Вадим Мартовский Люменто. Предел

— Кто трогает, пока я не посмотрю, — продолжил он, — будет жрать через трубку. Если доживёт.

Он взял первый пакет, разорвал, понюхал, лениво бросил одному из своих. Второй пакет швырнул на пол перед ближайшим худым, который до этого пытался пролезть вперёд.

— Лижи, — сказал Гладкий. — Хотел первый — будь первый.

Худой опустился на колени и потянулся языком к полу. В этот момент у ящиков окончательно стало понятно, кто здесь главный.

До воды слухи долетели быстро.

Кран услышал имя не от своих — слух принёс пацан, тот самый, которому Кран однажды уступил глоток, когда тот еле стоял на ногах. Пацан умел размазываться по углам так, что его считали частью стены.

— Там этот… Гладкий, — выдохнул он, когда очередь разошлась и труба захрипела вхолостую. — У жратвы. Людей ломает как пустые коробки.

Кран сел на нижнюю шконку, вытянул ноги.

— Ломает — это как? — спокойно спросил он.

— Не просто бьёт. Показывает. Чтобы остальные видели. Одному горло перекрыл, второй лежал — не шевелился. Ему нравится, когда на него смотрят.

— Еда вся у него? — спросил Кран.

— Почти. Он со своими стал первым под ящики, а кто встрял — тех… Ну, ты понял. Теперь те, кто поживее, к нему за крошками бегают.

Кран поднялся, подошёл к трубе. В Пределе свойство у вещей было простое: если ты не держишь их каждый день, они перестают быть твоими.

— Слушай сюда, — бросил он пацану. — Вода — наша. Если кто-то придёт от Гладкого и начнёт курлыкать, что ему «без очереди надо» — ведёшь его ко мне. Сам не геройствуешь.

— И ещё. — Кран наклонился ближе. — Не носи мне страшилки. Мне цифры нужны. Сколько их там, во сколько сброс, кто с ним стоит. Страшно тебе или нет — мне по барабану.

*

Наверху на панели цифр было куда больше, чем слов.

Мастер сидел перед двумя экранами: на одном — схема Предела с мигающими точками событий, на другом — таблица с логами: время, сектор, тип происшествия. «Конфликт за ресурс», «телесное повреждение», «вмешательство группы».

— Смотри, — аналитик поводил пальцем по диаграмме. — У тебя вот здесь пик. Третий день подряд. Сектор сброса питания.

Красные столбики взлетали вверх именно в тот час, когда Гладкий внизу разворачивал свой цирк. У воды тоже были отметки, но они выглядели иначе: короткие, плотные всплески, после которых шла длинная ровная линия.

— Здесь у тебя локализация риска, — продолжал аналитик. — Один узел, одно лицо влияния. Много шума, но общая динамика — в допуске. А у воды интереснее: конфликтов меньше, зато плотность скопления людей выше.

— Потому что там порядок, — сказал Мастер, скорее себе.

— Как скажешь. Люменто пока видит только распределение боли. Ей всё равно, от чего людям плохо — от хаоса или от дисциплины.

Мастер задумчиво смотрел на схему. Точки событий собирались в два небольших облака: одно краснее — у сектора сброса еды, другое более тусклое — у воды. Как будто кто-то внизу уже за него нарисовал два узла, по которым распределяется жизнь.

— Что от меня хотят? — спросил Мастер.

— То же, что всегда. Можно сдвинуть время сброса, развести потоки. Люменто предлагает разнести воду и еду по времени — минимизация суммарной боли через равномерное распределение нагрузки.

Слово «боль» прозвучало так же буднично, как «нагрузка на сеть».

*

Внизу, под куполом, Предел живёт на остатках — одни трассы для отходов и людей.

У воды кто-то уже пытался шутить:

— Слышали, там новый шеф по хавке, Гладкий.

— Пусть придёт, — ответил один из людей Крана. — У нас тут чужая жажда не котируется.

Кран слушал молча. В любом замкнутом месте долго не живёт один центр. Если кто-то забрал себе еду, рано или поздно он захочет проверить, чья здесь вода.

Глава 5.

