Юрий Васильевич Бондарев Юность командиров

Глава первая

Снег летел в свете мутных фонарей, дымом стекал, сыпался с крыш; всюду возле темных подъездов намело свежие сугробы. Во всем квартале было белым-бело, и вокруг – ни одного прохожего, как в глухую пору зимней ночи. А было уже утро. Было пять часов утра нового, народившегося года. Но им обоим казалось, что не кончился еще вчерашний вечер с его огнями, пахучим снегом на воротниках, толпами и сутолокой на трамвайных остановках. Просто сейчас по пустынным улицам спящего города еще мела, стучала в заборы и ставни прошлогодняя метель, и время замедлилось.

И вдруг в глубине космато дымящейся улицы показался трамвай. Этот вагон, пустой, одинокий, беззвучно полз, пробиваясь в снежной мгле. Трамвай напомнил о времени, и оно помчалось.

– Подождите, куда мы пришли? Ах да, Октябрьская! Смотрите, мы дошли до Октябрьской. Хватит. Я сейчас упаду от усталости.

Валя решительно остановилась, опустив подбородок в воротник; от дыхания мех около ее губ заиндевел, заиндевели и смерзлись кончики ресниц. Алексей проговорил:

– Кажется, утро…

– А трамвай такой же унылый, усталый, как мы с вами! – сказала Валя и засмеялась. – После праздника всегда чего-то жалко. Правда? Вот и у вас почему-то грустное лицо.

Он ответил, глядя на приближающиеся из метели огни:

– Я четыре года не ездил на трамвае. Я хотел бы вспомнить… Давайте прокатимся, а?

Действительно, за две недели пребывания в артиллерийском училище Алексей мало освоился с тыловой жизнью, изумленный тишиной, весь переполненный ею. Его умиляли отдаленные трамвайные звонки, непроницаемое безмолвие зимних вечеров, свет в окнах, дворники у ворот (совсем как до войны), лай собак – все, что, мнилось, было почти забыто. Когда же он шел по улице один, то невольно думал: «Вон там, на углу, – хорошая противотанковая позиция, виден перекресток, вон в том домике с башней может разместиться пулеметная точка, улица простреливается насквозь». Война еще привычно и прочно жила в нем.

Впервые с начала войны ему пришлось встречать Новый год не в землянке с крохотным мерзлым окошком в синь ночи, не на марше, трясясь на передке противотанкового орудия, не с фронтовыми ста граммами, привезенными под праздник старшиной прямо на огневую, а в глубоком тылу, в незнакомой компании, в которую бог весть как вошел Борис, его однополчанин, встречать Новый год и удивляться этому мирному веселью.

Здесь, в этой компании, Алексей мало пил и не пьянел – он чувствовал себя не очень ловко, не хватало чего-то простого, ясного, привычного. Он обратил на Валю внимание во время танцев, когда Борис рыцарским наклоном головы пригласил ее и она пошла с ним, чуть покачиваясь на высоких каблуках, улыбаясь, и Алексей заметил, что это почему-то было неприятно хозяйке дома, худенькой, с темными, как ночная вода, глазами: она следила за ними с беспокойным ожиданием.

Танец кончился; смеясь и разговаривая, они сели на диван. Валя как бы случайно скользнула взглядом по лицу Алексея, и он услышал ее голос:

– А кто вон тот, весь в орденах?

– Андрей Болконский в байроническом плаще, – не задумываясь, ответил Борис и весело подмигнул в его сторону.

Поняв, что говорят именно о нем, Алексей встал и, преодолевая стеснительность, подошел к Вале, сказал не совсем ловко:

– Простите, этот остряк знает мое имя около двух лет. Я – Алексей… А вы?

Она подняла глаза, и он увидел, как ее ухо с нежной мочкой залилось румянцем. Она откинула со лба светлые волосы и с шутливым видом протянула руку:

– А меня зовут Валя. Фамилия моя – Мельниченко. Только к вашему комбату Мельниченко я никакого отношения не имею. Об этом Борис уже спрашивал.

