Us Usus Медалистка

Он провёл её по узкому коридору, стены которого были полностью увешаны фотографиями в чёрных рамках — от пола до потолка, без единого свободного места. Лика шла медленно, рассматривая снимки, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется, перестраивается, открывается. На фотографиях были люди до и после татуировок. Мужчины и женщины, молодые и старые, с разными лицами, разными телами, разными историями. Но было в них что-то общее — в их глазах после преображения. Взгляд, который Лика не могла описать словами, но который чувствовала всем своим существом. Уверенность? Свобода? Освобождение? Или просто осознание того, что они наконец-то сделали что-то для себя, а не для других, не по принуждению, не из страха? Она видела, как менялись лица, как распрямлялись плечи, как менялась сама энергетика людей. Они становились другими — более цельными, более настоящими, более живыми.

Она видела эскизы и готовые работы — портреты и абстракции, цветы и геометрию, реалистичных животных и фантастических существ, сложные композиции и минималистичные линии. Каждая татуировка была маленьким миром, историей, застывшей на коже, рассказом о человеке, который её носил. И Лика вдруг поняла, что эти люди не просто украшали свои тела. Они рассказывали о себе то, что не могли сказать словами, что боялись произнести вслух. Они превращали свою кожу в книгу, и каждая страница этой книги была написана навсегда. Это было больше, чем искусство. Это была жизнь. Настоящая, честная, без компромиссов.

Администратор привёл её в просторный зал, который был, вероятно, главным рабочим помещением салона. В центре стояло огромное кожаное кресло, похожее на стоматологическое, но более широкое и удобное, с мягкими подлокотниками и анатомическим подголовником. Рядом — столик на колёсиках, заставленный баночками с разноцветной краской, стерильными иглами в индивидуальных упаковках, салфетками, ватными дисками, бахилами и прочими принадлежностями. В углу — большое зеркало в полный рост в чёрной деревянной раме, в котором отражалась вся комната. И у этого зеркала стояла она.

Кира.

Лика увидела её и на мгновение замерла, как будто наткнулась на невидимую стену. Кира была статной, уверенной в себе, как статуя, вырезанная из слоновой кости, как царица, стоящая на пьедестале. Ей было около сорока лет, но выглядела она максимум на тридцать — гладкая, сияющая кожа без единой морщины, точёные скулы, яркие, почти цыганские глаза, в которых горел холодный, цепкий, изучающий огонь. Её руки были покрыты плотным татуировочным орнаментом — сложным, переплетающимся узором, который поднимался от запястий до самых плеч и дальше, скрываясь под воротом чёрной майки, облегающей её стройную фигуру. Волосы, собранные в тугой пучок на затылке, открывали высокий лоб и тонкую шею, на которой тоже была татуировка — изящная, почти невесомая, как паутинка, как кружево. Она была как произведение искусства, которое само создаёт произведения искусства, как живой шедевр, который вдохновляет других на создание собственных шедевров.

В правой руке Кира держала тату-машинку, которая на секунду замерла, когда Лика вошла. Свет от лампы падал на её лицо, создавая резкие, драматические тени, и от этого она казалась ещё более величественной, почти недосягаемой, как богиня, сошедшая с небес. Она посмотрела на Лику, и в этом взгляде было что-то, что заставило Лику почувствовать себя одновременно и ничтожной, и важной — как холст перед художником, как глина перед скульптором.

Кира медленно оглядела Лику с ног до головы, словно оценивая чистый, еще не тронутый холст, словно сканируя её взглядом. Её взгляд прошёлся по ней не спеша, оценивающе, как взгляд хирурга перед сложной операцией или скульптора, разглядывающего белый, ещё не тронутый мрамор, ища в нём скрытые формы. Под этим взглядом её «правильность», её «идеальность», её «чистота» казались чем-то неважным, вторичным, почти смешным. Кира смотрела на неё как на материал. Как на холст, который ждал своего художника. И в этом взгляде не было снисхождения, не было жалости, не было осуждения — только профессиональная оценка, холодная, точная, безжалостная и одновременно вдохновляющая.

