Юрий Верхолин Марго из Онлифанс

Глава 1. Марго и пустойкошелёк

Марго проснулась не от звонка будильника, а от вибрации телефона, который, судя по теплоте корпуса, разряжался где-то под подушкой уже третий час. Она не открывала глаза сразу — слишком хорошо помнила, что сегодня пятое число, а пятое число в её внутреннем календаре было выделено красным не потому, что это была какая-то памятная дата, а потому, что именно пятого числа арендная плата считалась просроченной окончательно, без права на техничную отсрочку. Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Она считала это в уме, ещё не вставая, не открывая глаза, чувствуя, как в груди собирается тяжёлый ком тревоги — не боль, а давящее ощущение, которое приходило каждое утро последние две недели и застревало между рёбрами, мешая выдоху сделаться полным.

Телефон завибрировал снова. Уведомление. Не звонок — звонки с незнакомых номеров она заблокировала месяц назад, но уведомления нужные оставила: от банка, от агентства, от родственников, от подруг... СМС от агентства недвижимости «Городской ключ». Она наконец открыла глаза, и первое, что увидела, — это трещину на потолке, похожую на карту реки, которую она когда-то разглядывала в учебнике географии — тогда, когда ещё ходила на пары и верила, что система образования — это инвестиция, а не аванс, который никто не собирается возвращать.

Пальцы нашли телефон. Экран засветился резким синим светом, и она прищурилась, чувствуя, как зрачки судорожно сужаются. «Задолженность по аренде», — гласила строка. Ни эмоций, ни угроз, просто цифра: минус одиннадцать тысяч восемьсот рублей — её доля за два месяца. Плюс неустойка. Плюс коммунальные, которые она не платила два месяца, потому что выбор был простым, как арифметика первого класса: или тепло в квартире, или смеси для Бродерика, и Бродерик не умеет голосовать руками, но умеет кричать, когда голоден, а это — единственная избирательная система, которой Марго доверяла в последнее время.

Она положила телефон на грудь, прямо на ту самую тяжесть между рёбрами, и лежала, считая потолочную трещину. Одиннадцать тысяч восемьсот. Плюс пять тысяч девятьсот за второй месяц, который наступит через четыре дня. Плюс коммуналка — три тысячи. Итого почти двадцать одна тысяча. Плюс неустойка. Семьдесят два часа. Она могла бы продать ноутбук — восемь тысяч, если повезёт. Смартфон — пять, максимум шесть. Золотую цепочку, которую мать подарила на восемнадцатилетие и которую Марго никогда не надевала, потому что золото на шее одинокой матери в спальном районе — это не украшение, это приглашение к разговору, который она не хочет вести. Цепочка — может быть, двенадцать тысяч, если сдать в ломбард, но мать узнает, мать всегда узнаёт, и тогда начнётся другой разговор, про правильные решения и неправильную жизнь, и Марго не была уверена, что у неё хватит энергии на этот спектакль.

Бродерик кхе-кхе-кхекнул в углу комнаты, в своей кроватке, придвинутой к стене — не плач, а предварительный репетиционный звук, который Марго научилась узнавать за эти три месяца. Она встала, не включая свет, и пошла на кухню, минуя кроватку, чтобы успеть приготовить бутылочку до того, как репетиция перерастёт в полноценную постановку.

На кухне пахло застарелым подсолнечным маслом и плесенью под раковиной, которую она видела, но не трогала, потому что плесень — это проблема будущего, а у неё был настоящий момент, плотный и тяжёлый, как тесто, которое она не умела замешивать.

Кухня была общей. Марго снимала не всю квартиру, а одну комнату в трёхкомнатной «трёшке» на четвёртом этаже. В двух других жили её бывшие однокурсницы — они учились вместе на первом курсе, пока Марго не отчислилась. Лена из Хакасии — круглая, румяная, с косами, которые она никогда не распускала. У Лены были широкие скулы и узкие глаза — монголоидные черты, которые она подчёркивала яркой тушью для ресниц и никогда не стеснялась. В их университетской группе Лена была единственной, кто приехал из Сибири — из самой Хакасии, с берегов Енисея, — и она носила свою хакасскую фамилию Кызласова с гордостью, хотя однокурсники коверкали её на переменах.

Лена говорила с мягким сибирским «о» и никогда не лезла с советами. Она просто была рядом. Это было дороже любых денег.

