Света Вахеметс Безмолвные зеркала

Пролог

Ночь была густой, как смола. Дождь моросил над крышами старого городка, стекал по гнилым ставням, превращая улицы в потоки грязи. Здесь, в этой глуши, куда недавно привёз её муж, Аделина Беркли чувствовала себя пленницей. Когда-то – дочь знатного рода, привыкшая к свету и музыке, к блеску парижских салонов. Теперь – жена в умирающем захолустье, где вместо музыки слышались кашель, скрип колёс и крики на кабацких улочках.

Муж её, Генри, ломал голову над долгами. Дела шли всё хуже. Дом ветшал, земли пустели. И каждый день Аделина чувствовала, что вместе с городом умирает и она.

В ту ночь она решилась.

Слухи ходили давние: в лесу, на окраине, жила старуха, ведунья. К ней шли те, у кого не оставалось иного выхода. Аделина шла одна, подол её платья тянулся по мокрой траве, сердце колотилось.

Хижина стояла кривой тенью меж деревьев. Внутри пахло дымом, сушёными корнями и железом. В углу горела свеча, и возле неё сидела старуха, сухая, как корень.

– Ты пришла просить, – сказала она без приветствия. Голос был шершавым, будто старое полотно.

Аделина замерла.

– Да, – выдохнула она. – Я… я не могу жить так. Мой муж… мой дом… всё рушится.

Старуха наклонила голову.

– Ты хочешь, чтобы город снова жил. Чтобы твой род был сильным. Чтобы дом твой стоял века. Так?

Аделина стиснула пальцы.

– Да. Любой ценой.

Старуха поднялась и вынесла из темноты зеркало. Маленькое, в серебряной оправе, с ручкой, потускневшей от времени.

– Смотри. – Она подала его Аделине.

Стекло не отражало её лица. В нём клубился свет, будто сама жизнь ждала, чтобы её коснулись.

– Оно даст тебе всё, что ты хочешь. Но помни: дар без цены – пустышка.

Аделина жадно прижала зеркало к груди.

– Я согласна.

Сначала всё изменилось, как в сказке. Долги покрылись словно сами собой, земли ожили, город оживился. Генри поднял голову, улыбка вернулась на его лицо.

Но через год зеркало заговорило. В ночи оно шептало:

– Долг пора платить.

Аделина дрожала. Она думала – золото, кровь зверя, что угодно. Но зеркало требовало иного.

– Жизнь за жизнь.

– Близкая кровь.

– Дитя.

И в одну из ночей Аделина принесла к зеркалу колыбель. Маленькая девочка, её дочь, спала, посапывая носиком. В руках Аделины дрожало то самое зеркало, в глубине которого пульсировала тьма.

Когда она коснулась стекла, ребёнок заплакал – жалобно, надрывно. А потом – стих.

Аделина кричала, царапала стекло, но было поздно. Отражение девочки исчезло, и дом наполнился тишиной, густой, как смерть.

Зеркала насытились. И с того дня проклятье вплелось в кровь Беркли.

Глава 1

Письмо о смерти матери застало Аарона лишь по возвращению из Европы. Молодой граф только вернулся, наладив важные связи для развития собственного дела, и поставок, что теперь будут обходиться в разы дешевле, нежели для конкурентов. Единственной эмоцией после прочтения, казалось бы, грустной вести, стало раздражение. Семья Беркли никогда не славилась добрыми и теплыми отношениями, скорее, никому не было дела друг до друга, родня встречалась лишь на похоронах. В юности, когда Аарона сослали подальше от фамильного особняка, в частный пансионат в Лондоне, совсем ещё юный мальчишка не мог понять, почему только он один остаётся в казённых стенах на рождественские каникулы. Немногочисленные приятели после возвращения в пансионат рассказывали о весёлом и пышном празднике, где за столом собиралась большая семья, и было принято дарить подарки. У Беркли такой традиции не было никогда. Аарон иногда ловил себя на мысли, что его родственники держатся друг от друга подальше по какой-то неочевидной, но крайне важной причине, которую он не знал, и от которой его всегда старались оберегать.