— Хочешь узнать детали? — усмехнулась Кира, опершись на рабочий стол и скрестив руки на груди. Её голос звучал ровно, спокойно, но в нём чувствовалась хищная, почти кошачья уверенность, которая не оставляла сомнений в том, что она знает, о чём говорит. — Это не просто пара тату, девочка. Это полный тату-костюм, который не оставит на твоем теле ни единого миллиметра чистой кожи. Ни одного. Живот, спина, руки, ноги, шея, уши, голова и лицо — всё уйдет под краску. Плюс татуаж склер — твои белки глаз станут абсолютно черными. Зрение при этом не пострадает, пигмент не затрагивает роговицу и хрусталик. Финальный штрих — бодимодификация: титановые штифты прямо в череп, на которые закручиваются небольшие рожки. Мы готовим шедевр для международной тату-конвенции в Берлине. Призовой фонд и твой гонорар за победу — двести тысяч долларов. Ну как?

У Лики перехватило дыхание. В ушах зашумело, сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, гулко и часто, отдаваясь в висках. Слова Киры врезались в сознание, как пули, каждая из которых оставляла после себя глубокую, кровоточащую рану. Она почувствовала, как по спине пробегает холодок, как руки становятся влажными, как ноги начинают дрожать. Это было не просто тату. Это было полное, тотальное, безвозвратное уничтожение её прежнего «я». Она представила себя — покрытую краской с головы до пят, с чёрными глазами, с рожками на черепе, неузнаваемую для всех, кто знал её раньше. Это был не просто бунт. Это была полная трансформация. Это была смерть и воскрешение в одном флаконе. И она вдруг поняла, что Кира предлагает ей не просто изменить внешность — она предлагает ей стать кем-то совсем другим, стать новой версией себя, которую никто не сможет узнать.

— Простите... — испуганно выдохнула она, сделала шаг назад, потом ещё один, попятилась к выходу, чувствуя, как ноги не слушаются, и буквально выскочила из салона на залитую солнцем улицу.

Она бежала, не разбирая дороги, не глядя по сторонам, не замечая ни людей, ни машин, ни собак, пока не оказалась на набережной. Сердце колотилось, дыхание сбилось, в груди жгло, а в голове всё ещё звучали слова Киры, повторяясь как заевшая пластинка. «Полный костюм. Чёрные глаза. Рожки». Лика остановилась, оперлась руками на гранитный парапет, чувствуя, как холодный камень обжигает ладони, и посмотрела на воду. Невская гладь спокойно отражала летнее небо, и Лика смотрела на это отражение, пытаясь успокоиться, пытаясь вернуть дыхание в норму, пытаясь выкинуть из головы эти слова. Но успокоиться не получалось. Вместо неба она видела чёрные глаза. Вместо облаков — индийскую маску. Вместо своей улыбки — угольно-чёрные губы.

До самого вечера она мерила шагами набережные Невы, не замечая ничего вокруг. Она прошла мимо Зимнего дворца, где когда-то жили императоры, мимо Медного всадника, который скакал навстречу ветру, мимо Смольного собора, который сиял в лучах заходящего солнца, — и не видела ничего. В её голове набатом стучали слова Киры. Полный костюм. Черные глаза. Рожки. Это был не просто бунт — это было тотальное, беспощадное уничтожение её прежнего «я». Но чем дольше она думала об этом, тем сильнее разгорался внутренний пожар, тем ярче горел огонь внутри неё. Ей хотелось стать уникальной. Неповторимой. Единственной в своём роде. Для семнадцатилетней девочки, которая всю жизнь жила по чужим правилам, по чужим ожиданиям, по чужим сценариям, это казалось высшей точкой свободы. Да, это вызов обществу, родителям, всему миру, всем, кто когда-либо говорил ей, что она должна быть «хорошей девочкой». Но ведь она именно за этим и уехала! Обычную маленькую татуировку на запястье может сделать любая трусиха. А стать живым произведением искусства — единичный шанс. Шанс, который выпадает раз в жизни, и если его упустить, то никогда не простишь себе.

Она думала о родителях, о том, как они отреагируют, когда увидят её новое лицо. Отец, который всегда гордился её «правильностью», её успехами, её идеальной репутацией, не поймёт. Он будет в ярости, он будет кричать, он будет требовать, чтобы она всё исправила, «смыла это безобразие». Мать, которая всю жизнь пыталась сделать из неё копию себя, которая видела в ней своё продолжение и своё оправдание, не простит. Она будет плакать, она будет умолять, она будет говорить, что Лика «испортила свою жизнь». Но чем больше Лика думала об этом, тем яснее понимала: она не обязана жить их жизнью. Она не обязана быть их проекцией. Она имеет право на свою. Даже если эта жизнь будет страшной, даже если она будет неправильной, даже если она будет ошибкой — это будет её ошибка. И она готова за неё заплатить. Она вспоминала, как мать говорила ей: «Ты — моя гордость, Лика. Ты — всё, что у меня есть». А она хотела ответить: «Я хочу быть твоей радостью, а не гордостью. Я хочу быть собой, а не твоей копией». Но так и не сказала. Молчала. Всегда молчала.

