Валентин Гладких Адаптивный пожиратель 1

Пролог

«Альтаир» пах металлом, пластиком и людьми.

У каждого корабля был собственный запах, хотя инженеры любили утверждать обратное. Фильтры гоняли один и тот же очищенный воздух, системы влажности держали цифры в зелёной зоне, а дезинфекторы исправно убивали всё, что могло размножаться без разрешения. И всё равно жилые секции пахли тёплой тканью, пищевыми смесями, машинным маслом, человеческим потом и тем слабым лекарственным холодом, который неизбежно появлялся там, где несколько тысяч человек спали больше века.

Я проснулся за шесть суток до расчётного выхода на орбиту.

Крышка криокапсулы поднялась бесшумно, но тело встретило возвращение в мир так, словно меня вытащили из ледяной воды и сразу заставили бежать. Мышцы дрожали. Горло царапало сухостью. Свет медицинского бокса резал глаза, а собственное сердце билось неровно, с обидными паузами, будто ещё не решило, стоит ли продолжать работу.

Над лицом всплыло стандартное сообщение.

[СИСТЕМА] Реактивация завершена.

[Штатный адаптивный комплекс активен.]

[СИСТЕМА] Гравитационная подготовка: этап первый.

Я попытался сесть и тут же пожалел. Желудок скрутило, в висках ударило, ладони покрылись холодным потом. Медицинский манипулятор удержал меня за плечо мягким захватом.

— Майор Савин, не торопитесь, — сказала капитан медицинской службы Белова.

Она стояла у соседней капсулы, худая после пробуждения, с собранными на затылке тёмными волосами и красными следами датчиков на шее. Выглядела она немногим лучше меня, но уже держала планшет и командовала двумя техниками, которые ещё не до конца понимали, где находятся.

— Я не тороплюсь, — ответил я. — Я очень медленно совершаю ошибку.

— Тогда совершайте её лёжа.

Я снова опустился на подголовник.

За прозрачной перегородкой просыпались остальные. Крышки капсул поднимались рядами. Кто-то кашлял. Кто-то плакал без звука, не успев понять почему. Женщина в гражданской секции прижимала ладони к животу и повторяла имя ребёнка, оставленного в другом криоблоке. Техник с выбритым виском смеялся, пока смех не перешёл в рвоту. После ста восьми лет сна человеческое достоинство возвращалось не первым.

Я закрыл глаза и заставил дыхание выровняться.

До старта «Альтаира» я был на Земле в последний раз. Не на той Земле из рекламных архивов — синей, просторной и обещающей бесконечное будущее, — а на тесной, перегретой планете, где орбитальные лифты делили небо с дымом промышленных зон. Мы улетали не первыми, но дальше всех. На борту находились строители, врачи, агрономы, инженеры, военные, дети и люди, которые должны были родить других детей уже под чужим солнцем.

Моя работа начиналась после посадки. Безопасность периметра, разведка, поиск угроз, эвакуационные протоколы. На бумаге всё выглядело серьёзно и разумно. На практике я проснулся с ватными ногами и не мог самостоятельно дойти до туалета.

Через четыре часа адаптивный комплекс заставил тело вспомнить, что оно принадлежит человеку, а не мешку с размороженным мясом. Наниты стабилизировали кровообращение, подстегнули обмен веществ и начали готовить мышцы к гравитации планеты, которая была почти на треть выше земной. Чудом тут и не пахло: ускоренная физиология оборачивалась судорогами, зверским аппетитом и ощущением, будто внутри костей медленно затягивают болты.

Белова провела сканирование и нахмурилась.

— Левая коленная связка хуже прогноза.

— Ходить буду?

— Будете. Бегать тоже. Вопрос — насколько громко при этом станете ругаться.

— Это уже зависит от обстановки.

Она не улыбнулась. На экране рядом с моим скелетом горели десятки жёлтых отметок — следы долгого сна, возраст, старые ранения, микроповреждения сосудов. У всех пробуждённых картина была похожей. Штатный комплекс помогал, но не превращал нас в новых людей. Он лишь давал старым телам шанс выдержать новый мир.

На второй день я впервые вышел в центральную галерею.

«Альтаир» оживал не сразу. В тёмных секциях загорались полосы света. По техническим коридорам шли ремонтные группы. Конвейеры кухни выпускали первые нормальные порции пищи, если серую кашу с запахом орехов можно было назвать нормальной. На обзорных панелях появлялись звёзды, а за ними — планета назначения.