– Но я и теперь не знаю, кто вы.

– Кто? Я – вольная синица, что море подожгла. – Она тотчас встала, спросила, глядя ему в глаза: – Вы, конечно, танцевать не умеете?

– Попробуем.

Когда расходились перед рассветом и долго со смехом толкались в тесной передней, разбирая пальто, галоши, боты, оказалось, что Валино пальто висит под шинелью Алексея, и он, не спрашивая разрешения, помог ей одеться, сказал:

– Я вас провожу.

Она кивнула:

– Что ж, проводите, если вы такой храбрый…

И вот теперь они стояли среди снегопада совершенно одни на трамвайной остановке – за незначащими словами скрывалось любопытство.

– Так прокатимся? – спросила она. – Ведь вы хотели вспомнить…

Они сели в вагон, совершенно безлюдный, насквозь ледяной; морозно искрились заиндевелые стекла, кое-где к ним были прилеплены использованные билетики – следы вчерашней предновогодней сутолоки. Старик кондуктор в перепоясанном солдатским ремнем тулупе дремал, глубоко уткнув нос в поднятый воротник, изредка заспанно бормотал наугад название остановки и снова втягивал голову в меховые недра воротника. Все в трамвае скрипело от стужи, взвизгивали колеса, на сиденьях остро сверкала изморозь.

Валя подобрала пальто вокруг ног, сказала:

– Конечно, за билеты платить не будем. Поедем «зайцами». Так интереснее. Тем более что кондуктор видит новогодние сны!

Одни в вагоне, они сидели напротив и так близко друг от друга, что шинель Алексея задевала Валины колени. Она вздохнула, потерла перчаткой скрипучий иней на окне, подышала; пар от ее дыхания пополз по стеклу, коснулся лица Алексея, а она отряхнула перчатку о колени и, выпрямившись, подняла близкие глаза, спросила серьезно:

– Вы о чем подумали сейчас?

– О чем? – Алексей в упор встретил ее вопросительный взгляд. – Вспомнил одну разведку. И Новый год под Житомиром, вернее – под хутором Макаровом. Нас, троих артиллеристов, тогда взяли в поиск…

– И что же было?

– Мы благополучно прошли нейтралку, подползли к немецким траншеям. Когда ползли по нейтральной полосе – ни одной ракеты. Ни выстрела. Спрыгнули в немецкую траншею – везде пусто, тихо. Только огоньки видны сквозь снег, и чудится: где-то поют. У немцев, оказывается, праздновали сочельник. Подошли к крайнему блиндажу. Ни одного часового. Из трубы искры летят. Заглянули в окошко – видим: на столе картонная елка, на ней свечи и пятеро немцев сидят вокруг и поют. Поставили сержанта часовым у блиндажа и сразу вошли в маскхалатах, с автоматами. Все в снегу – просто привидения. Немцы увидели нас и замолчали. Смотрят – и ничего не поймут. В общем, видим: самый старший в блиндаже – обер-лейтенант, и, конечно, командуем: «Оружие сдать! Идти за нами!..» И тут обер-лейтенант опомнился: «Это русские!» – и за парабеллум. Один из нас ударил его гранатой по голове, он упал. В эту минуту мы испугались одного – за жизнь обер-лейтенанта, он был ценным «языком».

– А что вы сделали с остальными?

– Когда обер-лейтенант упал, остальные немцы открыли огонь, и мы тоже. Потом подхватили обера и – в траншею. Вот и все.

– А немцы?

– Когда мы отошли метров на пятьдесят, у них поднялся шум, вслед нам стали бить пулеметы, но вслепую – метель была страшная…

Трамвай катился по улицам, мерзло хрустели колеса; Валя наклонилась к протертому «глазку», который густо налился холодной синью: видимо, метель прекратилась, и в небе появилась луна.