Она думала о том, что скажут бывшие одноклассники, как будут шёпотом обсуждать её за спиной, показывать пальцами, делать фотографии без её ведома. Но она знала, что эти люди никогда не были ей близки, никогда не были ей друзьями. Они знали только её маску, только её роль, только ту Лику, которую она играла для них. Теперь маска станет реальностью, и это будет честнее. Она думала о том, что больше никогда не сможет спрятаться, слиться с толпой, быть незаметной. Что всегда будет на виду, всегда будет под прицелом чужих глаз. Что всегда будет вызывать реакцию — страх, ужас, восхищение, отвращение, любопытство. И это пугало её до дрожи в коленях, до озноба, до тошноты. Но внутри был ещё и восторг.

Она думала о том, что будет через год, через пять, через десять лет. И каждый раз её пугала одна и та же мысль: она не знает ответа. Она понятия не имела, кем станет, где будет жить, с кем будет рядом, как будет выглядеть. Но она знала, что если не сделает это сейчас, то никогда не сделает. И будет жалеть об этом всю жизнь, глядя на своё скучное, правильное, предсказуемое отражение в зеркале. Она представила себя через десять лет — замужнюю за правильного человека, с детьми в правильной школе, с идеальной работой в правильной компании, с идеальной жизнью в правильном доме. И внутри неё всё сжалось от ужаса, от отвращения, от чувства полной безысходности. Она не хотела эту жизнь. Она хотела другую. Свою. Настоящую.

Когда сумерки опустились на город, когда фонари начали зажигаться один за другим, разливая мягкий жёлтый свет по тротуарам, а небо над Петербургом окрасилось в глубокий, бархатный синий цвет, Лика робко вернулась в салон. Она шла медленно, как на казнь, как на эшафот, но внутри неё уже не было сомнений. Она знала, что должна это сделать. Знала, что это единственный способ сбросить с себя цепи, которые она носила всю жизнь.

Кира, словно знавшая, что девушка придет, сидела в кресле с планшетом в руках, небрежно перелистывая эскизы. Она подняла глаза на вошедшую, и на её губах появилась понимающая, почти победная улыбка. Она не удивилась, не спросила, почему Лика вернулась, не сказала «я же говорила». Она просто молча развернула на планшете готовый эскиз и протянула его девушке.

У Лики по коже пробежали мурашки — сотни, тысячи мурашек, которые покрыли всё её тело от макушки до пят. Костюм в стиле плотного орнаментала поднимался от самых стоп до подбородка, обвивая каждую линию тела, каждый изгиб, каждую точку. Лицо превращалось в сложную индийскую маску в темных, но невероятно красочных тонах — чёрный, киноварный, синий, золотой. На этом лице не предполагалось даже нарисованных бровей — только безупречные симметричные узоры, которые шли от висков к скулам, от лба к подбородку. Веки и губы должны были стать угольно-черными, поглощающими свет. Кожа головы и уши продолжали беспросветный рисунок маски, плавно перетекая в плотный черный орнамент на шее. На фоне этой величественной, пугающей, гипнотической маски полностью черные глаза казались единственным логическим решением. Единственно возможным завершением этого образа. Это был не просто рисунок. Это была судьба.

Лика смотрела на эскиз и чувствовала, как внутри неё всё переворачивается, как всё, что она знала о себе, начинает рушиться. Это была красота, которую она не могла описать словами. Пугающая, нечеловеческая, почти оскорбительная для обычного глаза — но красота. Она видела в этом рисунке что-то, что отзывалось в ней самой: желание быть больше, чем просто «хорошая девочка», желание вырваться за пределы, стать кем-то, кого невозможно будет вернуть в рамки, определить, ограничить, оценить. Стать той, кто сама выбирает свою судьбу. И она поняла, что уже не может отказаться. Что если она откажется сейчас, то никогда не простит себе этого.