Она занимала половину главного экрана.

Зелёно-чёрная, тяжёлая, затянутая облаками. Над экватором вращались два маленьких спутника, один из которых был изрезан светлыми полосами, словно его когда-то раскололи и небрежно собрали обратно. Полярные области скрывались под белёсым сиянием. На ночной стороне проступали длинные бледные дуги.

Я остановился перед экраном.

— Города? — спросил Руденко.

Сержант стоял рядом, прихлёбывая кофе из мягкого пакета. После пробуждения у него отекло лицо, но голос остался прежним — спокойным и немного насмешливым.

— Слишком ровные для природных образований, — сказал я. — Слишком тусклые для городов.

— Значит, древние руины.

— Значит, мы пока не знаем.

— С вами ужасно трудно мечтать, товарищ майор.

— Зато легко дожить до утра.

Первый разведывательный зонд ушёл к планете через шесть часов после нашего разговора. Мы смотрели на запуск из командного узла. Маленькая серебристая точка отделилась от корабля, раскрыла панели и исчезла в темноте. Телеметрия шла чисто: атмосфера плотная, кислорода достаточно, споровая нагрузка высокая, электромагнитный фон нестабилен.

На высоте семидесяти километров сигнал оборвался.

Не ослаб. Не зашумел. Просто исчез.

Второй зонд отправили по другой траектории. Он успел передать изображение верхнего слоя облаков — бурых, пронизанных зелёными вспышками. Затем связь пропала.

Третий был военным: усиленная защита, автономное возвращение, дублированный передатчик. Его запустили к ночной стороне. На экране несколько минут шла чёрная поверхность с редкими серебряными пятнами. Потом камера поймала одну из бледных дуг.

Я наклонился ближе.

Это была не река.

Дуга состояла из повторяющихся сегментов, каждый длиной в несколько километров. Они уходили за горизонт с одинаковым интервалом, будто кто-то проложил через континент гигантскую цепь. Между сегментами вспыхнул слабый свет.

Зонд развернулся сам.

— Команда не наша, — произнёс навигатор.

Капитан Хартман поднялся из кресла.

— Отрезать внешний канал.

— Уже. Он не отвечает.

Зонд изменил курс и пошёл вниз.

Последний кадр пришёл перед исчезновением: разрыв облаков, чёрный лес, белая вершина и тонкая вертикальная линия света, поднявшаяся с земли.

После этого в командном узле стало очень тихо.

Хартман приказал никому не покидать посты и собрал руководителей направлений. Мы стояли вокруг тактического стола, над которым вращалась модель планеты. На модели росли красные зоны неизвестности.

— Отказ техники возможен, — сказал главный инженер Вега. — Три аппарата могли попасть в один тип атмосферного разряда.

— На разных высотах, траекториях и сторонах планеты? — спросила Белова.

— Я сказал: возможен. Не вероятен.

— Нас обнаружили? — спросил руководитель научной группы Лин.

Никто не ответил сразу.

Мы прилетели к миру, который считался необитаемым. Автоматические наблюдения, сделанные больше века назад, не показали промышленной активности. В спектрах не было устойчивых выбросов. На поверхности не нашли ночного освещения, орбитальных конструкций или работающих передатчиков.

Но старые данные не обещали, что планета пуста. Они лишь говорили, что мы ничего не заметили.

— До подтверждения считаем внешнее воздействие возможным, — сказал Хартман. — Орбиту не снижаем. Подготовить четвёртый зонд на тросовой системе.

Я посмотрел на модель.

— И начать проверку эвакуационных капсул.

На меня повернулись несколько человек.

— Мы ещё не вошли в опасную зону, — заметил Лин.

— Три зонда исчезли. Один изменил курс без команды. Опасная зона уже здесь.

Хартман задержал взгляд на моём лице и кивнул.

— Савин прав. Проверить капсулы, ручные приводы и аварийные запасы. Без общей тревоги.

Так начались три дня, в которые все делали вид, что готовятся к обычной посадке.

В жилых секциях разворачивали оборудование. Дети проходили последние медицинские осмотры. Агрономы спорили о составе почвы, хотя ни одного образца у нас не было. Строители проверяли каркасы первых куполов. Люди записывали сообщения для потомков и снимали планету через обзорные панели.