Лена училась на втором курсе филологического факультета — на том же потоке, где раньше училась Марго. Но в отличие от Марго, которая забрала документы после беременности, Лена осталась. Она сдавала сессии, ходила на пары, спорила с преподавателями о постмодернизме и каждую ночь до трёх часов сидела за компьютером. Не из-за учёбы. Из-за игры.

Её страстью была онлайн-игра «Легенды Терры» — многопользовательская RPG с рейтинговыми битвами, гильдиями и эпическими сражениями. Лена играла за эльфийскую лучницу по имени Сайлас, и её персонаж входил в топ-500 сервера. Марго не понимала ни слова из того, что Лена рассказывала про билды, ротации способностей и шмот с рейдовых боссов, но смотрела, как загораются глаза Лены, и верила, что это важно.

Но настоящей одержимостью Лены был косплей. Два раза в год она шила костюмы — из фоамирана, эпоксидной смолы и тканей, которые заказывала с Aliexpress. В её комнате на стене висели доспехи эльфийской лучницы: зелёный плащ с капюшоном, тёмный корсет с вышивкой, наручи с серебряными заклёпками и длинный лук, который Лена вырезала из пенополиуретана и покрасила в чёрно-золотой. Она готовилась к большому конкурсу косплеев в Москве — «Cosplay Fantasy Fest». Подала заявку ещё в январе, прошла отбор, купила билеты на поезд. Соревнование было через три недели.

— Ты поедешь? — спросила её Марго однажды, когда Лена подгоняла налобный обруч с ушами-локаторами.

— Конечно, поеду, — Лена улыбнулась, обнажив немного неровные, но белые зубы. — Я готовилась к этому полгода. Если я не поеду, то кто тогда будет побеждать в номинации «Лучший женский образ»?

Марго не знала, как Лена совмещает учёбу, подработку в магазине, рейды в игре и шитьё косплей-костюмов. Но Лена совмещала. И никогда не жаловалась. «Ничего, Бро вырастет, и заживём», — говорила она, кивая в сторону кроватки Бродерика. «А я выиграю этот конкурс и куплю себе новую видеокарту. Или поеду в Корею на фестиваль».

Юля и Света не понимали Лену. Они называли её игры «детским садом», а косплей — «ряженым цирком». Лена не обижалась. Она просто поднимала одну бровь — по-хакасски широкую, почти прямую — и говорила: «Каждый ищет своё. Кто-то — смысл жизни в конспектах, а кто-то — в луке для эльфийской лучницы». Юля фыркала. Света делала музыку громче. Лена возвращалась к своему компьютеру — старому, но мощному системному блоку, который гудел кулерами, как взлетающий самолёт.

Юля и Света молчали. Потом начали разговоры на кухне полушепотом, которые резко обрывались, когда Марго входила. Ребёнок плакал по ночам. Юля готовилась к сессии, зубрила уголовное право, и каждый всхлип Бродерика за стеной был для неё личным оскорблением. «Твой орёт, я не могу спать», — говорила она, стоя в дверях, не скрывая злости. Света просто перестала здороваться и включала музыку на полную громкость, будто пыталась перекричать детский плач. Марго не спорила. Она понимала: ребёнок мешает. Но ей некуда было идти.

Молоко. Смесь. Вода. Температура — она проверила на запястье, привычка, выработанная за девяносто два дня материнства. Девяносто два дня назад она ещё думала, что сможет совмещать декрет с заочкой, что отец ребёнка — аспирант, старший преподаватель кафедры социологии, человек с кандидатской степенью и квартирой в центре — поможет, хотя бы финансово, хотя бы морально, хотя бы перестанет отвечать на её сообщения тремя точками.

Однажды, когда Бродерику было семь недель, она решилась. Запеленала его, уложила в коляску, натянула джинсы, которые всё ещё застёгивались на животе, и поехала в университет. С ним. Вместе. В кабинет на пятый этаж, в конец коридора, где висела табличка «Старший преподаватель кафедры социологии Андрей Викторович Пантелеев».

Она постучала. Он сказал: «Войдите». Не поднимая головы, что-то печатал. Дверь за её спиной закрылась с глухим щелчком.

— Андрей Викторович, — сказала она.

Он поднял глаза. И замер. Бродерик спал в коляске — маленький, тёплый, укутанный в клетчатое одеяло. Тишина повисла в кабинете, тяжёлая, как влажное полотенце.

