Будущий романист, изучая материалы и роясь в архивах, быть может, наткнется на эти беглые заметки. Пускай они послужат ему «сырьем» и помогут найти колорит главы, относящейся к лету тысяча девятьсот тридцатого.
Этим летом мы жили в атмосфере растущих темпов.
Республика меняет лицо. Аграрная страна превращается в индустриальную. Всюду идут ломка, чистка, выкорчевывание, планировка, закладка, стройка.
Небывалое по размаху реконструктивное движение всего Союза отражается в каждом уголке моего бытия.
Я встаю утром и подхожу к окну. Двор заставлен штабелями кирпича. Вчера их не было. Вчера в мое окно заглядывали извозчичьи лошади. Пока кучера пили чай и водку, они стояли рядом, пролетка к пролетке, и жевали овес. Их торбы качались, как привязанные бороды халдейских мудрецов и звездочетов святочного балаганчика. Печально и обреченно они смотрели в мое окно, помахивая сухими хвостами. Это был типичный московский извозчичий двор – с трактиром, драками, голубями и свистками милиционеров.
Сегодня уже лошадей нет.
Солнце, отраженное яркими штабелями кирпича, наполняет мою комнату веселым желтовато-розовым сиянием стройки.
Дети роются в песке и палками барабанят по сорванной с фасада вывеске: «Номера „Волга“.
Что здесь будет?
Совершенно ясно – гараж.
Автомобили медленно, но верно вытесняют традиционного, ультранационального московского извозчика, и скоро вместо извозчичьих чайных и трактиров на углах будут изящные стеклянные павильоны и колонки для питания автомобилей бензином.
Их уже в Москве несколько, этих нарядных колонок-сосок…
«Знаменитые» русские, в частности московские, мостовые – злейший враг автомобиля.
Никакая, даже самая лучшая, самая дорогая, заграничная машина не может выдержать длительного мотания по корявому булыжнику, по ухабам и колдобинам расейских «авеню» и «стритов».
Нет, каковы слова: «ухабы», «колдобины», «выбоины»!…
Недаром извозчики сложили поговорку: «С горки на горку – барин даст на водку».
Надо полагать, что все части этого «расейского» афоризма скоро будут аннулированы и выведены из быта.
Во всяком случае, «барина» уже вывели. «Водку» тоже выведем. А что касается «с горки на горку», то с вышеупомянутыми «горками» идет самая беспощадная борьба.
Корявые московские мостовые решено в ближайшем будущем окончательно ликвидировать. Ликвидация начата. Начата широко и бурно.
Москва разбита на участки.
В некоторых местах прекращено движение.
Там улицы похожи на траншеи. По ночам идет бой.
Рабочие рассыпаются в цепь. Слышатся грохот и водянистый звон перетаскиваемого трамвайного рельса. Поют натужившиеся люди:
Ну-ка, разом, ну-ка, сразу, ну-ка, раз-з-зз!…
Нужно в промежутке между последним ночным и первым утренним трамваями переложить целый участок пути, Иногда – всю улицу. Таковы темпы.
И ослепительная, сверхлазурная звезда автогенной или электрической сварки лежит на вспаханной улице, бросая вокруг себя длинные радиальные тени людей.
К электрическим трамвайным проводам подвешены на медных крючках целые рампы с тысячесвечовыми лампочками.
Небо за вокзалами начинает наливаться морской водой зари. Заревой свет приливает с каждой минутой. Тысячесвечовые лампы сияют лучистыми елочными игрушками.
Ну-ка, разом, ну-ка, сразу, ну-ка, раз-з-ззз!…
Готово! Участок пути переложен.
Утро. Первый трамвай скрежещет по обновленным рельсам. Но вокруг рельсов нет мостовой. Выемка. Земля.
Горы вынутого булыжника лежат на тротуарах.
Тут будет асфальт или бетон.
Бегут газетчики. Гремят бидоны молочниц. У кооперативов останавливаются грузовики с хлебом. Над полуразобранной церковью – над колокольней, похожей на кулич со срезанной шапкой, – летит пассажирский самолет «Москва – Тифлис».
Москва проснулась.
У бульвара собралась толпа… Что такое?
– Мостят!
Великолепный «Рех Paver» – машина по бетонированию – ползет вдоль улиц, освещенных утренним солнцем. Фыркает напористый мотор. Стучат рычаги. Тонким туманом стоит мраморная пыль над толпой.