В любом случае, положения дел для графа это не меняло. Посещение похорон в ближайшие планы не входило, и он не мог покинуть столицу прямо сейчас, поэтому письмо было небрежно закинуто в дальний ящик стола, и на время забыто. Однако, неугомонный нотариус даже не планировал останавливаться, заваливая Аарона все новыми и новыми конвертами, требуя чтобы тот безотлагательно явился в родной город. Похороны уже давно прошли, и графу даже показалось, что строчка о полном отсутствии близких людей на погребении усопшей, была написана с особым укором.

«Уважаемый сэр Аарон Беркли! Я настоятельно прошу вас, в ближайшее время, посетить нас. Это неслыханно, что спустя такое продолжительное время все ещё не озвучена последняя воля вашей матушки!»

Граф уже не скрывал раздражения, и хотел было написать ответное письмо, чтобы его уже наконец-то ставили в покое, но сэр Бенджамин Харрис, единственный друг, и по совместительству партнёр Аарона в финансовых делах, переубедил его.

– Друг мой, – Харрис раскурил трубку, и сел за стол, пуская серый дым, – съезди ты уже наконец, а то несчастный руки до крови сотрёт, написав тебе столько писем.

– Оставь свои нравоучения кому-нибудь другому, – отмахнулся Аарон, раскрывая окна. Он искренне ненавидел запах табачного дыма, а Харрис как на зло, дымил будто паровоз.

– Старушка уже в земле, Аарон, с ней не придётся разговаривать, и видеть ненавистное семейство тоже. В поместье ведь никого не осталось? – Беркли отрицательно мотнул головой, от их рода остался лишь он один, – тогда тем более. Продай дом, и возвращайся.

– Этим может заняться кто-нибудь другой, – с раздражением бросил Аарон.

– А деньги? – Бенджамин выдохнул сизый дым прямо в лицо Аарону, – Как я помню, твоя матушка не бедствовала, и какие-то сбережения у неё явно остались. Или ты хочешь отдать дом вместе с весомым бонусом? – об этом Беркли подумать ещё не успел. В свои двадцать пять он уже добился немалых успехов развивая собственное производство, и в деньгах особо не нуждался. Однако, энная сумма лишней никогда не будет.

– Туда добираться четыре дня, – устало вздохнул Аарон глядя на закатное солнце, что дарило холодному Лондону последние крохи тепла. Впереди была зима, и граф понимал, что быстро вопрос с домом не решится, и если он не успеет вернутся в Лондон до сильных снегопадов, то в родном захолустье придётся остаться до самой весны. Но, тревожило его не только это. Какое-то внутреннее беспокойство червячком точило все сильнее и сильнее.

– И что? Туда-обратно, две недели, и ты в Лондоне, – графу ничего не оставалось, кроме как сдаться под напором приятеля, и экипаж был собран уже к следующему утру. Бессменный кучер, лениво курил, опираясь спиной об стенку экипажа, и ожидал хозяина. Мужчина такое дальней поездке был совершенно не рад, но увидев ещё более хмурого, чем он сам, Аарона, предусмотрительно промолчал.

– Прикажете оправляться, господин? – поинтересовался кучер, и Аарон нехотя кивнул.

Шардмур встретил его как забытый сон, как воспоминание, которое он надеялся никогда не возвращать. Когда карета медленно приближалась к городским воротам, в сердце Аарона разлилось странное чувство. Проклятие города, о котором Аарон слышал из детских историй, было едва заметным, но ощущалось в воздухе – тяжёлое, липкое, как старый плед, покрытый пылью и паутиной. В детстве ему часто рассказывали страшные истории о Шардмуре, но тогда это казалось лишь детскими сказками. Теперь же всё это выглядело слишком реальным.

Дорога до Шардмура заняла четыре дня, и каждый из этих дней словно был испытанием. Карета медленно катилась по размокшим дорогам, иногда погружаясь в глубокую грязь, так что колёса скрипели и лошади напрягались от усилий. Бесконечные холмы и леса, которые он проезжал, казались одинаковыми – тусклые, будто выцветшие, как старинные гравюры. Аарон большую часть пути сидел молча, глядя в окно на бесконечные деревья, которые медленно текли мимо, как тени прошлого.