— Марго, — сказал он наконец. — Ты не должна была приезжать. Тем более с... с этим.

— С твоим сыном, — сказала она. — Его зовут Бронислав. Дома Бродерик.

Он встал, подошёл к двери, выглянул в коридор — проверить, не подслушивает ли кто. Потом вернулся к столу, сел, сжал пальцами переносицу.

— Что тебе нужно? — спросил он устало.

— Помощь, — сказала Марго. — Деньги. Хотя бы на смеси и подгузники. Я не прошу тебя уходить из семьи. Я прошу просто не бросать нас.

Он молчал долго. Секунд двадцать, может быть, тридцать. Потом открыл ящик стола, достал конверт, положил на стол.

— Здесь десять тысяч, — сказал он. — Это всё, что я могу. И больше не приезжай. Ни сюда, ни куда-либо ещё. Если кто-то узнает... ты понимаешь, моя репутация...

Марго не взяла конверт. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не надежда — она уже ушла. Что-то другое, последнее.

— Я не за репутацию тебя любила, — сказала она тихо.

Она развернулась и вышла, толкая коляску перед собой. В коридоре она остановилась, перевела дыхание. Потом спустилась по лестнице, села на автобус и всю дорогу молчала, глядя в окно.

Через два часа она написала ему: «Андрей Викторович, пожалуйста, не бросай нас». Он прочитал — появилась галочка. Потом ещё одна. Потом он заблокировал её везде. В телефоне, в соцсетях, в мессенджерах. Не сказав ни слова. Просто исчез.

Сидя в автобусе, глядя на мокрые улицы, Марго невольно вернулась в прошлое — туда, где всё только начиналось.

Год назад она сидела на третьем ряду лекционного потока и впервые увидела его. Андрей Викторович, тридцать восемь лет, доцент кафедры социологии, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях — она тогда ещё не знала, что заплатки эти не ирония, а необходимость, потому что он закусывал ручку, когда волновался, и протирал локти о стол. Он читал лекцию про социальные лифты и говорил голосом, который был ровно на полтона ниже того, к которому привыкли студенты. Этот голос заставлял наклоняться вперёд, слушать, не дышать. Марго слушала, записывала, думала, что вот оно — образование, взрослая жизнь, люди, которые знают, как устроен мир.

После пары она подошла с вопросом про стратификацию. Он ответил, улыбнулся — в улыбке было что-то мальчишеское, неожиданное для человека с кандидатской степенью — и сказал: «У вас хороший вопрос. Редкий. Приходите на консультацию, если захотите поговорить дальше».

Она пришла. Потом ещё раз. Потом они пили кофе в университетской столовой, потом в кафе за углом. В какой-то из встреч он увидел у неё в сумке потрёпанную тетрадь. Марго покраснела, попыталась спрятать, но он успел спросить: «Что это?»

— Черновик, — ответила она. — Я пишу роман. «Вид с седьмого этажа».

Он попросил прочитать. Она долго отказывалась, но потом дала. Через два дня он вернул тетрадь и сказал: «Ты талантлива, Марго. Не бросай это. Такие тексты нельзя закапывать в стол».

С этого момента между ними возникло что-то большее, чем просто симпатия. Он хвалил её сцены, спорил о персонажах, предлагал переписать диалоги. Марго чувствовала себя настоящей писательницей. Он единственный верил в неё — больше, чем мать, больше, чем подруги. И она влюбилась.

Первая интимная встреча случилась после третьего месяца знакомства. Он приехал к ней в общагу, когда соседки уехали на выходные. Соседки уехали в пятницу вечером: Юля — к родителям в Подмосковье, Света — к парню, Лена — в Хакасию на каникулы. Комната на четверых вдруг стала только их.

Марго помнила этот вечер в мельчайших деталях: запах его одеколона — древесный, с нотками табака; скрип двери, которую он закрыл на щеколду; его пальцы, расстёгивающие пуговицы её рубашки. Она дрожала — не от холода, а от напряжения, от того, что это происходило на самом деле.

Он был осторожен, но настойчив. Его ладони скользили по её спине, губы — по шее, и она закрывала глаза, чтобы не видеть потолок общаги с жёлтыми разводами. Кровать — старая, советская, с металлической сеткой — скрипела и тряслась в такт их движениям. Сетка стонала, пружины выли, подушка сползла на пол. Марго вцепилась в простыню, чтобы не закричать. А он шепнул: «Не думай о них. Думай обо мне».