Она тяжело сглотнула, чувствуя, как пересохло горло. Сердце колотилось где-то в горле, но отступать она больше не собиралась. Она смотрела на Киру и чувствовала, как внутри неё крепнет решимость, как страх отступает перед чем-то большим.

— Давайте... давайте сразу сделаем глаза, — её голос слегка дрожал, срывался на шёпот, но взгляд был твердым, непоколебимым. Она говорила это, и каждая секунда казалась ей вечностью. — Чтобы у меня не было шанса остановиться или передумать. А потом сразу голову, лицо и шею. Но у меня условие: я хочу увидеть результат в зеркале только тогда, когда всё будет полностью закончено. Никаких промежуточных взглядов. Я хочу увидеть себя новой только в самом конце.

Кира хищно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то первобытное, древнее, как у богини, принимающей жертву. В её глазах зажглось уважение — она поняла, что перед ней не просто капризная девочка, не просто туристка, ищущая острых ощущений, а человек, готовый идти до конца. Человек, который не боится принимать решения. Человек, который готов заплатить любую цену за свою мечту.

— Договорились, — сказала Кира. — Добро пожаловать в проект, Лика. Добро пожаловать в свою новую жизнь.

---

Глава 2. Рождение новой сущности

Прохладный воздух студии, казалось, сгустился вокруг Лики, обволакивая её плотной, почти осязаемой тишиной, которая давила на уши и заставляла сердце биться ещё быстрее. Слова Киры всё ещё звучали в ушах, эхом отражаясь от стен и возвращаясь к ней с новой силой, но Лика уже не слышала их — она слышала только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки, все мысли, все сомнения. Она сделала выбор. Она сказала «да». И теперь, когда решение было принято, внутри неё поселилось странное, щемящее спокойствие — как перед прыжком в воду с высокой скалы, когда ты уже знаешь, что обратного пути нет, что ты уже в воздухе, и остаётся только лететь вниз, чувствуя, как ветер свистит в ушах. В этот момент Лика вдруг поняла, что именно так и чувствуют себя люди, которые наконец перестали сомневаться. Это было освобождение. Она больше не должна ничего решать. Всё уже решено. Все сомнения, все страхи, все «а что если» остались где-то там, за дверью салона, на солнечной улице, в её прошлой жизни.

Кира поднялась с вращающегося стула, на котором сидела, разглядывая Лику, и направилась к высокому металлическому шкафу, стоящему в углу зала. Её движения были плавными, почти танцевальными — так двигаются люди, которые точно знают, что делают, и делают это много лет, доведя каждое движение до автоматизма, до совершенства. Она открыла дверцу шкафа, и Лика увидела внутри ряды стерильных упаковок, медицинских инструментов, баночек с краской, расположенных в идеальном порядке, как в аптеке или операционной. Всё было на своих местах, всё было подготовлено заранее, всё ждало своего часа. Кира взяла несколько упаковок, проверила сроки годности, удовлетворённо кивнула и положила их на стерильный столик рядом с креслом. Её руки двигались быстро и уверенно, без лишних движений, без колебаний.

Процесс начался без промедления. Кира жестом пригласила Лику в кресло, и девушка, чувствуя, как ноги дрожат и плохо слушаются, медленно опустилась в глубокое кожаное сиденье. Кожа кресла была прохладной и гладкой, и этот холодок прошёл по её спине, заставляя её выпрямиться. Кресло оказалось неожиданно удобным, почти мягким, с анатомическими изгибами, которые поддерживали спину и голову. Лика на мгновение расслабилась, позволив себе закрыть глаза и сделать глубокий вдох, но тут же снова напряглась, когда Кира подошла к ней с машинкой для стрижки. Звук включённого аппарата разнёсся по комнате, низкий и вибрирующий, и Лика вздрогнула, хотя была готова к этому.