– Ну вот, проехали две лишние остановки, – внезапно сказала Валя. – Слезаем.

Они вышли на углу против аптеки с темными окнами. На голубоватом снегу сразу увидели свои тени и длинные тени тополей. Было необычайно тихо, как бывает только после обильного снегопада. Накаленная холодом высокая январская луна ныряла в облаках над городом.

Они шли по лунным переулкам, мимо залепленных свежим снегом домов, мимо закрытых темных парадных. Валя сказала:

– Как вы просто говорили о войне. Ужасно ведь это… Что же вы молчите?

– Слушаю, – задумчиво ответил Алексей. – Слушаю скрип снега… Весь город спит… А мы с вами одни. И тишина во всем мире.

– Возьмите меня под руку, – неуверенно проговорила она. – Видите, сугробы?

Он взял ее под руку, ощутив ее близость.

– Вам не холодно?

– Нет. Руки немножко замерзли.

Он сейчас же снял свои перчатки.

– Наденьте, они меховые. А то у вас какие-то несерьезные, по-моему, летние.

– А как же вы?

– Я привык после Сталинграда…

– Хорошо, давайте ваши, – не сразу согласилась она. – А вы подержите мои.

Он со странным чувством взял ее легонькие перчатки, усмехнулся, сунул в карман шинели.

Они миновали мост над железной дорогой – здесь пронзительно дуло; далекие огни вокзала дрожали в розоватом пару. Потом опять лунные сугробы, опять скрип снега под Валиными ботиками.

Неожиданно она остановилась.

– Пришли.

Они стояли перед большим домом без огней; над подъездом – эмалированная дощечка с номерами квартир; единственная лампочка светила в фиолетовом кругу.

– Возьмите свои фронтовые перчатки. Действительно – теплые. Спасибо.

Алексей, хмурясь, тихо и ненужно спросил:

– Это ваш дом? Вы здесь живете? Удивительно…

– А вы что – не верите? – Она засмеялась.

– Валя, – серьезно проговорил Алексей. – У дома несчастливый номер – тринадцатый.

– Вы так суеверны?

– Представьте. – Он осторожно взял ее руку. – Постойте, не уходите…

– Нет, все-таки лучше – до свидания.

Валя вбежала в подъезд, гулко хлопнула дверь парадного, разметая снежинки на тротуаре. Простучали ботики в глубине лестницы – и наступила тишина.

Глава вторая

Минут через десять он уже шагал по синим теням домов, около мохнатых от инея заборов; снег под сапогами жестко и празднично визжал на весь квартал. «Что ж, с Новым годом! – говорил он весело сам себе. – С Новым годом, Алешка!»

В последнем переулке, который сворачивал к училищу, он услышал позади торопливый звон шагов в студеном воздухе, насвистывание – и оглянулся, сразу узнав по этому свисту Бориса. Тот шел своей гибкой, прочной походкой, в избытке чувств похлопывая кулаком по фонарным столбам, словно во что бы то ни стало желая нарушить покой спящего города, и еще издали крикнул, искренне обрадованный:

– Алешка! Так и знал, что тебя встречу. Все дороги этого города теперь ведут в училище!

Он был возбужден, новая шинель распахнута, белые ровные зубы светились в улыбке.

– Слушай, ты куда это так таинственно исчез с Валей? Провожал?

– Да.

– Ну и как?

– Что – «как»?

– Ладно. Все ясно. Молчу, и закуривай! – Он откинул полу шинели, извлек из кармана коробку папирос. – Вчера покупал у пацана возле кино. «Дяденька, берите. «Казбек» с разбегу!» Давно мы папирос не курили! Не спеши, нечего нам торопиться. В дивизионе все еще дрыхнут. Вот шел и думал, неужели погоны – наша судьба? Представь, кончим училище и лет через пятнадцать встретимся полковниками где-нибудь на глухом полустанке… Неужели на всю жизнь?.. Ну и, конечно, жаль, что праздник окончился так быстро! Тебе понравилась Майя?