Ночью карета останавливалась в небольших постоялых дворах, и эти остановки лишь усиливали его чувство оторванности от мира. Он ел невкусную, грубую еду, спал в постелях, которые скрипели под ним, и каждый вечер засыпал с мыслью, что на следующее утро ему снова предстоит вглядываться в ту же серую и однообразную дорогу. Иногда ему казалось, что время остановилось, и что этот путь не закончится никогда. Шардмур, с его гнетущей аурой, с каждым днём казался всё ближе и неизбежнее, как рок, от которого не уйти.

Карета въехала в черту города, и Аарон, вместо того чтобы направить её прямо к особняку, неожиданно для себя сказал кучеру:

– Остановись у кладбища.

Тот бросил на хозяина быстрый взгляд, но повиновался. Лошади нехотя свернули на узкую, поросшую бурьяном дорогу. Железные ворота кладбища скрипнули, будто приветствуя незваного гостя.

Аарон вышел. Сырой ветер пах землёй и тлением. Он быстро нашёл свежую насыпь, где простая каменная плита уже темнела от влаги. Никаких пышных украшений, лишь имя и годы жизни – как будто мать и после смерти сохранила своё молчание.

На могиле лежали цветы. Свежие, красные, слишком яркие для этого серого пейзажа.

Он нахмурился. Кто их положил? Вряд ли горожане: у матери было мало друзей, а соседей она не жаловала. Да и сам он не помнил, чтобы возле их семьи когда-либо задерживалось чье-то тепло. Значит, кто-то из слуг?

Мысль уколола неожиданной тоской.

Позади послышался тихий звук шагов. Двое прохожих, завидев его у ограды, ускорили шаг. Никто не остановился, никто не произнёс слова. Только короткий, почти незаметный взгляд – и спешное отведение глаз.

Аарон провёл ладонью по камню, словно прощаясь, и вернулся в карету.

– Через центр, – коротко бросил он кучеру. – Хочу взглянуть на город.

Аарон покинул Шардмур ещё ребёнком, и его воспоминания о доме были смутными и размытыми. Воспитание в Лондоне сделало его чужаком в этом месте, и теперь, когда он возвращался спустя столько лет, город казался не только чужим, но и враждебным. Как будто Шардмур знал, что его забыли, и не собирался это прощать.

Колёса загрохотали по булыжникам. Шардмур встречал его молчанием. Лавки закрыты, ставни на окнах наглухо заколочены, фонарь у перекрёстка погас и давно не зажигался. Редкие фигуры прохожих двигались торопливо, будто стремились как можно скорее покинуть улицу.

Аарон смотрел в окно и с каждым поворотом улиц ощущал, как в груди нарастает тяжесть. В памяти всплывали картинки из детства: ярмарка у фонтана, звонкий смех детей, шумные голоса торговцев. Теперь же у фонтана плескалась зелёная ряска, а вода стояла мёртвой и мутной.

Вдруг он заметил девочку лет шести. Она держала в руках красный цветок и, завидев его, шагнула ближе к карете. Её мать дёрнула за руку и, прижимая ребёнка к себе, поспешно увела прочь. Цветок упал в грязь, и лошадь едва не наступила на него копытом.

Аарон отвернулся.

Город будто выдохся, будто жил последние силы. И всё же – каждый встречный взгляд, каждая склонённая голова говорили о том, что его возвращение не прошло незамеченным.

Когда экипаж остановился у старого особняка, он уже знал: Шардмур ждал его. Хотел он того или нет.

Дом его матери – теперь его дом – возвышался как молчаливый свидетель всех утрат, которые пережили Беркли. Каждое окно было словно мёртвый глаз, пустой и угрюмый. Он вышел из кареты, ощущая, как ноги с трудом касаются земли. Тишина, обволакивающая город, лишь усиливала его беспокойство. Густой туман начал подниматься, окутывая всё вокруг, и с каждым вдохом Аарон ощущал, как воспоминания о прошлом, которые он так старательно пытался забыть, возвращаются.

Он нерешительно замер перед массивной дубовой дверью. Ключ, что долгие годы покоился на дне сумки сейчас неприятно холодил пальцы, ещё сильнее нагоняя тоску. Аарон простоял так с минуту, не решаясь вставить ключ в замок, будто за этой дверью был не пустой дом, а склад воспоминаний, что всеми силами рвались наружу. Наконец, с едва слышным щелчком, дверь поддалась впуская нового хозяина в его владения.