Первым делом Кира включила машинку для стрижки. Звук работающего лезвия показался Лике оглушительным в тишине студии, хотя на самом деле он был не громче обычного жужжания электробритвы. Это был низкий, вибрирующий гул, который, казалось, проникал не только в уши, но и в самую душу, в самое сердце, заставляя всё тело вибрировать в такт. Она не видела, что происходит у неё за спиной, но чувствовала, как волосы, которые она отращивала почти восемь лет, с гордостью и заботой, мягкими, тяжёлыми прядями падают на пол и касаются её обнажённых плеч, щекоча кожу. Густые, ухоженные, блестящие волосы отличницы, которыми она так гордилась и которые так часто хвалили, мягкими прядями посыпались на пол, обнажая ровную округлость черепа, которую она никогда раньше не видела. Это было странное ощущение — одновременно лёгкое и тяжёлое, освобождающее и пугающее. Она теряла что-то, что считала частью себя, своей идентичности, своей женственности. Но она и не хотела больше быть этой частью. Она хотела избавиться от всего, что связывало её с прошлой жизнью, с прошлой личностью, с прошлой Ликой. Каждая упавшая прядь была прощанием с той девочкой, которая боялась, которая подчинялась, которая жила для других.

— Не жалей, — сказала Кира, будто читая её мысли, будто видела, что происходит в душе Лики. Она говорила спокойно, ровно, но в её голосе чувствовалась уверенность человека, который видел это сотни раз, который знал, что чувствует его клиент в этот момент. — Волосы отрастут. Это всего лишь кератин, девочка. А то, что ты получишь взамен, останется с тобой навсегда. Это будет частью тебя. Ты будешь смотреть в зеркало и видеть не просто девушку с татуировками. Ты будешь видеть богиню. Ты будешь видеть себя настоящую.

Лика не ответила. Она не могла ответить. Она просто сидела и слушала, как жужжит машинка, и чувствовала, как её голова становится лёгкой и пустой, как уходит тяжесть, которую она носила на себе все эти годы. Она больше не чувствовала веса волос, и это было освобождающе, как будто с её плеч сняли невидимый груз. Она провела рукой по гладкой голове, чувствуя пальцами теплую, бархатистую кожу, которая никогда раньше не была такой открытой. И улыбнулась. Это была странная улыбка — на её лице она выглядела почти сумасшедшей, почти безумной. Но это была её улыбка. Настоящая. Первая настоящая улыбка за долгие годы.

Следом мастер взяла аппарат для электроэпиляции. Лика знала, что будет дальше. Брови. Те самые аккуратные, ухоженные, идеально выщипанные брови, которыми она так гордилась и которые так часто хвалили одноклассницы, подруги, учителя, даже незнакомые люди на улице. Кира приложила аппарат к её лицу, и Лика почувствовала короткое, почти безболезненное тепло — и бровей больше не было. Гладкая, чистая, пустая кожа на месте, где раньше были тёмные, изогнутые линии. На будущем лице-маске они были абсолютно лишними, они бы нарушали гармонию рисунка, и Кира безжалостно удалила их, как лишние детали на картине. Лика провела пальцем по гладкой коже над глазами — там, где раньше были брови, теперь была пустота, чистота, готовность к новому. И эта пустота казалась ей правильной, естественной, такой, какой и должна быть.

Очистив кожу, подготовив её к долгой и сложной работе, Кира потянулась к медицинскому шприцу со специальным черным пигментом для склер. Назад дороги не было. Лика смотрела на шприц, на тонкую иглу, на чёрную жидкость внутри, и чувствовала, как внутри неё поднимается волна страха и восторга одновременно, как эти два чувства смешиваются в один оглушительный коктейль, который заставлял её сердце биться быстрее, а дыхание становиться прерывистым.

Первые минуты процедуры врезались в память Лики острой, пугающей вспышкой, которую она запомнит навсегда. Инъекция пигмента в склеры прошла на удивление быстро — всего несколько точных, выверенных движений Киры, ощущение распирающего тепла под веками, и привычный мир вокруг Лики навсегда окрасился в густой, беспросветный черный цвет. Как она и просила, глаза закрылись до самого конца работы, до самого финала. Она чувствовала, как пигмент заполняет пространство под конъюнктивой, как он растекается по склерам, оставляя за собой абсолютную черноту, которая больше никогда не исчезнет.

Кира работала сосредоточенно, не отвлекаясь, и Лика слышала только её ровное дыхание, которое успокаивало и давало чувство безопасности. Глаза горели, но не сильно — скорее странное, непривычное ощущение инородного тела, которое уже стало частью её, вросло в неё, как будто всегда там было. Она чувствовала, как меняется её взгляд, даже не видя его, как мир вокруг неё становится другим, даже без открытых глаз.

— Всё, — сказала Кира через несколько минут, откладывая шприц в специальный контейнер для отходов. — Глаза готовы. Зрение не пострадало, ты видишь так же хорошо, как и раньше. Просто теперь твои глаза — это бездна.