Она думала. Она старалась думать только о нём, о том, как его руки сжимают её талию, как его дыхание сбивается, как он произносит её имя — «Марго», — и в этом имени было что-то новое, взрослое, почти запретное.

После он лежал на спине, глядя в потолок, и молчал. Она ждала слов — «было хорошо», «ты удивительная», «давай повторим». Вместо этого он спросил: «Ты приняла душ? Запах останется». Она кивнула, хотя внутри что-то оборвалось. Потом, уже в душевой, стоя под горячей водой, она плакала, но убеждала себя, что это от счастья.

Они встречались ещё несколько раз — всегда по его инициативе, всегда в местах, где никто из университета не мог их увидеть. Вторая встреча, яркая — в его машине, на парковке у торгового центра, тесно и неудобно, но он сказал, что так «безопаснее». Третья — снова в общаге, когда Юля уехала к родителям, а Света задержалась в библиотеке. Кровать тряслась так сильно, что с полки упала стопка книг. Марго смущалась, а он засмеялся — сухо, без тепла — и сказал: «Ничего, зато запомнишь на всю жизнь». Она запомнила. Не только грохот падающих книг, но и то, как быстро он оделся после, как проверил телефон, как сказал: «Мне пора, жена ждёт».

Она не задавала вопросов. Она не хотела портить иллюзию.

Через два месяца тест показал две полоски. Она не поверила, переделала, купила другой тест, третий, самый дорогой из аптеки. Две полоски. Всегда две. Она позвонила ему в перерыве между парами, голос дрожал, но она старалась говорить спокойно, как в кино: «Андрей Викторович, мне нужно с вами встретиться».

Он встретил её у метро, в тёмных очках, хотя солнца не было, и вёл машину так, будто за ними следили. Она сказала. Он не побледнел, не всплеснул руками. Он посмотрел на дорогу, потом на неё и сказал тихо, почти ласково: «Марго, это решаемо. Я знаю клинику. Анонимно. Быстро. Ты ничего не потеряешь».

«А если я не хочу решать?» — спросила она.

Он сделал музыку тише. Повернулся к ней всем телом. И сказал то, что она запомнила навсегда: «Марго, посмотри на меня. Я люблю тебя. Но я не брошу жену. У меня дети. У меня кафедра. У меня репутация. Ты для меня — свет в окне, но окно должно быть закрыто, чтобы не дуло. Если ты родишь, твоя жизнь закончится. Моя — тоже. Ты этого хочешь? Два трупа вместо одного ребёнка?»

Она не ответила. Вышла из машины на красный свет, хлопнула дверью и пошла по переходу, не смотря на сигналы. Он не поехал за ней. Через два дня она написала заявление об отчислении по собственному желанию. Декан вздохнул, сказал «жаль», но в глазах было облегчение. Андрей Викторович продолжал читать лекции. Его твидовый пиджак мелькал в коридорах, и Марго, забирая документы, видела его издалека. Он смотрел сквозь неё, как сквозь стекло витрины.

Она родила одна, в муниципальном роддоме. Назвала сына Брониславом — в честь прадеда, о котором мать рассказывала, что тот прошёл войну и ни разу не пожаловался. Сокращённо — Бродерик. Так получилось само собой, из-за того, как он кряхтел в первые дни: «Бро-бро-бро», как маленький зверёк. Бродерик. Смешное имя для тяжёлой жизни.

Автобус дёрнулся, и Марго вернулась в настоящее. Она вышла на своей остановке, толкая коляску перед собой. Поднялась на пятый этаж панельной пятиэтажки, открыла дверь ключом, вошла в прихожую. В квартире было тихо — Юля и Света были на парах, Лена — в библиотеке. Только холодильник гудел на кухне.

Марго переоделась, расстегнула куртку, сняла кеды. Бродерик проснулся и захныкал. Она достала бутылочку, насыпала смесь, залила водой — привычные движения, доведённые до автоматизма. Пока грелась вода, она укачивала его на руках, ходила по кухне взад-вперёд, мимо старой трещины на потолке, мимо плесени под раковиной. Пахло застарелым маслом и сыростью.

— Ничего, Бро, — сказала она шёпотом. — Ничего, маленький. Мы справимся.

Но сама она в это уже не верила.