Внутри было холодно, как в склепе, и воздух отдавал затхлостью, словно дом не видел жизни уже много лет. Аарон сделал нерешительный шаг внутрь, и звук его шагов гулко разнёсся по пустым залам. Глаза привыкали к полумраку. В доме не было ничего, что он помнил, кроме вездесущих зеркал. Они, будто совершенно новые, блестели своими позолоченными рамами и натёртым стеклом. Молодой граф неуютно поёжился, ему показалось, что из зеркал за ним наблюдают, но наваждение развеялось, когда он услышал тихие, шуршащие шаги, и вскоре перед ним появился дворецкий. Пожилой мужчина, сгорбленный временем, но все ещё облаченный в строгий тёмный костюм. Его лицо было неизменно холодным, безэмоциональным, словно он не испытывал радости от возвращения своего господина.

– Граф Беркли, – произнёс он ровно, склоняя голову.

Аарон остановился на пороге, оглядел холл. Всё казалось незнакомым, будто он вошёл не в дом, а в декорацию чужого сна.

– Не думал, что вы ещё здесь.

– Мне было велено оставаться, – спокойно ответил Бернард. – Дом ожидал распоряжений.

Аарон медленно прошёлся взглядом по стенам, потолку, лестнице. Всё хранило следы прошлого, но не его.

– Здесь ничего не изменилось. Даже воздух застоялся.

– Как и велела госпожа, мы ничего не трогали.

Он кивнул, будто отрезая разговор.

– Комната готова? – Аарон надеялся, что письмо успело дойти, и слуги знали о его возвращении, заранее подготовившись.

– Как и весь дом, сэр.

– Уберите пыль. И разожгите камин. Здесь холодно, как в склепе.

Бернард склонил голову в знак согласия, не сказав ни слова. Аарон поднялся по лестнице, чувствуя, как за его спиной сгущается старая, несказанная тишина.

Графу потребовалось время чтобы вспомнить планировку дома, и когда он наконец нашёл хозяйскую спальню, долго не решался войти. В детстве ему никогда не позволялось посещать эту часть дома, и казалось что если он сейчас нарушит запрет, его постигнет неминуемое наказание. Только вот, наказывать уже было некому.

Аарон толкнул дверь, ожидав увидеть в спальне такое же запустение, как и в остальном доме, но к его удивлению комната была полностью убрана. Он прошёлся, разглядывая интерьер, который не видел очень много лет. Мебели в просторной комнате, на удивление, было немного. Большая кровать, накрытая плотным, бархатным покрывалом, массивный шкаф и снова зеркало. Граф с недоверием взглянул на него. Старое зеркало обрамляла изящная рама с резьбой, которая когда-то сверкала золотом, но теперь она лишь слегка мерцала под неярким светом лампы. Отражающая поверхность стала мутной, и он с трудом мог разглядеть своё отражение. Аарон был искренне удивлён, что его мать, крайне требовательная к поддержанию статуса, могла оставить подобное, да ещё и в хозяйской спальне, но слишком устал, чтобы об этом размышлять.

Аарон с усталым вздохом опустился на край кровати, не заботясь о том, чтобы снять одежду – лишь сбросил туфли и провёл рукой по лицу. Тело ныло от усталости, мысли путались. Всё здесь было чужим, как будто он оказался в музее собственного прошлого: комната – вычищенная, но безжизненная, запах старого дерева и затхлого воздуха – удушливый, как в склепе.

Он откинулся назад, позволяя себе короткую передышку. Сон подкрался быстро – вязкий, тяжёлый, как густой туман. Стук. Едва уловимый – словно кто-то постучал по стеклу. Аарон резко открыл глаза. Он замер, прислушиваясь. Было тихо.Может, послышалось?

Он поднялся и подошёл к окну. Двор утопал в сумерках, в зарослях шевелились лишь тени. Пусто. Стук повторился. На этот раз – с другой стороны комнаты.

Аарон замер, его сердце пропустило удар, когда осознание медленно проникло в разум.

Звук доносился не снаружи. Он шёл из зеркала.

Страх сковал его по рукам и ногам, он не мог даже пошевелится, лишь как статуя замер в ожидании. Минуту тянулись, но стук больше не повторялся, и он медленно двинулся в сторону туалетного столика.