Мои подчинённые проверяли то, чем обычно никто не интересуется до катастрофы: замки капсул, пироболты, автономные маяки, герметичность аварийных контейнеров, ручные механизмы сброса. Из ста двадцати восьми капсул девять потребовали ремонта. В двух не открывались внешние крышки. В одной система жизнеобеспечения показывала зелёный статус при пустом резервуаре кислорода.

— Когда всё работает, мы никому не нужны, — сказал Руденко, лёжа по пояс в технической нише. — Когда не работает, спрашивают, почему мы раньше не заметили.

— Поэтому замечай раньше.

— Вы лишаете меня права на философию.

— Философия после проверки седьмого ряда.

Седьмой ряд заедал. Привод работал, но механизм ручного сброса шёл с таким усилием, что одному человеку его было не провернуть. Инженеры обещали заменить узел до выхода на орбиту.

Они не успели.

На четвёртый день корабль впервые дрогнул.

Не сильно. Чашка на столе сдвинулась на несколько миллиметров. Под ногами прошла низкая вибрация. Я был в тренировочном отсеке, где группа высадки училась двигаться под повышенной нагрузкой. Мы носили утяжелённые костюмы, и каждый шаг отдавался в позвоночнике.

Свет мигнул.

— Манёвр? — спросила Орлова.

Она отвечала за связь в моей группе и всегда задавала вопросы раньше, чем остальные успевали понять, что произошло.

— Не плановый, — сказал я.

На браслете загорелся вызов командного узла.

Хартман говорил быстро:

— Майор, переведите людей в готовность. Мы теряем орбитальную скорость.

— Двигатели?

— Исправны. Тяга есть. Эффекта недостаточно.

— Нас тянет к планете?

Пауза длилась меньше секунды.

— Да.

Общую тревогу ещё не объявили. Я велел группе снять тренировочные утяжелители, получить аварийное снаряжение и разойтись по секторам. В коридорах люди продолжали работать. Они видели красные значки на служебных панелях, но не знали, что корабль уже начал падать.

В командном узле воздух пах озоном. Навигаторы говорили одновременно, двигатели работали на предельной мощности, и от их вибрации зудели зубы. На главном экране планета стала заметно больше.

— Гравитационная модель не сходится, — сказал навигатор. — Источник воздействия смещается вместе с нами.

— Поле планеты не может смещаться вместе с кораблём, — ответил Вега.

— Передайте это полю.

Я подошёл к Хартману.

— Время до критической точки?

— Двадцать две минуты. Может быть меньше.

— Капсулы?

— Эвакуация пока не объявлена.

— Почему?

Он повернулся ко мне. Лицо у него было серым от усталости.

— Потому что после запуска капсул мы потеряем управление массой корабля и точно войдём в атмосферу. Пока остаётся шанс вытащить всех вместе.

Это был разумный ответ. Именно поэтому спорить с ним оказалось труднее.

— А если шанс закончится внезапно?

— Тогда вы сделаете свою работу.

Я посмотрел на планету. В облаках снова вспыхнули зелёные разряды. Они возникали не хаотично: несколько огней зажглись вдоль огромной дуги, которую видел третий зонд.

— Сколько нужно на полную эвакуацию?

— По протоколу двенадцать минут.

— По реальности — восемнадцать. Седьмой ряд не отремонтирован.

Хартман выругался тихо, почти беззвучно.

Корабль ударило второй раз.

На этот раз люди упали. Одна из консолей погасла. Где-то в глубине корпуса завыла аварийная сирена, но оборвалась на первой ноте. На схеме корабля вспыхнули три красных сектора.

В браслете раздался голос Беловой:

— Медицинский блок потерял питание. Криосекция три не отвечает.

Хартман закрыл глаза на мгновение.

Когда открыл, решение уже было принято.

— Общая эвакуация. Всем секторам. Запуск по готовности.

Сирена не завыла. Она ударила низким импульсом прямо в кости.

По кораблю побежал красный свет.

Я вызвал группу.

— Савин всем. Оставить всё, кроме аварийных комплектов. Гражданских — к ближайшим капсулам. Не ждать построения. Не пользоваться лифтами. Орлова, связь между секторами. Руденко, седьмой ряд. Я иду к вам.