Булыжник на глазах у всех превращается в щебень; щебень выползает каменной кашей из машины и устилает гладким накатом улицу.
Ползет машина. Ползут из машины километры великолепного бетонного шоссе.
Километры новой Москвы!
Их уже много, этих километров. Мы и оглянуться не успели, как многие московские булыжные корявые мостовые («с горки на горку») превратились в гладкие, легкие, лаковые шоссе…
Иные улицы кроют гудроном.
Я видел небольшой трактор-каток марки «Шпрингерфельд-Буффало».
Часть улицы была, как бутерброд, намазана паюсной икрой гудроновой массы.
И по этому бутерброду разъезжал, трамбуя, красавец «Шпрингерфельд-Буффало».
Энергичный малый в сиреневой рубахе – галстук бабочкой – с засученными рукавами стоя управлял трактором. Мускулы на его загорелой руке были напряжены. Фетровая шляпа лихо сдвинута на затылок. Из длинной трубочки к серому московскому небу восходил голубоватый дымок английского табака. Он ловко переставлял рычаги, заставляя своего моторного коня то бросаться вперед, то пятиться назад, поворачивать, останавливаться.
Кучка любопытных – преимущественно девушки – разинув рты, с восторгом и трепетом следила за ловкими манипуляциями молодого американского инструктора, столь невозмутимо, четко и безошибочно разглаживавшего феодальные морщины на лице омоложенной революцией старушки Москвы.
Признаться, мне стало немножко досадно, что лавры общественного внимания пожинает иностранец.
Впрочем, через двадцать минут мой вполне простительный, немного наивный советский патриотизм был вполне удовлетворен на следующем углу, где работал другой «Буффало».
Там трактором управляла простецкая, нашенская, курносая девушка-комсомолка с алым платком, съехавшим набок и открывавшим русые кудряшки.
Не менее ловко, чем американский молодчик, девушка наша бросала своего моторного коня вперед, осаживала его, поворачивала, стопорила… Кучка любопытных – преимущественно парни – с разинутыми ртами глядели на девушку, на ее загорелую руку, на ее серьезно сдвинутые брови, плотно сжатый рот и веснушчатый, похожий на кукушечье яйцо, нос, покрытый мелкой росой пота.
Общий ремонт улиц временно превратил Москву в ад.
Трамвайные и автобусные маршруты меняются ежедневно, ежечасно.
Сесть на нужный вам трамвай так же трудно, как выиграть в лото. Вообще езда в трамвае сейчас похожа на игру в лото. Судьба наугад вынимает из серого мешка улицы смешанные ремонтом бочечки трамвайных номеров. Очень редко они совпадают с нумерованными картами таблиц, выставленных на остановках.
На табличке – 1, 34, 4, 6…
Судьба вынимает вам – Б, 8, 17, почему-то 45 (и чину такого нет!)…
Что касается такси, то временно забудьте об этом благодатном способе передвижения.
Бесконечные партии иностранных туристов моментально расхватывают еще у вокзалов такси и по целым дням мечутся по строящейся Москве, наводя очки, лорнеты и «лейки» на все попадающееся на пути.
Что тянет их к нам?
Экзотика?
Возможно, с их точки зрения, экзотики у нас хоть отбавляй. Церкви, перестраиваемые в клубы, лозунги над портиком Большого театра, очереди у магазинов, грохот стройки, идущей сверхъестественным темпом, пестрые халаты узбеков, китайские студенты, отряды пионеров, флаг над зданием ЦИК СССР за зубчатыми стенами Кремля, за теми самыми стенами, на которых некогда стоял, скрестив руки на груди, маленький французский император, попавший в этой «экзотической» стране в очень неприятную историю.
Нет, не только экзотика тянет к нам иностранцев, не только любопытство.
Тут больше, чем любопытство. Старый, уходящий мир смотрит в глаза новому, идущему ему на смену миру. Падающий класс смотрит в глаза восходящему классу.
Смотрит и не может отвести глаз, как эта старая, некрасивая, хорошо одетая американка, проезжающая сейчас в такси мимо хвоста у кооператива, не может отвести лорнета от лесов строящегося гигантского дома на углу Лубянки и Кузнецкого.