– Это та, у которой мы были? По-моему, она похожа на Бэлу. Помнишь, у Лермонтова?

– Когда-то в школе читал, но помню еле. – Борис, чиркая зажигалкой, сдвинул брови. – А в общем, сморозил глупость! Вырос уже, чтобы целоваться под фонарями. Ну да черт с ним, с этим! Слушай, Алешка, неужели мы с тобой в тылу? Не верю – и все!

Месяц назад они были в ветреных, лесистых Карпатах, за тысячи километров отсюда, и вот теперь шли по белым новогодним улицам незнакомого тылового города с уютным названием Березанск – и было непривычно, что нет на чистом снегу черных оспин воронок, следов танковых гусениц, глубоких колей орудийных колес. И Алексей сказал с чувством непрочности, будто еще раз убеждая себя:

– И я не верю. Кажется, тысяча девятьсот сорок пятый… а?

Впереди в переулке послышались неразборчивые голоса, смех, и на крыльце из открывшейся двери мелькнул свет, потом из деревянного домика шумно вывалила на мостовую подгулявшая компания, в переулке хрипнул, застонал аккордеон – трое парней, обнявшись, пьяно побрели навстречу и, покачиваясь, запели старательными голосами:

– Смотри, «Чубчика» наяривают, – улыбнулся Борис. – Фронтовая братва, что ли?

– Похоже, – сказал Алексей.

Веселая компания приближалась – вразнобой поскрипывали щегольски собранные в модную гармошку хромовые сапоги, а ноги парней заплетались, то и дело загребая в сугробы на обочине мостовой. Сбоку шел высокий, в военном полушубке аккордеонист, лениво пожевывая потухшую папиросу. Его взгляд мимолетно скользнул по лицу Алексея – и внезапно чужие глаза парня сузились, зло вспыхнули из-под надвинутой на лоб каракулевой шапки; выплюнув окурок, он сипяще-горловым голосом выдавил:

– Стой, братцы, он… Ей-богу, он!..

– Кто «он»? – спросил Алексей, понимая, что человек этот принял его за кого-то другого.

Песня оборвалась, и Алексей тотчас увидел, как двое, молча и тихо, сразу протрезвев, будто по уговору, зашли сбоку и сзади – он услышал их дыхание, окружающие шаги, осторожный волчий хруст снега под ногами.

– В чем дело, милые? – насмешливо спросил Борис, поправляя перчатки на пальцах. – В чем дело, хотел бы я знать?!

– А ты, если целым остаться хочешь, отойди! Тебя нам не надо!

– Кто? Этот? – напряженно спросил один из парней, вглядываясь в Алексея. – Этот?

– Он! – заорал аккордеонист. – Так это ты, падла, заштопал меня с сахарином? На Лопатино-Товарной? Э?

Он злобным движением поставил аккордеон на мостовую, заговорил с придыханием:

– Я эту паскуду давно искал, всю жизнь мечтал встретиться! Посмотрим, какой ты сейчас будешь! Молись, лягаш!.. – И он поспешно опустил правую руку в карман. – Я т-те фары выбью!..

– Очень жаль, дурак! – сквозь зубы сказал Алексей и коротко, резко ударил верзилу по скуле.

Каракулевая шапка полетела в снег. Аккордеонист отшатнулся, взмахнул угрожающе рукой, в которой что-то тускло блеснуло, крикнул разбухшим голосом:

– Бей его, курву! В кровь… бей гадюку!..