Индекс счастья рос так, будто ему пообещали когда-нибудь добраться до сотни.

Сначала цифра 10% висела в презентациях как дальний ориентир, потом тихо перешагнула её и пошла дальше. Горожане привыкли смотреть на столбик утром так же, как раньше на прогноз погоды.

Предел на этих панелях усох до значка.

Серое кольцо на краю схемы, тонкая зелёная полоска внизу и короткая подпись: «Фоновая боль: в норме». Почти никто в подробности уже не заходил.

— Внешних резонансных событий нет, — ровным голосом говорил аналитик. — Предел не создаёт информационных всплесков. Внутренние конфликты — в пределах модельного коридора. Индекс по городу продолжает расти.

На большом экране красная линия первых месяцев уходила влево, в серую зону «истории». Под аккуратным текстом светилось: «Эффективность локализации риска: 9х%».

Мастер сидел чуть в стороне от стола, ближе к рабочим экранам, чем к чиновникам.

Для него Предел по-прежнему был не значком, а схемой. Маршруты к Глотке стали толще — как на карте, которую слишком часто обводят поверх старых линий.

— Модель фиксирует выход Предела на устойчивый режим, — продолжал аналитик. — Пиковые нагрузки снижаются. Для дальнейшего роста индекса рационально минимизировать ручное вмешательство оператора.

На следующем слайде таблица делилась на три колонки: «Стартовый режим», «переходный», «автономный контур». В третьей большинство строк состояло из одного короткого слова — «авто».

— Предлагается перевести Предел в фазу коррекционного перехода к режиму автономного контурного управления, — сказал кто-то из чиновников. — Без потери прозрачности по ключевым показателям.

Слово «прозрачность» в контексте того, что скрывал купол, прозвучало почти как шутка. Но никто не улыбнулся. Все смотрели на столбик индекса.

Мастер перевёл взгляд на строку внизу таблицы: «Критические решения: массовые переводы, смена конфигурации сектора, полная блокировка участка». Раньше рядом стояла приписка «требуется утверждение оператора». Теперь напротив тех же пунктов значилось: «по результатам анализа модели».

— Вы хотите убрать последнюю ручную отсечку? — спросил он, не повышая голоса.

— Это не отсечка, — мягко возразил начальник аналитической группы. — Это окно для субъективной ошибки. Сейчас модель стабильнее, чем любой из нас по отдельности.

Сравнение было неприятно точным. В энергосистеме старые байпасы убирали, когда автоматика годами отрабатывала без сбоев — на них могли случайно нажать. Но там он видел, что именно происходит с током: перегрев, провал, всплеск. Здесь вместо проводов были люди, а вместо тепловой картинки — одна надпись «фоновая боль: в норме».

— При расхождении ваших ощущений и расчётов мы всё равно ориентировались на расчёты, — добавил чиновник. — Мы просто перестаём делать вид, что интуиция оператора — отдельный уровень экспертизы.

В регламенте это было сформулировано аккуратнее: «В целях минимизации суммарной боли приоритет решений модели над субъективными оценками операторов подтверждается». Между строк сквозили фразы о «динамическом управлении контингентом» и «автоматическом реагировании на локальные пики боли».

Щелчок происходил не в ручке, а где-то глубже, на уровне того, что раньше называлось «зоной ответственности».

Мастер взял ручку.

*

Под куполом Предела в это время никто не думал ни о каких режимах.

Труба в секторе Крана хрипела и плевалась по расписанию, которое уже вросло в мышцы. Здесь по-прежнему ругались, толкались, иногда били — но редко до крови.

— По двое, — напомнил Кран, когда первая рыжая струя ударила в железо. — Иначе снова кого-нибудь придётся учить арифметике.

Сектор еды жил по своему календарю. Ящики больше не падали в толпу, как мины. Их встречали люди Гладкого, аккуратно расставляли, вскрывали, сортировали. Снаружи это стало похоже на какой-то порядок. Внутри порядка ничего не изменилось: еда по-прежнему была способом показать, кто здесь решает, кому сегодня достаточно посмотреть на кашу, а кому придётся есть с пола.