Эти странные, непонятные русские! Они испытывают на своем пути всяческие затруднения – продовольственные, жилищные, денежные – и все-таки строят. Мало того. Строят не как-нибудь, а широко и планово, строят с энтузиазмом, самозабвением, верой в победу своей идеи… строят гигантские заводы, комбинаты, электростанции… Эти непонятные русские большевики, из которых едва ли каждый сотый более или менее прилично одет.
Старому миру страшен наш энтузиазм, и его тянет к нам, неодолимо тянет.
В тех частях Москвы, где улицы забетонированы, где вечером в дождь в мокром бетоне зеркальными кляксами отражаются огни, где в яркий день сухо блестят накатанные, как бы вощеные, следы автомобильных шин, где совестно (как в Берлине) бросить на опрятный тротуар окурок, – там с необычайной наглядностью выступает вся анархическая несостоятельность старого капиталистического строя, основанного на «священном праве частной собственности».
Достаточно перевести взгляд от старого организованного, однообразного, удобного, усовершенствованного порядка новой мостовой-шоссе на старые дома, беспорядочно торчащие вдоль улицы, чтобы ужаснуться.
Как строили город наши предшественники, рыцари «священного права собственности»?
Бездарнейшее смешение стилей, масштабов, объемов, качеств, материалов. Полнейшая анархия!
Рядом с семиэтажным, плоским, угрюмым «доходным домом», похожим на терку, – крошечный деревянный одноэтажный особнячок, постыдная хибарка какой-нибудь штаб-офицерской вдовы, выжившей из ума старухи, сидевшей на своем участке и на основании «священного права собственности» ни в коем случае не желавшей строиться, хотя бы вокруг возникали сорокаэтажные небоскребы. А ей наплевать!
«Не хочу – и баста! Мой участок. Собственный! Собственный!»
Тут же каким-нибудь дураком купцом наворочен замок с идиотскими башнями и каменным львом с задранным хвостом на готической крыше.
А сколько этих ужаснейших «стиль рюсс» с какими-то уму непостижимыми коньками, петушками, теремками, нарочито крошечными окнами, пузатыми колонками, безобразными украшениями в духе бездарного Строгановского училища, типа «пасхальных яиц», выжигания по дереву или ларцов!
Сколько «стиль модерн» – с криволинейными дверями и громадными круглыми окнами, с переплетами под мистические стебли водяных лилий, или, как в таких случаях говорят, «ненюфар»!
Сколько нелепых лепных украшений, от которых на стенах дома вырастают целые холмы грязи и мусора!
А разве можно было запретить?
– Нельзя-с!
Священное право собственности!
«Чего моя левая нога хочет, то и наворочу. Захочу – гипсового слона на воротах наворочу… Бегемота бронзового поставлю! Гиппопотама!»
Говорят – в Москве тесно. Я думаю – было б не тесно!
Да. Если бы всю эту хищнически, анархически застроенную площадь Москвы как следует «рационализнуть», места бы всем хватило.
Вероятно, снос одних лишь одно– или двухэтажных домов очистил бы площадь, достаточную для возведения Удобных, хорошо оборудованных построек на два-три миллиона населения. Еще бы на несколько прекрасных парков места осталось.
Пройдитесь-ка по Москве да посмотрите внимательно вокруг. Станет совершенно ясно: наша теснота – следствие «священного» (будь оно трижды проклято!) «права собственности» хозяев старого мира.
Поедем за город.
Я предпочитаю Ленинградское шоссе. Иногда, в яркие летние дни, мне кажется, что оно ведет в будущее.
Один из моих друзей как-то сказал, что социализм – это страна пешеходов. Он любит парадоксы, этот мой друг. Но в данном случае я почти с ним согласен.
Да. Социализм – это страна пешеходов, приехавших после трехчасовой работы на хороших автомобилях погулять пешком под соснами загородного сада отдыха.
Не будем останавливаться возле бегов. Проедем мимо ворот, на которых два бронзовых конюха держат под уздцы двух бронзовых рысаков. В том виде, в каком они существуют сейчас, бега – это прошлое.
Поедем лучше дальше.
Вдоль липовой аллеи мчится стадо велосипедистов. Их сто или двести. Никелевые молнии слетают со спиц. Звезды горят на рулях и звонках. Это велоэкскурсия. Парни. Девушки. Некоторые едут обнявшись. Под деревом сидит неудачник. У него прокол. Он возится с насосом, отвинчивает вентиль. Тени велосипедной колонны летят по его огорченному лицу.