Руки предательски подрагивали, когда он ладонью коснулся стеклянной поверхности, чтобы удостоверится в том, что она цела и невредима, и в какой-то момент ему показалось, что зеркальная гладь подрагивает под его пальцами. Пытаясь отогнать наваждение он потряс головой, и собирался было отдёрнуть руку, но в тот же момент, из зеркала показалась костлявая рука, с кусками полуистлевшей одежды, и крепко схватила его за запястье. Аарон поднял испуганный взгляд, и увидел силуэт по ту сторону зеркала. Ему хотелось закричать, но в горле встал ком, а грудь будто сдавило металлическим обручем.

– Новый хозяин… Должен принять… – раздался тихий шёпот с той стороны, Аарону пришлось напрягать слух, чтобы разобрать слова, – Помни о договоре!

Парень подскочил на кровати в холодном поту. Как он не старался, отдышаться не получалось, и в какой-то момент Аарон подумал что и вовсе задохнётся, но паника медленно начала отступать и он провалился в тревожный сон.

Глава 2

Утреннее пробуждение для Аарона выдалось тяжёлым. Голова нещадно раскалывалась, а комната выглядела, будто ночью тут прошелся ураган. Вещи из шкафа были вывернуты на пол, а на зеркало была накинута плотная ткань. Молодой слуга, вошедший, чтобы разбудить графа, настороженно оглядывал разрушения, явно предвкушая новые слухи для пересудов на кухне, мол новый хзяин не в ладах с головой. Аарон криво усмехнулся: его семье и так приписывали.

– Хочу чтобы это, – он указал на столик с зеркалом, – убрали.

– Переставить в другую комнату, господин? – учтиво поинтересовался парень. Аарон перевел взгляд на зеркало. Ткань, прикрывающая зеркальную поверхность немного сползла, и солнце, что проникало в комнату через щель в шторах, с удовольствием пускало блики по комнате. Но, для графа, оно не выглядело безопасно даже в свете дня. Воспоминания о страшной, гниющей руке, что больно впилась ногтями в его запястье, было ещё слишком свежо.

– Убрать из дома, чтоб я больше никогда этого зеркала не видел, – несмотря на страх голос сквозил холодом, и слуга, быстро закивав, поспешил покинуть хозяйскую спальню. Аарон в этом желании с ним был солидарен, и накинув рубашку, спустился вниз. Там уже вовсю шла уборка, горничные сновали туда-сюда, перетаскивая за собой ведра с водой и всевозможную ветошь для пыли. Завидев нового хозяина они бросали все дела, и покорно склоняли головы, боясь встретиться с графом взглядами.

Семья Беркли проклята, это знали все. Страшные истории о том, как они приносят в жертву своих же родственников, ходили в Шардмуре всегда и жутко пугали Аарона, когда он был маленьким. Парень никогда не задумывался, в чем причина таких домыслов, лишь иногда замечал, как перешёптываются люди и как косо смотрят гости, которых его мать с отцом часто приглашали на вечерние балы.

Лишь однажды на одном из приёмов он играл с детьми гостей, и, как это часто бывает, мальчики не поделили игрушку. Тогда-то, в порыве эмоций, мальчик высказал Аарону, что знает, кто живет у них в зеркалах. Молодой граф тогда не на шутку испугался, но мать смогла его убедить, что это все просто детская фантазия и домыслы, а зеркала – это лишь стекло с серебряной плёнкой. Но сегодня Аарон уже не сомневался: зеркала в этом доме не простые, там явно обитает зло.

– Доброе утро, господин, – дворецкий как обычно появился тихо и неожиданно, – я подготовил документы, как вы и просили. Они в кабинете вашего отца, вы подниметесь туда, или принести сюда?

– Пусть остаются в кабинете, – отмахнулся Аарон. Ему почему-то вспомнились слова отца, что вся работа и дела должны оставаться за дверями кабинета. Этому принципу молодой граф следовал и в своей жизни.

Воспоминаний об отце у него было ещё меньше, чем о матери. Рафаэль Беркли был блёклой фигурой в жизни Аарона, память о нем сохранилась лишь отрывочными фрагментами. Которые, на удивление, были радостными.

– Как прикажите, – учтиво ответил дворецкий, – Пока вы отдыхали к вам заходил сэр Уильям Спаркс, – на непонимающий взгляд Аарона Бернард уточнил, – он был другом вашего отца.