Лика не открывала их — она помнила своё условие. Она хотела увидеть результат только в самом конце. Но она чувствовала, что её взгляд, если бы она его открыла, был бы другим. Бездонным. Пугающим. Совершенным. Она чувствовала, как меняется мир вокруг неё, даже не видя его, как будто она уже смотрит на него другими глазами.

А затем началась бесконечность.

Работа над головой, лицом и шеей заняла долгие, изнурительные десять часов. Звук тату-машинки превратился в сплошной, сводящий с ума гул, который вибрировал прямо в черепе, в каждой косточке, в каждом позвонке. Иглы сантиметр за сантиметром, миллиметр за миллиметром вбивали краску в нежную, ещё не привыкшую к такой нагрузке кожу. Местами боль становилась невыносимой, обжигающей, почти нечеловеческой, особенно на веках, за ушами, в районе подбородка и на шее, где орнамент переходил от лица к телу, создавая единую, неделимую композицию.

Первый удар машинки пришёлся на лоб, и Лика вздрогнула всем телом, как от удара током. Резкая, короткая боль, похожая на укус осы или на укол раскалённой иглой, прошла по коже, оставляя за собой след, который никогда не исчезнет. Кира работала методично, медленно, создавая сложный геометрический узор, который начинался от центра лба и расходился к вискам, как крылья бабочки. Каждая линия была идеально ровной, каждый переход — безупречным, каждая точка — на своём месте. Кира была не просто мастером — она была художником, скульптором, творцом, и её инструментом была игла, а холстом — живая кожа.

— Я буду делать маску, — говорила Кира, не отрываясь от работы, не замедляя темпа, не позволяя себе ни на секунду отвлечься. Она говорила негромко, но её голос звучал как музыка, как колыбельная, как успокаивающий шум прибоя. — Индийская маска — это не просто рисунок. Это символ. Каждая линия что-то означает. Защита, сила, мудрость, преодоление, перерождение. Ты станешь не просто девушкой с татуировкой. Ты станешь воплощением этих качеств. Ты станешь живым символом.

Лика сжимала кулаки так, что ногти врезались в ладони, оставляя на коже полумесяцы, но не издала ни звука. Она научилась молчать за эти годы — молчать, когда хотелось кричать, молчать, когда хотелось плакать, молчать, когда хотелось разбить всё вокруг. Теперь это умение пригодилось ей больше, чем когда-либо. С каждым ударом иглы она чувствовала, как стирается ее прошлое, как исчезает та девочка, которой она была. Отличница, послушная дочь, правильная девочка — всё это растворялось в цветных и черных пигментах, смешиваясь с кровью и сукровицей. Она чувствовала, как каждое прикосновение иглы стирает ещё один слой её старой жизни, освобождая её для новой.

Время шло медленно, почти остановилось, растянулось как резина. Лика потеряла счёт минутам и часам, они слились в один бесконечный, тягучий поток. Она слышала только жужжание машинки, чувствовала только кожу, которая горела и пульсировала под иглами. Иногда Кира останавливалась, чтобы промокнуть кровь и сукровицу стерильными салфетками, и Лика чувствовала, как холодный, пахнущий ментолом вазелин ложится на воспалённую кожу, принося короткое, почти мгновенное облегчение. Эти паузы становились островками покоя в бесконечном океане боли, и она научилась ценить эти мгновения, когда боль отступала, и она могла просто дышать.

Боль была разной. На лбу — острая, резкая, но терпимая, как укусы комаров. На скулах — глубокая, почти вибрирующая, как будто игла касалась самой кости. На веках — самая сильная, почти невыносимая, такая, что хотелось кричать. Когда Кира начала забивать веки, Лика чуть не заплакала от боли. Каждый удар отдавался в голове, в висках, в затылке, и ей казалось, что она слышит, как игла касается кости, как скребёт по черепу. Но она не остановилась. Она не сказала «стоп». Она просто сжала зубы до скрежета и ждала, пока эта пытка закончится. Она повторяла себе, как мантру, как заклинание: «Это моя новая жизнь. Это моя новая жизнь. Это моя новая жизнь». Она представляла, как будет смотреть на себя в зеркало, как будет видеть своё новое лицо, и это помогало ей терпеть, это давало ей силы.