Тараторят мотоциклы. Сзади, обняв моториста за шею, боком сидит девушка. Ветер вырывает из-под пестрого (желтые, красные и серые ромбики) платка дымчатые волосы. В синих глазах восторг любви и быстроты.
Пронеслись.
Над соснами облака. Трава зеленая, как в детстве.
Стадион «Динамо».
Мы даже не заметили, когда его выстроили. Делалось это как-то без шума, весьма серьезно. А теперь, подъезжая к нему, диву даешься.
Среди сосен Петровского парка вырос бетонный Колизей. Это поистине уголок Европы. Такой стадион может сделать честь любому европейскому городу.
Серый. Плотный. Монументальный.
Вокруг стадиона разбит прелестный парк. Отличные газоны. Садовник стрижет машинкой траву. Зеленые сухие брызги стреляют из-под ножей машинки. Пахнет срезанной зеленью. Растут цветы. Старые деревья, попавшие в зону парка, заботливо окружены скамьями. Продают мороженое. Дорожки желты и плотны.
Над сетками теннисных кортов летают фланелевые мячи.
Скульптурные группы молодежи проносятся с поднятыми вверх руками по баскетбольной площадке.
Это – вокруг стадиона. А внутри яркое футбольное поле, где звонко стреляет мяч, летя высоко в небо, наполовину освещенное солнцем.
Вокруг футбольного поля, разграфленного мелом, прекрасный велотрек с плоскими лентами прямых и крутых, как края миски, виражей.
По прямой, обдавая ветром, сыплет велогонщик. Он тренируется. Руки твердо уперлись в низкий, рогатый, вывернутый вперед руль. Голова опущена. Голые ноги привязаны к педалям. Это не человек. Это мотор. Бесшумная железноногая машина. Ноги мелькают, как рычаги, шинкуя серые километры.
Вот слева видны только руки, голова в переднее колесо – ж-ж-жик! Мгновение. И уже по прямой направо удаляется к виражу полосатая спина и седло. Вот он боком к земле, почти параллельно футбольной зелени, въехал на крутой вираж и мчится, покорный железному закону центробежной силы.
Не ослабляя темпа, один круг, два круга, три круга, четыре круга…
Сколько он может сделать кругов, этот лобастый чемпион, упрямый рабочий или красноармеец, тренирующий и освежающий свои мускулы для будущих боев?
Военные самолеты один за другим возвращаются домой, идя на посадку, пролетают с полуостановленным мотором над стадионом. Тут они делают поворот. Корпус самолета вздрагивает. Звезда на правом крыле поднимается, на левом – опускается. Колеса проносятся со свистом, едва не задевая за кроны сосен…
Там Московский аэропорт.
За еловой изгородью полотняные крашеные шатры ангаров. Там белеют алюминиевые крыши присевших над полевыми цветами «юнкерсов», «дорнье-комет», «Калининых», «Туполевых»… Там выстроились зеленые военные самолеты, каждую минуту готовые сорваться журавлиной стаей с земли для защиты советских границ.
Вдоль Москвы-реки льются в шелковом воздухе резвые вымпела яхт-клубов и водных станций.
Тут царство солнца, воздуха, воды.
Среди них водная станция «Динамо» по праву занимает первое место.
Если стадион «Динамо» не уступает лучшим европейским, то водная станция «Динамо» превосходит лучшие европейские.
Водная станция «Динамо» – магнит для московской молодежи. В солнечные дни после работы сотни юношей и девушек устремляются сюда со всех концов города на трамваях, автобусах и пешком.
Товарищ будущий романист!
Если у вашего героя будет в солнечный день два-три часа свободного времени – обязательно пошлите его на водную станцию «Динамо». На водной станции «Динамо» вам будет очень легко столкнуть его с любыми нужными вам персонажами. К вашим услугам богатый выбор советских граждан – от наркома до красноармейца из дивизии особого назначения.
Ваш герой покупает за двадцать копеек розовый билет и входит в калитку. Флаги, розы встречают его нежной своей расцветкой.
Белые флаги с синим прописные «Д» и пунцовые – будто их кто обидел – розы на клумбах, разбитых среди желтого песка дорожек.
