Вадим Беликов Извергъ

Мы вошли. Улицы пустые. Снег лежал нетронутый — ни следа, ни колеи. Дома жались друг к другу, но оконца тёмные. Где-то лаяла собака. Где-то скрипела ставня. Людей не видно.

Ирина шла рядом, куталась в тулуп. Глеб молчал в мешке.

В центре, на площади, стоял кабак. Вернее, что от него осталось. Крыша провалена внутрь, стропила торчали, как рёбра. Одна стена выгорела до черноты, другая завалилась набок. Вывеска валялась в снегу — «Корчма братьев Ждановых». Буквы вырезаны криво, по-домашнему. Дверь сорвана с петель. Внутри — ветер, зола и битая глиняная посуда. У порога лежал мёртвый пёс, присыпанный снегом. Дворовый. Рядом — детский лапоть.

Мужик вышел из корчмы, собирал обломки.

— Что было здесь? — я подошёл ближе.

Синяк на пол-лица. Одет в рваный тулуп, подпоясанный верёвкой. На ногах — опорки, солома торчит. Борода клочьями, в седине. Пальцы красные, обмороженные.

— Господин Кучак. Со свитой. Отдыхали.

— Давно?

— Позавчера.

— Хорошо у вас отдыхают. Корчму развалили, — подошла к нему Ирина.

— Девок насиловали, увели нескольких. Мужиков убили. Мальчика загрызли.

Корчмарь бросил доски на землю.

— Откуда знаешь? — прошептал он. — Я тебя тут не видел.

— Повитуха я.

— Правда? — подошёл я к нему.

— А кто ж их остановит? Наместник у князя Алексея в Суздале, ему дела нет. Поп наш в подклети отсиделся, еле живой. А мужики… у мужиков топоры, да духу нет. Кто пытался влезть…

— Где они? — осмотрел вокруг.

В окнах — лица. Бледные, застывшие. Баба прижимала к себе ребёнка, закрывала ему рот ладонью. Старик у ворот стоял, не шевелился. Двое мужиков у колодца опустили глаза. Никто не вышел. Никто не окликнул. Глядели — и молчали. Как звери из нор.

— Где они?!

— Не ори ты! — баба старая с вёдрами шла. — Опять придут, ещё кого-нибудь за собой утащат.

Взял корчмаря за ворот и вдавил в стену. Тот скривился.

— Ты видел их, как кутили, о чём говорили, куда собирались… говори, не то убью…

Ирина потянула меня за плащ. Обернулся, в глаза не смотрела. Тянула сильнее. Дыхание отяжелело. Бросил старика на пол.

Корчмарь поднялся с земли. Отряхнул снег с тулупа. Дышал тяжело, но глаз не отводил.

— Они у Онуфрия, — сказал он тихо. — Что на горке. Боярин наш. Он им погреб открыл, меды выкатил, баранов зарезал. Свита Кучака у него третий день. Пьют, жрут. Девок туда же сволокли.

— Живых? — спросил я.

— Кого живых, кого… — корчмарь осёкся. — Ты уж сам гляди.

Я посмотрел на горку. Дом Онуфрия стоял выше прочих — сруб крепкий, в два жилья, крытый тёсом. Ворота закрыты. Из трубы валил дым. У ворот — двое в малахаях. Не шакалы — люди. Стража.

— Сколько их там?

— Кучак, шакалы его, нукеров пяток. И Онуфрий с челядью. Только челядь теперь им служит. Со страху.

Ирина взяла меня за рукав.

— Если девки там — они их с собой не увезут. Кучак наиграется и бросит. Или скормит.

Я сжал шестопёр.

— Значит, я за ними.

«Онуфрия убей. Глаза оставь. Вороны склюют. Сожги его берлогу с семьёй. Выкоси род его под корень».

Я пошёл быстро. Снег хрустел под сапогами, дыхание вырывалось паром. Дом Онуфрия вырос вдали — сруб в два жилья, крытый тёсом, ворота закрыты. Из трубы валил жирный дым. Пахло жареным мясом.

— Ирина, — бросил я через плечо. — Прячься.

Она отстала. Я слышал, как затихли её шаги. Осталась где-то за плетнём, с мешком в руках. Глеб молчал.

Сжал шестопёр. Пальцы сами стиснули рукоять — до хруста в костяшках. В груди набухало горячее, поднималось к горлу. Дыхание стало глубже, реже. Пульс ударил в виски — раз, другой, третий. Глаза сузились. Снег под ногами стал ярче, звуки — дальше. Будто кто-то прикрыл дверь между мной и тем, что снаружи. И оставил только одно.