– По какому вопросу? – наливая себе чай уточнил граф. Ему мало хотелось общаться с незнакомыми людьми, даже несмотря на то, что они когда-то знали его родителей.

– Господин Спаркс устраивает приём сегодня вечером, и он бы хотел чтобы вы на нем присутствовали, – дворецкий положил перед хозяином небольшую карточку, где аккуратным почерком было выведено его имя, – сэр Спаркс только сегодня узнал о вашем визите, и хотел пригласить вас лично. Вы давно не были в городе, и, вероятнее всего, никого не помните. Этот бал может стать отличной возможностью завести пару полезных знакомств.

Аарон на минуту задумался. Он всматривался в приглашение, будто там мог найти ответ на свои колебания. Ему не хотелось снова вливаться в окружение, которое, казалось, осталось в прошлом. Но, вспомнились слова отца, что тот часто повторял мальчику, когда он отказывался спускаться к гостям на праздниках: «Аарон, мы слишком многим пожертвовали, чтобы быть теми, кто мы есть сейчас. И твоя обязанность, как наследника, поддерживать наш статус и уважение к семье».

– Мой отец действительно был близок с сэром Спарксом? – спросил он, стараясь не выдать скепсиса.

– Да, сэр. Они много лет поддерживали дружеские отношения. Думаю, для сэра Спаркса важно лично поприветствовать наследника друга, – пояснил дворецкий с мягкой уверенностью. – Возможно, ваше присутствие также станет знаком уважения к памяти графа Рафаэля, – Аарон тяжело выдохнул, глядя на чашку в руках. Разум тянул его прочь от этого бала, но что-то в этом доводе не давало ему отвергнуть приглашение.

– Отправь кого-нибудь, пускай сообщат, что я буду присутствовать, – Бернард учтиво кивнул и бесшумно удалился. Аарон отодвинул кружку, без аппетита взглянул на завтрак, что поставили перед ним, и вышел из-за стола.

***

Ключи от отцовского кабинета были на привычном месте, Аарон даже невольно улыбнулся. Эти часы, в которых отец всегда хранил ключи, никогда не вписывались в интерьер коридора. Но Рафаэль был уверен, что это самое незаметное место во всем доме. Аарон осторожно провернул ключ, и дверь с тихим щелчком отворилась.

Кабинет отца Аарону всегда казался комнатой, в которой время застыло. Обширное пространство было наполнено полутемными тонами старого дерева и тяжёлого бархата. На высоких стенах висели полки, загроможденные книгами, а рядом с ними покоились диковинные старинные артефакты, покрытые лёгким налетом пыли. Лишь у окна, чуть отодвинув шторы, можно было разглядеть пейзажи Шардмура. Но самую странную и непонятную часть кабинета составляли зеркала. Их было несколько, расположенных так, что они не могли отразить ни одного солнечного луча, не допуская в это место даже намёка на тепло. Два зеркала разных размеров, одно стояло на массивном столе, чуть заслонённое кипой бумаг, и ещё одно – небольшое и потемневшее от времени – спряталось в углу, почти сливаясь с тенью. При взгляде на них становилось не по себе, будто холодные взгляды из-за стекла незримо следили за каждым движением в комнате.

За дубовым столом, всегда аккуратно сложенные, лежали документы, письма, перо и чернильница, как будто отец только что покинул кабинет и собирался вернуться. Но в этих вещах, казалось, застыла сила, сдержанная и тяжёлая. Здесь был каждый штрих, каждый знак того, что когда-то Рафаэль Беркли был здесь полноправным хозяином, и эта комната была его территорией – и даже после его смерти она осталась ему верна.

Аарон всегда чувствовал в кабинете гнетущее ощущение чего-то недосказанного. Будто сами стены, молча наблюдающие зеркала и массивный стол, хранили его прошлое и напоминали, что быть хозяином этой комнаты означало быть не просто наследником, но и… что-то большее.

Он в нерешительности замер возле стола, не решаясь за него сесть, будто бы собирался присвоить то, что ему не принадлежит. Лишь когда он увидел на столе конверт со своим именем, что было выведено аккуратным женским почерком, его сердце неожиданно дрогнуло. Письмо, очередное письмо от матери, выбило весь кислород из лёгких.