— Принято, — ответила Орлова.

— Уже там, — сказал Руденко.

Коридор накренился. Люди вокруг замерли, а потом одновременно побежали.

В этот момент «Альтаир» перестал быть кораблём, который вёз нас к новой жизни.

Он стал огромной падающей ловушкой, внутри которой оставалось несколько тысяч человек.

Я побежал вместе с ними.

Глава 1 — Падение

Красный свет делал лица одинаковыми.

В коридоре не осталось учёных, военных, строителей и техников. Были только люди, которым приказали успеть до того, как металл вокруг них сложится внутрь. Кто-то бежал молча. Кто-то звал родственников. Кто-то тащил два аварийных контейнера и никак не мог решить, какой бросить.

Я двигался против потока.

Повышенная гравитация ещё не действовала в полную силу, но корабль уже терял нормальную ориентацию. Пол то уходил вниз, то вставал под углом. При каждом толчке людей бросало на стены. Пахло горячей изоляцией, потом и рвотой. Из потолочных швов сыпалась белая пыль.

— Не к центральным шахтам! — крикнул я. — Секторные капсулы ближе! Держитесь правой стороны!

Мужчина в сером рабочем комбинезоне стоял посреди прохода и смотрел на мигающую схему, не понимая, куда идти. Я схватил его за плечо.

— Какой жилой блок?

— Двенадцатый. Жена в детской секции.

— Детей ведут через медкоридор. Идите к капсулам Б-два. Там встретитесь.

Я не знал, встретится ли он. Сейчас людям требовалось направление, а не честный перечень способов умереть.

Браслет ожил треском.

— Майор, шестой сектор перекрыт, — сказала Орлова. На фоне её голоса били сирены. — Переборка не открывается. За ней около сорока человек.

— Обход через аграрный модуль.

— Там разгерметизация.

— Тогда техническая галерея под модулем. Люки двенадцать и четырнадцать.

— Она узкая.

— Зато с воздухом.

— Приняла.

Связь оборвалась. Я попытался вызвать Руденко.

— Седьмой ряд, ответьте.

— Мы вас слышим, — донёсся его голос. — Привод всё ещё изображает памятник инженерной мысли.

— Люди загружены?

— Девять капсул полностью. В десятой женщина с ребёнком, питание есть, сброса нет. Остальные подходят.

— Не запускай ряд, пока не освободишь десятую.

— Я и не собирался отправлять их в стену, товарищ майор.

Сверху раздался металлический треск. Я поднял голову и успел увидеть, как из потолка выходит длинный болт. Он ударился о пол, подпрыгнул и исчез под ногами бегущих людей.

Корабль дёрнуло в сторону.

Меня швырнуло плечом на переборку. Боль прошла от ключицы до пальцев. Рядом упала женщина. Аварийный кокон в её руках выскользнул и покатился по полу. Внутри за прозрачным пластиком закричал младенец.

Я поднял кокон, прижал к груди и помог женщине встать.

— Рука сломана? — спросил я.

Она попробовала пошевелить запястьем и побледнела.

— Да.

Я зафиксировал её предплечье ремнём от собственного подсумка.

— Капсулы за поворотом. Кокон не отпускайте.

— А вы?

— У меня плохая привычка идти туда, откуда остальные бегут.

Она хотела что-то сказать, но новый толчок погнал нас дальше. Я передал кокон ей в здоровую руку и дождался, пока двое техников подхватят её с обеих сторон.

До седьмого ряда оставалось меньше ста метров. На схеме путь выглядел чистым. В реальности половина коридора уже горела.

Из разорванного кабельного канала выбивалось голубое пламя. Система пожаротушения выпустила пену, но та тут же стекла по наклонному полу. За огнём двигались тени.

— Назад! — крикнул кто-то.

Люди начали разворачиваться. Я выдернул аварийный щит из ниши, накрыл им голову и вошёл в жар. Пластина быстро нагрелась. Воздух обжигал лёгкие даже через фильтр воротника.

За пылающим каналом оказались четверо подростков и пожилой мужчина. Они пытались тащить женщину с рассечённой ногой. Кровь оставляла на полу широкую дорожку.

— Щит над ней, — приказал я мужчине. — Остальные по одному. Не бегите. Смотрите под ноги.

— Там огонь!

— Я заметил.