Подошёл к крыльцу. Двор перед домом был широкий, утоптанный. Снег размесили в грязь. В углу двора, у коновязи, лежали они.

Шакалы. Стая. Штук шесть. Спали в кучу — серые, костлявые тела, сплетённые лапами и хвостами. Пар поднимался от их дыхания. Шкуры висели на рёбрах — такие же, как у того, в лесу. У одного не было уха. У другого — половины морды, и видна была кость. У третьего лапы вывернуты в суставах — спал на спине, задрав их к небу, как дохлый паук. Дышали хрипло. Во сне дёргались, скулили, щёлкали зубами. От кучи несло псиной, падалью, гнилой слюной.

— Кучак!!!

Шакалы встали на дыбы. Сбились друг к другу.

— Кучак!!!

Твари зарычали.

Дверь дома распахнулась с треском. Выбежал мужик пожилой. Онуфрий. Борода седая, клином. На плечах — шуба соболья, накинута впопыхах, рукав вывернут. Под шубой — рубаха шёлковая, в пятнах вина и жира. На шее — крест золотой, тяжёлый. Пальцы унизаны перстнями — на каждом камне кровь не отмыта. Лицо красное, потное. Глаза выпучены.

— Ты кто таков?! — заорал он. — Ты знаешь, чей это дом?!

Подбежал ближе. Осмотрел. Из дома — женские крики, смех.

— Ратник, иди отсюда по добру, — лицо испуганное. Голос дрожит, но тон сменил. — Ради Бо…

Шестопёр впился в его лицо. Кровь брызнула на землю. Упал глухо возле ног.

Звери завыли. Встали на дыбы, но с места не двинулись. Половицы в доме затрещали. Тело здоровое наклонилось, чтобы вылезти из створа. Встал на крыльце, пояс застегнул.

Кучак.

Ростом на голову выше меня. Плечи — как дубовая плаха. Шея толстая, жилистая, бугрилась мышцами под кожей. Одет в халат степной, шёлковый, расшитый серебром, накинут на голое тело. На поясе — сабля, рукоять в камнях. Сапоги мягкие, без каблука, ступал бесшумно.

Лицо — не человечье и не звериное. Пограничное. Челюсть вытянута вперёд, как у пса, но губы человеческие, толстые, в трещинах. Нос приплюснут, ноздри раздувались, втягивали воздух — он чуял меня. Глаза маленькие, жёлтые, с чёрными точками зрачков. Над глазами — надбровные дуги, тяжёлые, как костяной козырёк. Скулы широкие, обтянутые серой кожей. Уши заострены кверху, поросли короткой шерстью.

Он улыбнулся. Зубы — крупные, жёлтые, но ровные. Не клыки — человеческие. Только многовато их, будто в два ряда.

— Урус, — прорычал он. Голос низкий, гортанный, с присвистом. — Ты знаешь кого позвал?

— Дочери Глеба Суздальского, где?

— Ты что, за него мстить пришёл? Один? — рассмеялся бугай. Сзади показались трое нукеров.

— Отвечай, червь.

Кучак нахмурил брови, улыбнулся.

— Позабавился и шакалам скормил. Наверное, ещё в брюхе, у каждого по части.

«Господи, Боже мой! На Тебя уповаю, да не постыжусь вовек! Да не восторжествуют враги мои надо мною! Порази их в ярости Твоей, сокруши кости их, ибо беззакония их умножились! Восстань, Господи, в гневе Твоём! Подвигнись против неистовства врагов моих! Изыди, как огонь поедающий, как буря, сокрушающая дубравы! Да будут они, как прах пред лицом ветра! И Ангел Господень да гонит их! Да будет путь их тёмен и скользок!..»

Псы окружали меня со всех сторон. Брызгали слюной. Сжал челюсть. В глазах темнело.

— Ибо они роют яму — и упадут в неё! Злоба их обратится на главу их, и жестокость их падёт на темя их! Я же возвеселюсь о Господе, возрадуюсь о спасении Его! Восстань, Господи! Порази! Избавь душу мою от нечестивого, мечом Твоим от врагов Твоих! Десница Твоя найдёт всех ненавидящих Тебя! Сделаешь их, как печь огненную, во гневе Твоём! Господь проглотит их в ярости Своей, и огонь пожрёт их!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.