За арифметической сеткой теннисных площадок бегают бронзовые голыши в трусах. Мячи звонко бьют в сетку. Рядом режутся в городки. На соломенных стульях загорают купальщики. Берег реки весь обшит деревом серо-голубого, стального цвета. Все тут напоминает борт океанского парохода. Перила. Доски пола – палуба. Спасательные круги. Ведра. Спардек. Флагшток с вымпелом, синее прописное «Д» на белом поле. Буфет. Раздевальня. Махровые халатики купальщиц. Головы пловцов в сулевидных синих шапочках-шлемах и с медным номерком от гардероба на пояске.
Вниз, к воде, ведет широчайшая – метров в триста шириной – лестница с нумерованными местами для зрителей во время спортивных состязаний. Вода забрана плотами, образующими три ящика для плавания: два больших – для игры в водяной футбол и для состязаний, и третий, поменьше, – для начинающих. Есть еще четвертый, совсем маленький, – для детей и для неумеющих.
На плотах вышки с трамплинами для прыгания и линолеумовыми желобами, по которым съезжают храбрецы на животах в воду.
В ящиках плещутся пловцы, ставя рекорды и обдавая друг друга брызгами.
Слева, под висящим над рекой рестораном, лодочная стоянка. Отсюда отплывают любители гребного спорта.
Вся серовато-голубая поверхность реки покрыта гребными судами.
Утлые байдарки. Длинные и узкие, как линейки, гоночные четверки, с заведенным и поднятым перед ударом опереньем весел. Простецкие лодочки для катания с девушками на руле. Странного вида и яркой раскраски индейские пироги. Слабо стрекочущие моторки.
И вот надо всем этим, на фоне белого облака, появляется прыгун.
Не забудьте, товарищ романист, что это наш герой.
Он поднялся по серо-голубой лесенке на высокий помост и встал на самом краю повисшего над водой трамплина. Упругая доска легко гнется под тяжестью хорошо сложенного, молодого кремового тела.
Он широко разводит руки, словно хочет обнять все, что лежит перед ним в этом чудесном мире: реку, пловцов, лодки, цветные, как пасека, павильоны Парка культуры и отдыха, Крымский мост, Воробьевы горы, пароходик с баржей, проволочную вершу Шаболовской радиостанции, облака, цветы, трамвай, строящийся дом.
Он глубоко вздыхает. Он поднимает руки и, вытянув их, соединяет ладони над головой. Теперь он не человек – стрела.
Он чуть покачнулся. Он медленно выходит из состояния равновесия. Не торопясь, разводя руки, он падает. Он летит! Теперь он не стрела – ласточка.
Я вижу напряженные его лопатки и упруго вогнутую черту вдоль спины, от головы до поясницы. Он в воздухе. Руки медленно соединяются над головой. Ноги – сжатые струны. Он весь натянутый лук. И опять человек-стрела.
Мгновение – и он ключом уходит в литую, изумленную воду.
1930 г.
Два плюс два – четыре. Ни больше, ни меньше. На первый взгляд, как ни верти, из этого простого арифметического действия ничего другого не выжмешь.
Один из недавно ушедших от нас людей пояснил эту истину развернутой метафорой, столь же ядовитой, сколь и обывательской.
Возьмите любое количество лодок и сложите их. Лодка плюс лодка, плюс лодка, плюс лодка… сколько лодок ни складываешь, все равно парохода не получишь.
Оно конечно. Будто бы и так.
Но дело в том, что автор лодочного афоризма совершенно забыл о такой прекрасной вещи, как диалектика. Он показал себя сухим педантом и безнадежным схоластом. По его мнению, очевидно, если к одному пальцу прибавить другой палец, да еще палец, да еще палец – получится пять пальцев. Простая растопыренная пятерка. И ничего больше.
Для диалектика же вопрос обстоит несколько иначе.
Для него важен не самый факт сложения пальцев. Весь гвоздь для него в том, как их сложить. Например, при хорошей большевистской организации из пяти пальцев складывается весьма крепкий кулак, вдребезги разбивающий любое количество заботливо сложенных меньшевистских лодочек, приготовленных для спешного переезда с левого берега на правый.
На днях мне удалось увидеть собственными глазами, как простое сложение крестьянских хозяйств плюс крепкое пролетарское руководство – и ничего больше – создало сельскохозяйственную артель, которой вправе гордиться не только Нижне-Волжский край, но и весь Советский Союз.
Я говорю о сельскохозяйственной артели имени Демьяна Бедного.
Сперва несколько фактов и цифр.