Первого подростка я провёл за плечо. Второй поскользнулся в пене, и мне пришлось подхватить его за разгрузку. При третьем переходе защита на левом рукаве начала дымиться. Женщину перенесли последней. Она стискивала зубы, но не кричала. У самой границы огня лопнул ещё один кабель, и горячая дуга ударила по щиту. Металл вырвало из рук.

Мы вывалились в чистую часть коридора. Я хлопнул ладонью по горящему рукаву и содрал верхний слой ткани.

— Капсулы туда, — показал я. — Не останавливайтесь.

Пожилой мужчина посмотрел на меня так, будто хотел запомнить лицо.

Я отвернулся первым.

Седьмой ряд находился в отдельной шахте. Двери стояли открытыми. Внутри царил организованный хаос: люди укладывались в ложементы, фиксаторы защёлкивались, техники проверяли крышки. Капсулы висели вертикально вдоль стен, готовые уйти в пусковые каналы.

Руденко стоял у ручного привода десятой капсулы. Рядом двое бойцов тянули рычаг, но тот почти не двигался.

— Освободите площадку! — приказал я.

Внутри капсулы лежали женщина и мальчик лет десяти. Места были рассчитаны на одного взрослого или взрослого с ребёнком в дополнительном фиксаторе. Крышка закрылась, питание работало. На панели горела красная надпись: механический замок не отведён.

Я взялся за привод.

Металл был холодным и ребристым. Руденко встал рядом.

— На три, — сказал я. — Раз. Два. Три.

Мы надавили.

Рычаг не сдвинулся.

Корабль содрогнулся. Из шахты донёсся удар, похожий на выстрел тяжёлого орудия. Одна из уже запущенных капсул не вышла из направляющей. На схеме её канал погас.

Я не стал смотреть, сколько людей в ней было.

— Ещё раз.

Мы упёрлись ногами в пол. Мышцы спины свело. Ребристый металл впился в ладони. Рычаг пошёл на толщину пальца и снова остановился.

— Перекосило нижнюю тягу, — сказал Руденко.

— Доступ?

— Под платформой.

— Вскрывай.

Он лёг на пол и сунул мультитул в узкую щель. Я держал привод в натяжении. По ладоням потекла кровь. Штатный комплекс вывел перед глазами предупреждение о повреждении кожи, и я мысленно послал его вместе с инженерами, которые обещали заменить узел.

В капсуле мальчик смотрел на нас через крышку. Женщина обняла его одной рукой, второй прижимая ладонь к стеклу.

— Есть тяга, — сказал Руденко. — Погнута. Если срежу фиксатор, замок может уйти сразу.

— Срезай.

— Привод ударит.

— Я удержу.

— Майор...

— Работай.

Мультитул зажужжал. Запахло горячим металлом. Рычаг дрожал в руках, словно живой. Я перенёс вес вперёд, чувствуя, как подошвы скользят по крови.

Фиксатор лопнул.

Привод рванулся. Рукоять ударила меня в плечо, развернула и бросила на стену. В суставе что-то хрустнуло. Перед глазами вспыхнул белый свет.

Замок десятой капсулы открылся.

— Сброс! — крикнул Руденко.

Техник ударил по панели. Капсула сорвалась вниз и исчезла в шахте. Через секунду зелёным загорелся сигнал отделения.

Женщина и мальчик ушли.

Я проверил плечо. Рука двигалась, но при подъёме выше груди боль становилась острой. Вывиха не было. Пока хватит.

— Остальные запускай по готовности, — сказал я.

— Ваше место Б-четыре.

— Сначала люди.

— Это не обсуждение.

Он говорил спокойно, но смотрел на меня так, как смотрят подчинённые, когда готовы нарушить приказ ради командира. Я знал этот взгляд и не любил его.

— Орлова где?

— Последний сигнал из шестого сектора.

Я вызвал её.

Треск. Чужие крики. Потом голос:

— Мы в технической галерее. Двадцать семь человек. Выходим к капсулам В-один.

— Было сорок.

Пауза.

— Теперь двадцать семь.

Я зажал челюсть.

— Доведите их.

— А вы?

— Седьмой ряд почти ушёл.

— У вас четыре минуты до входа в атмосферу.

— Знаю.

— Артём...

Она редко называла меня по имени на службе.

Связь прервалась.