И кинулся на Алексея, нагнув голову, однако на этот раз реакция Алексея была мгновенной – второй удар сбил аккордеониста в огромный сугроб, продолговатый блестящий предмет упал на мостовую, и Алексей наступил на него, – все это произошло в течение нескольких секунд. Когда же двое других парней с криком одновременно подскочили сзади, он едва успел повернуться и в этот миг увидел, как кулаки Бориса дважды мелькнули в воздухе; сбитый с ног, один из парней, екнув, сел на мостовую, другой отскочил в сторону, заревел пьяно и дико:

– Стрелять буду!..

– А, у тебя еще оружие, сволочь!..

В два прыжка Алексей настиг его, рывком притянул к себе, сильно стиснув ему запястья. И Борис, бросившись следом за ним, стал лихорадочно ощупывать в поисках оружия карманы парня, выговаривая со злостью:

– Если найдем оружие, им же тебя по башке! Понял?

– Братцы, пошутил, бра-атцы!..

Оружия не было.

– Бери этого, я задержу тех двоих! – крикнул Алексей.

Двое бежали посредине мостовой, освещенные луной, тени их скакали по сугробам.

В эту же минуту всех ослепило направленным, боковым светом фар: два маленьких «Виллиса» беззвучно въехали в переулок. Парень, хрипя, рванулся головой, тупо ударил в плечо Алексея, и, когда тот накрепко скрутил ему руки за спиной, шагах в пяти от них первый «Виллис» круто затормозил, окатив холодной волной снега.

– Что такое? Прекратить! – раздался раскатистый бас из открытой дверцы машины. – Что здесь такое? А ну!..

Из «Виллиса» грузно выбрался глыбообразный человек в шинели и в бурках; из второй машины, звякнув шпорами, спрыгнули два молодых офицера. И Алексей узнал в этом грузном человеке в бурках командира первого дивизиона майора Градусова, его крупное, мясистое лицо было перекошено гневом.

– Драка? Курсанты? Артиллеристы? Немедленно прекратить!

С тяжелой одышкой майор Градусов шагнул вперед, точно готовый опрокинуть всех своей огромной фигурой.

– Кто такие? Немедленно объяснить, в чем дело!..

Алексей ответил насколько можно спокойно:

– Товарищ майор, этот вот тип угрожал нам оружием. На испуг брал…

Он не договорил, парень опять замотал головой, завыл истошным голосом:

– Изби-или! Напа-али!..

– Прекратите! – крикнул Градусов с яростью. – Вы угрожали оружием курсантам? Кто на вас напал? Они? В артиллерийском училище нет курсантов, которые нападали бы на штатских! Предъявите документы! Курсант, отпустить его!

Алексей возбужденно усмехнулся, оттолкнул от себя парня, и тот, сутулясь, сплевывая тягучую слюну, выдавил:

– Не имеете права документы!..

– Это наверняка спекулянты, товарищ майор, – разгоряченно пояснил Алексей. – Они первыми напали, приняли нас за кого-то…

– Та-ак!.. – басовито протянул Градусов. – Вы понимаете, гражданин, что в военное время полагается за нападение на военного человека? А? Нет? Товарищи офицеры, задержать! Проверить у коменданта. Ну а вы? Как смели? – Градусов гневными глазами полоснул по лицу Алексея. – Как смели ввязаться в драку? Передайте о наложенном на вас взыскании капитану Мельниченко; месяц неувольнения! Обоим! Вконец распустились!..

– Ваши они, товарищ майор? – спросил один из офицеров, сопровождавших Градусова. – В нашем дивизионе я что-то их ни разу не видывал.

Не ответив, Градусов, тяжко ступая, зашагал к машине, из которой выглядывал шофер, влез на сиденье; металлически щелкнула дверца. «Виллис» тронулся. Вторая машина еще стояла, работая мотором. Офицеры, видимо, командиры батарей из соседнего дивизиона, подсадив съежившегося парня в «Виллис», негромко поговорили между собой, затем один из них скомандовал:

– А ну, курсанты, марш в училище! И доложить обо всем дежурному!

И сразу стало очень просторно в переулке от освобожденного белеющего снега на мостовой – гул моторов стих; друзья подавленно молчали.