Сельскохозяйственная артель имени Демьяна Бедного находится невдалеке от ст. Филоново в Ново-Анненском районе. Из 14 хуторов она объединяет около 800 бедняцких хозяйств, общей сложностью примерно в 14 000 гектаров земли, из которых в этом году засеяно и убрано тысяч двенадцать.
Население – донские казаки, станичники и хуторяне.
Тракторов всего три. Из них один неисправен. Сложных машин – молотилок-барабанов – пять. Есть еще амовский грузовичок, полученный из района в кредит. Работают главным образом на волах.
Короче говоря, механизации производства никакой. Обрабатывают землю без особой помощи государства. Обходятся простым объединением земли, тягловой силы, личного труда и тех машин, какие были в единоличном пользовании. Плюс, конечно, правильное пролетарское руководство и блестящая организация.
И в этом весь гвоздь.
Именно в этом и заключается причина того, что меньше чем за год своего существования артель стала образцовой и показала такие превзошедшие все ожидания темпы, результаты, что центральный орган партии газета «Правда» посвятила ее достижениям целую обстоятельную страницу (см. «Правду» № 245 от 5 сентября этого года), а Демьян Бедный написал стихотворение, в котором следующим образом формулирует значение победы, одержанной артелью его имени на одном из самых важных участков реконструктивного фронта:
Добивайте скорее кулацкую спесь!
Вот, смотрите, мы за год чего навертели!
Путь к спасенью крестьянскому здесь, только здесь,
В колхозной артели!
Если к этому применить общеизвестную мысль Ленина о необходимости искать на каждом данном этапе исторического развития центральное, так сказать, узловое звено и, ухватившись за него, вытаскивать всю цепь, то именно таким звеном на данном этапе является правильная организация бедняцких и середняцких масс в сельскохозяйственные артели.
Образцом такого рода звена оказалась артель имени Демьяна Бедного. Потому-то мы – Демьян Бедный и я – решили съездить и познакомиться на месте во всех подробностях с бытом и историей организации этой артели.
Хорошая погода бежит за нами по пятам, как легавая собака.
Уборка в самом разгаре.
Артельная земля лежит под дымчатым солнцем, как обширная русая голова, круглая и коротко остриженная под машинку. Она вся уставлена в шашечном порядке копнами пшеницы.
По дорогам, качаясь, скрипят нагруженные сверх всякой меры арбы. Длинные слюни, как вожжи, свисают с широкогубых воловьих морд.
Вереницы пустых арб, сбросивших свой груз возле молотилок, резко тарахтят по дороге в поле.
Иногда попадаются подводы, заваленные тугими мешками. Это беднодемьяновцы спешат сдать государству свои товарные излишки.
В некоторых местах жнивье перемежается с черными, бархатными, жирными квадратами свежевспаханных участков. Тут идет осенний сев. Многорядные сеялки на высоких колесах, как пауки-мухоловы, ползут, влекомые теми же волами, оставляя за собой аккуратно расчесанные волосы чернозема.
Одновременно колхозники делают множество самой разнообразной работы:
Пашут.
Сеют.
Возят.
Молотят.
Сдают.
При старом, единоличном ведении хозяйства это было бы совершенно невозможно. Недаром время полевых работ в старое время крестьяне называли страдой. Приходилось буквально разрываться. Какие-нибудь два-три человека весь день, не зная ни отдыха, ни срока, топтались по своему микроскопическому наделу (кстати сказать, бывали такие случаи, что земля отстояла от хозяйства за пятнадцать-семнадцать километров) и не знали, за что взяться.
Возьмешься за молотьбу – хлеб начинает гнить.
Возьмешься возить – молотьбу прозеваешь.
Справишься с молотьбой – раннюю зяблевую вспашку проворонил.
И так до бесконечности. Не хватало ни рабочих рук, ни рабочего времени, ни, разумеется, организации.
Каждый крестьянин должен был быть одновременно и пахарем, и сеятелем, и возчиком, и накладчиком, и молотильщиком, и кузнецом, и шорником…
И, разумеется, по нужде хватаясь за все эти дела сразу, ни с одним как следует не справлялся, хотя и надрывался в непосильной, абсолютно непродуктивной работе.
В старое время крестьянину не хватало в деле ведения своего хозяйства рационализации.
Объединение в артель сразу же развязало крестьянам руки и дало возможность свое обобществленное хозяйство строго рационализировать.
1931 г.