На центральной панели загорелась новая авария. Кормовая часть корабля начала разрушаться. Вибрация стала постоянной, глубокой, от неё немели зубы.

Мы запустили оставшиеся капсулы. Одна не ответила на команду, и техникам пришлось переводить её на ручное питание. В другой оказался пустой ложемент: человек ушёл искать сестру и не вернулся. Ждать его было нельзя. Руденко закрыл крышку и отправил пустую капсулу, потому что система не позволяла обойти последовательность пуска.

Когда последняя ушла, в шахте остались мы вдвоём и два техника.

— Б-четыре, — сказал Руденко. — Сейчас.

Техники побежали к своим местам. Я сделал шаг следом, но браслет ожил голосом Хартмана.

— Савин, центральный переход обрушился. В секторе Б-пять заблокированы люди.

— Сколько?

— Не знаю. Датчики мертвы.

— Путь?

— Через служебный коридор рядом с вами. Но времени нет.

Я посмотрел на дверь. До моей капсулы было меньше минуты. До Б-пять — примерно столько же в другую сторону.

Руденко услышал разговор.

— Не успеете вернуться.

— Возможно.

— Это не план.

— У тебя есть лучше?

— Есть. Сесть в капсулу и остаться живым.

За переборкой послышались удары.

Не корабль. Кто-то бил в дверь вручную.

Я открыл служебный коридор.

Там было темно. Аварийная подсветка тянулась по полу красными точками. Воздух уходил через повреждённую секцию, тянул дым и мелкий мусор. Я добрался до второй двери и увидел через маленькое окно людей. Их было шестеро. Среди них — техник с ожогами на лице и девочка в жёлтой куртке.

Механизм двери не работал.

— Отойдите! — крикнул я.

Я вставил мультитул в аварийный замок. Питания не было. Пришлось снимать панель и замыкать привод напрямую. Руки дрожали не от страха — от перегрузки и повреждённых ладоней. Провод выскользнул. Я поймал его, получил удар током и почувствовал запах собственной обожжённой кожи.

Дверь открылась на ладонь.

Люди навалились с другой стороны. Мы расширили щель.

— Куда? — спросил техник.

— Седьмой ряд пуст. Ближайшие капсулы Б-четыре и Б-шесть.

— Б-шесть разрушен.

— Тогда Б-четыре. Быстро.

Они пролезали по одному. Девочка оказалась последней. Когда я вытащил её, коридор снова качнуло. Потолочная балка рухнула между нами и остальными.

Я успел увидеть техника и ещё двух человек по другую сторону. Они отшатнулись.

— Обход! — крикнул я.

Техник посмотрел вверх, потом на меня. По его лицу я понял раньше, чем он ответил: обхода уже не было.

— Ведите ребёнка, майор.

Балка просела. Щель исчезла.

Девочка вцепилась в мою руку.

— Мама там.

Я не нашёл слов, которые могли бы исправить металл, время и падение многотонного корабля.

— Как тебя зовут?

— Лера.

— Лера, сейчас ты идёшь со мной. Не отпускай ремень.

Я дал ей свободный конец разгрузки и повёл назад.

Путь к Б-четыре занял меньше минуты и длился слишком долго. Пол накренился почти на сорок градусов. Нам приходилось цепляться за поручни. В одном месте коридор разошёлся трещиной, через которую было видно внутренности корабля: кабели, фермы, облако искр и чёрную пустоту за пробитой обшивкой.

У капсул толпились последние люди. Мест не хватало.

Руденко уже считал.

— В две капсулы можно добавить детей. Взрослых — нет.

Я передал Леру женщине в медицинском комбинезоне.

— Дополнительный фиксатор.

— Уже занят мальчиком.

— Они поместятся.

— Перегрузка...

— Поместятся.

Женщина не спорила. Она уложила девочку рядом с мальчиком, стянула их ремнями и закрыла крышку.

Остались трое взрослых и две капсулы.

Я посмотрел на Руденко.

— В мою сядет один.

— В вашу сядете вы.

— Сержант.

— Майор.

Один из оставшихся, пожилой инженер, поднял руки.

— У меня повреждён позвоночник. Я всё равно не выдержу запуск.

— Это определит медицина, — сказал я.

— Медицины здесь уже нет.

Он сел у стены. Второй мужчина попытался поднять его, но инженер оттолкнул руку.