Бродерик пил молочную смесь, глядя на неё широко открытыми глазами — серыми, как у отца. Марго думала о том, что генетика — это жестокая шутка, потому что она бы предпочла, чтобы ребёнок унаследовал хотя бы что-то полезное, например, способность исчезать без объяснений или умение говорить красивые слова, за которыми не стоит ничего. Но Бродерик был просто маленьким человеком, тёплым и тяжёлым, и его присутствие в этой квартире было единственным доказательством того, что последние девять месяцев не были галлюцинацией.

Она посадила его на колени и достала телефон. На экране высветилось новое уведомление — не от банка, от агентства недвижимости. Она открыла его, и знакомый сухой текст ударил по глазам. «Уважаемая Маргарита Викторовна, напоминаем, что согласно п. 4.3 договора аренды, просрочка платежа свыше 60 дней является основанием для одностороннего расторжения...» Она не дочитала. Впрочем, она и так знала этот текст наизусть — перечитывала договор аренды три ночи назад, когда не могла уснуть, потому что Бродерик резался зубами. Мир тогда сужался до размеров этой кухни, этого смартфона, этого абзаца с юридическим языком, который звучал как диагноз.

Семьдесят два часа. Она могла позвонить матери. Эльвира Владимировна, руководитель благотворительного фонда «Поддержка матерей», человек, который спасал чужих детей по всей стране, но который, когда речь заходила о собственной дочери, переходил на язык чеков и правильных фраз. Марго представляла этот разговор: мать бы вздохнула, сказала «Марго, я же предупреждала», потом перевела бы деньги — не сразу, а через два дня, потому что у Эльвиры Владимировны всегда были встречи, совещания, важные звонки — и эти два дня Марго провела бы в состоянии подвешенности, считая минуты, чувствуя себя должником не перед банком, а перед собственной матерью, которая никогда не требовала расписки, но всегда получала её, словно по невидимому договору, подписанному в роддоме.

Бродерик закончил бутылочку. Она подняла его на плечо, постучала по спинке, слушая, как воздух выходит из крошечного желудка, и думала о том, что материнство — это сплошная математика: столько-то миллилитров, столько-то граммов, столько-то часов сна, столько-то рублей в минус. Никто не говорил ей об этом. В фильмах молодые матери плакали красиво, держали детей на фоне закатов, а потом находили работу в кафе или становились писательницами. Никто не показывал счета за воду, никто не объяснял, что закат бесплатен, а подгузники — нет.

Телефон звонил. Неизвестный номер. Она отклонила. Звонил снова. Отклонила. Третий раз — и тогда она поняла, что это агентство, потому что только коллекторы и риэлторы звонят с таким упрямством, с такой уверенностью в своём праве на чужое время.

— Алло, — сказала она, не поднимая Бродерика с плеча.

— Маргарита Викторовна? — женский голос, сухой, без интонаций, как распечатка из принтера. — Людмила Игнатьевна, агентство «Городской ключ». Вы получили наше уведомление?

— Получила.

— Отлично. Тогда вы в курсе. У нас назначена встреча с арендодателем в четверг, десять утра. Вы присутствуете?

Марго посмотрела на часы. Среда. Значит, завтра. Семьдесят два часа сокращались до двадцати четырёх.

— Я присутствую, — сказала она, хотя не знала, зачем. Что она могла сказать арендодателю? Что у неё нет денег, но есть ребёнок, и это должно что-то значить? Что она отчислилась из вуза, потому что пропустила сессию, сидя с новорождённым, и теперь не может устроиться на нормальную работу, потому что Бродерик нужен каждые три часа, и няня стоит больше, чем она заработает?

— Хорошо, — Людмила Игнатьевна не спросила, как дела, не поинтересовалась, есть ли у Марго план. Она просто зафиксировала факт присутствия, как врач фиксирует пульс. — Адрес нашего офиса вы знаете. Десять утра. Не опаздывайте, собственник ценит пунктуальность.

Линия оборвалась. Марго посмотрела на телефон, потом на Бродерика, который уже засыпал на её плече, рот приоткрыт, ресницы — длинные, как у куклы, — дрожали от сна. Она аккуратно положила его в кроватку, придвинула бортик, вышла на кухню и открыла холодильник. Хлеб. Сыр, который уже начинал трескаться по краям. Яйцо одно. Она посчитала: завтрак — двадцать рублей. Обед — если сварить кашу — пятнадцать. Ужин — хлеб с маслом — десять. Сорок пять рублей на день. Умножить на тридцать — тысяча триста пятьдесят. Плюс смеси, плюс подгузники, плюс вода, плюс свет. Минус одиннадцать тысяч восемьсот аренды. Минус будущее, которое она не могла посчитать, потому что в его формуле было слишком много неизвестных.