– За что такая милость? – наконец ядовито выговорил Борис. – Не можешь объяснить – майор был трезв?

– Это не имеет значения, Боря.

– Начинается тыловое воспитание! Когда мы там лупили всякую сволочь – награждали, а здесь – наряды. Ведь этих спекулянтских слизняков расстрелять мало! Да и откуда же майор взялся?

– Дьявол его знает! Наверно, из офицерского клуба, встречал Новый год.

Потом Алексей наклонился и поднял втоптанный в снег блестящий предмет – остренькую, как шило, автоматическую ручку, вероятно, служившую оружием, и брезгливо швырнул ее в сугроб.

Молча дошли до училища. Над дверью проходной будки тускло горела электрическая лампочка. Дневальный – совсем юный дед-мороз с винтовкой, в колоколообразном тулупе – высунул нос из воротника, оглядел курсантов с нескрываемой завистью:

– Эх, проходи…

– С Новым годом, браток! – поздравил Алексей сочувственно. – С новым счастьем!..

– Слушаюсь, – ответил одуревший от одиночества дневальный. – Так точно.

Над училищным двором плавала в звездном небе холодная льдинка луны. В офицерском клубе еще светились окна; перед подъездом цепочкой вытянулись машины. Хлопали двери, на миг выпуская звуки духового оркестра; офицеры выходили из подъезда, разъезжались по домам. Наступало утро.

Валя поднялась на третий этаж, позвонила осторожным звонком, подумала, что все давно спят; но тотчас же дверь открыла тетя Глаша, всплеснула руками.

– Ба-атюшки! В инее вся! – ахнула она и, схватив с полки веничек, замахала по ее плечам. – Не одобряю я этого, чтобы так по гостям засиживаться. Личико вон как вытянулось, а глаза спят…

– Ох, тетя Глаша, еле на ногах стою! – Валя присела на сундук в передней, расстегивая пальто. – Ужас как устала…

– Ишь, как сосулька замерзла, – заворчала тетя Глаша. – Дай-ка я тебе пальто расстегну, небось руки совсем онемели.

– Спасибо. Я сама. На улице такой холодище, но, слава богу, меня спасли фронтовые перчатки!

– Какие еще?

– А вот точно как Васины. – И Валя кивнула на кожаные перчатки, лежавшие на полочке. – Вася дома?

Тетя Глаша вздохнула:

– Не в настроении он. Письмо с фронту получил. Хорошего его лейтенанта в Чехословакии убили… Вот и не спится ему. На Новый год не пошел, а дежурный офицер два раза звонил.

Валя, озябшая, вошла в комнату, внеся с собой холодок улицы, задержалась возле голландки, притронулась ладонями к нагретому кафелю, усмехнулась:

– Ну вот еще новости! Капитан артиллерии лежит на диване в состоянии мировой скорби? Ты не был в клубе?

Василий Николаевич в расстегнутом кителе, открывавшем белую сорочку, лежал на диване и курил. На краю еще не убранного стола – недопитая рюмка, тарелка с нарезанным сыром.

– А, прилетела синица, что море подожгла, – сказал он, наугад ткнул папиросу в пепельницу на полу. – Что ж, садись, выпьем, сестренка? Выпьем за озябших на трескучем морозе синиц!

Он не стал дожидаться согласия, приподнялся, налил Вале, затем себе, чокнулся с ее рюмкой, выпил и опять лег, не закусывая, на секунду закрыл глаза.

– Хватит бы, Вася, причины-то выдумывать, – заметила тетя Глаша. – За один абажур только и не пил, кажись.

– Вы самая заботливая тетка в мире, это я знаю. – Василий Николаевич провел пальцами по горлу, точно мешало там что-то, снова потянулся к папиросам. – Меня, тетя Глаша, всегда интересовало: сколько в вас неиссякаемой доброты? И поверьте, трудно жить на свете с одной добротой: очень уж забот много.

