена. Но если он писал «беги», значит, бежать уже поздно.

Макс выключил телефон, вынул SIM-карту, переломил ее и бросил в стакан с недопитым кофе.

Потом поднялся.

Посадку объявили на английском, арабском и чешском. Люди потянулись к стойке. Макс пошел последним, держа паспорт так, как держит документ человек, которому нечего скрывать.

Это было тоже частью маски.

В паспорте он значился как Михаил Орлов, консультант по промышленной безопасности. Фотография была свежая, биометрия правильная, история поездок правдоподобная. Документ делал Денис.

Денис делал документы так, будто создавал маленькие произведения искусства.

Макс прошел контроль без вопросов.

Когда он шел по телетрапу, за стеклом уже серело небо. Дубай оставался позади — гладкий, сияющий, дорогой. Город, в котором кровь быстро смывали, стекла меняли, ковры выбрасывали, а утром все снова выглядело так, будто ночью ничего не произошло.

Прага так не умела.

Прага помнила.

Она хранила следы на камне, на стенах, в подворотнях, в старых лифтах, в запахе сырости и железа. Если Дубай делал вид, что прошлого не существует, Прага жила так, будто прошлое сидит за соседним столиком и молча смотрит на тебя поверх кружки темного пива.