Она ела хлеб с маслом, стоя у окна. За окном был типичный двор спального района: панельки, как коробки из-под обуви, сложенные друг на друга; детская площадка с одной качелей и разбитой горкой; припаркованные машины, покрытые пылью апрельских дождей. Где-то кричала ворона — хрипло, надрывно, как будто её никто не слышал. Где-то гудел лифт — тот самый, в котором она застряла на седьмом месяце беременности, и тогда ей казалось, что это худшее, что может случиться. Теперь она знала: худшее — это не лифт. Худшее — это когда лифт приходит, а выхода всё равно нет.

Она доела хлеб, вымыла кружку и вернулась в комнату. Бродерик спал. На часах было около полудня. Впереди — целый день среды до завтрашней встречи.

Она села на край дивана, взяла с полки потрёпанный роман — тот самый, который читала на первом курсе. Открыла на середине, пробежала глазами страницу, другую. Слова не складывались в картинки. Мысли возвращались к завтрашнему дню, к Людмиле Игнатьевне, к цифрам долга. Она закрыла книгу и отложила в сторону.

Потом достала ноутбук. Открыла свой старый черновик — «Вид с седьмого этажа». Алиса стояла на балконе, курила и смотрела на ночной город. Марго перечитала первую главу, потом вторую. Ей показалось, что текст чужой, написанный кем-то другим. Другой девочкой, которая верила в чудеса. Марго хотела добавить новую сцену, но пальцы замерли над клавиатурой. Слова не шли. Она закрыла ноутбук.

Бродерик проснулся. Она покормила его, перепеленала, посадила в коляску и выкатила в коридор — просто покатать взад-вперёд, чтобы он не плакал. Лена вышла из своей комнаты, на ходу поправляя эльфийские уши от косплей-костюма.

— Ты сегодня какая-то сама не своя, — сказала Лена.

— Завтра к риэлтору, — ответила Марго. — Долг. Неустойка. Выселение.

Лена помолчала, потом кивнула.

— Я помогу. Чем смогу.

Марго хотела спросить, чем именно, но не стала. Боялась надеяться.

Остаток дня тянулся медленно. Марго кормила Бродерика, укачивала, меняла подгузники. Снова кормила. Снова укачивала. Она перечитала старые записи в дневнике — короткие, отрывистые фразы, которые писала ночами. «Сегодня Бродерик улыбнулся. Я чуть не заплакала». «Юля сказала, что я позорю нашу комнату. Лена заступилась». «Денег нет. Скоро выселят». Она закрыла дневник и спрятала его под подушку.

Вечером, когда Бродерик наконец уснул, Марго сидела на кухне и смотрела в окно. За стеклом темнело апрельское небо. В одиннадцать часов она лежала на диване, укрылась пледом и долго не могла уснуть. Сон не шёл. Она думала о деньгах, о долге, о матери, о Лене, о том, что завтра скажет Людмиле Игнатьевне. Ответа не было. Только тишина и гул холодильника.

Она уснула под утро, когда Бродерик заплакал в четвёртый раз. Покормила его, укачала, прилегла рядом. А когда открыла глаза — за окном уже серело апрельское утро.

Четверг.

Она встала, на цыпочках прошла на кухню, заварила остатки чая. Бродерик ещё спал. Оделась — чёрные брюки, белая рубашка, кеды, куртка. Проверила сумку: подгузники, смесь, термос с водой. Всё на месте.

Офис «Городского ключа» находился в десяти минутах ходьбы от метро, в переоборудованной однокомнатной квартире первого этажа, где стены были выкрашены в цвет, который пытался казаться бежевым, но на самом деле был цветом старой повязки. Марго пришла за десять минут до назначенного времени, потому что опоздание — это дополнительная точка в чужом портфолио, а она не хотела давать Людмиле Игнатьевне ещё одну причину говорить о ней в минорном ключе. Бродерик был в коляске, укутан в одеяло, хотя на улице было тепло, но она боялась сквозняков, боялась всего, что могло превратиться в простуду, а простуда — в температуру, а температура — в вызов скорой, который стоил две тысячи, если оказывался ложным.