– Эх, Вася, Вася! – Тетя Глаша, с жалостью вглядываясь в него, покачала головой. – И чего казнишь себя? И чего мучаешься? Что проку-то! Разве вернешь?

По ее мнению, был он человеком не вполне нормальным: прошлое сидело в нем, как неизлечимая болезнь. Главная причина его дурного настроения накануне Нового года заключалась, наверно, в том, что за два месяца к нему не пришло с фронта ни одного письма. Где-то очень далеко, за Карпатами, то ли забыли его, то ли некогда стало писать; однако была и другая причина. По вечерам, возвращаясь из училища, он часто запирался в своей комнате, долго ходил там из угла в угол, и даже ночью из-за стены доносились в тишине дома его равномерные шаги, чирканье спичек, а когда утром тетя Глаша входила в его опустевшую, выстуженную комнату, подметала, вытряхивала из пепельницы окурки, везде – на столе, на тумбочке, на стульях – лежали книги с мудреными военными заглавиями, меж раскрытых страниц темнел папиросный пепел. О чем он думал, что делал по ночам?

Раз во время утренней уборки из середины какой-то книги выпала крохотная, уже пожелтевшая от времени фотокарточка; на обороте неокрепшим круглым почерком было написано: «Родной мой, я всегда тебя буду помнить». Тетя Глаша, охнув, опустилась на стул и заплакала – это была Лидочка, покойная жена Василия Николаевича: с тонкой шеей, с наивной, смущенной полуулыбкой, которая как бы говорила: «Не заставляйте меня улыбаться, я не хочу…» – это почти детское лицо поразило ее. И целый день тетя Глаша думала об этой улыбке, об этой тонкой, слабой шее и несколько раз доставала и смотрела на маленькую зеленую пилотку со звездочкой, которая лежала в чемодане у Василия Николаевича, свято хранимая им. Это было все, что осталось от Лидочки, его жены, которая погибла на какой-то высоте 235, около польского города Санок.

Тетя Глаша никогда не видела ее живой, никогда не слышала ее голоса – знала только, что она была военной сестрой и работала в санчасти, где Василий Николаевич познакомился с ней.

«Господи, – прижимая руки к груди, думала она в тот день, когда увидела фотокарточку. – Ну за что ее убили?»

Недавно к ним зашла молоденькая медсестра из госпиталя, и, когда Валя представила ее: «Это Лидочка», Василий Николаевич быстро взглянул на девушку, и, почудилось, в глазах его толкнулось тревожное выражение невысказанного вопроса. «Очень приятно, Лидочка», – сказал он и произнес слово «Лидочка» так медленно, так неуверенно, что она, покраснев, спросила: «Вам не нравится мое имя?» Он слегка улыбнулся, ответил, что имя это очень ей подходит, и ушел в свою комнату, сухо извинившись.

В Новый год он не пошел на вечер в училище, конечно, потому, что ранним утром принесли письмо. Тетя Глаша вынула из ящика белый треугольничек, сразу увидала на штемпеле: «Проверено военной цензурой», – и крикнула радостно:

– Васенька!

А он вышел с намыленной щекой, без кителя, в нижней рубашке, взял письмо, тут же нетерпеливо раскрыл и прочитал его и вдруг крепко выругался вслух – видимо, забыв, что рядом тетя Глаша.

– Убило кого? – спросила она упавшим голосом. – Товарища твоего?

– Да… старшего лейтенанта Дербичева. Какой парень был – цены ему нет!..

И быстро ушел к себе, слышно было – затих, а когда теперь он лежал на диване, весь день не выходя из дому, и когда говорил о доброте, тетя Глаша чувствовала, о чем он думал, и в приливе непроходящей жалости к нему, к Лидочке, к неизвестному ей погибшему на фронте старшему лейтенанту спросила все-таки некстати: