Юлия Райдос Бенефис на эшафоте

— Берт, не спорь со мной, — Маргарита нахмурилась, и в ее глазах появилось то самое ледяное выражение, которое катала терпеть не мог. — Я пообещала Грете, что награжу ее. Никто меня за язык не тянул. Я дала слово. Вокруг одно дерьмо, Берт. Жюльен, Дитрих, ростовщики, продажные шлюхи Давай сделаем хоть одно хорошее дело просто потому, что мы так решили.

Берт остановился посреди комнаты, тяжело вздохнул и почесал затылок. Против такого тона он переть не решался. Элоиза бывала невыносима, когда вбивала себе что-то в голову.

— Ладно, — процедил он, неохотно подбирая мешок со стола и пряча его под куртку. — Пойду я к твоей бабке. Но если меня по дороге ограбят местные оборванцы, пеняй на себя. И учти, ноги я собью по самую задницу пока буду туда добираться.

— Полезно для здоровья, — отрезала Маргарита. — Иди.

Часом позже в комнату Маргариты поскребся Шкет. Мальчишка влетел внутрь как вихрь, запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками и сияющими глазами.

— Госпожа! Есть свежак! — выпалил он, едва переведя дух. — Один из наших караулил Жюльена у черного входа в игорный дом на Речной. Твой франт совсем берега попутал. После того как его невеста у ювелира раскатала, он пошел заливать горе. Напился в зюзю и сел играть в кости с какими-то заезжими купцами. Итог — просрал еще десять золотых монет! Представляешь? Чистыми! Купцы над ним ржали так, что на улице слышно было. Он кричал, что отыграется, что скоро станет богатым и у него денег будет хоть жопой ешь, но его просто выставили пинками.

Маргарита выслушала его без всяких эмоций. Десять золотых. Для Жюльена сейчас это была капля в море его общего долга Хромому Дитриху, но этот штрих отлично дополнял портрет обреченного идиота.

Она достала из кошелька медную монету и протянула мальчишке. Тот ловко перехватил ее, и остался стоять на месте, выжидательно глядя на нее.

— Это все, Шкет, — спокойно сказала Маргарита. — Начиная с этого момента, слежку за Жюльеном можешь прекратить. Больше собирать информацию о нем не нужно. Твои парни могут отдыхать.

Мальчишка мгновенно сдулся. Его плечи опустились, а на худом лице отразилось такое искреннее разочарование, словно у него отобрали любимую игрушку. Для беспризорника эта работа была не просто источником денег, а настоящим билетом в интересную, сытую жизнь, где его ценили.

— Как — всё? — шмыгнул носом Шкет, с надеждой заглядывая ей в глаза. — Госпожа, может, за кем другим присмотреть? За мясником? Или за этой его дочкой? Мои ребята могут сквозь замочную скважину лазить, никто ничего не заметит, клянусь! Нам работа нужна. Без твоих монет парни опять начнут по карманам тырить, а там и до каторги недалеко

Маргарита посмотрела на маленького оборванца. В его глазах читался не просто страх потерять заработок, а нежелание возвращаться на самое дно, в грязные подворотни.

— Послушай меня, Шкет, — она подошла ближе и положила руку ему на плечо. — С Жюльеном дела почти окончены, на него тратить время глупо. Но ты мне нравишься. Ты сообразительный и умеешь держать язык за зубами. Поэтому не вешай нос. Очень скоро я предложу тебе новую работу. Еще лучше прежней.

Глаза мальчишки снова загорелись, как два уголька.

— Честно? Не врешь, госпожа?

— Я никогда не вру, — твердо сказала Маргарита. — А теперь иди. Покушай нормально со своими парнями. И приходи сюда ровно через три дня, в полдень. Будет тебе новое задание.

Шкет радостно закивал, отвесил ей залихватский поклон и пулей вылетел из комнаты, едва не выломав хлипкую дверь.

Берт вернулся, когда город уже окончательно погрузился во тьму. Маргарита сидела за столом при свете догорающей свечи, лениво перелистывая книгу, купленную у уличного торговца.

Дверь скрипнула, и на пороге появился катала. Маргарита внутренне приготовилась к тому, что сейчас на нее обрушится долгий, занудный поток ворчания. Она ждала жалоб на промокшие сапоги, усталые ноги и общую несправедливость жизни, заставившую благородного мошенника тащиться к черту на куличики ради деревенской старухи.

Однако Берт выглядел странно. Он был тихим, задумчивым и каким-то непривычно умиротворенным. Он молча снял мокрую куртку, повесил ее на гвоздь у двери и сел на стул напротив Маргариты.

— Ну? — Маргарита закрыла книгу. — Живой? Где твое ворчание, Берт? Я уже приготовилась слушать, как сильно ты меня ненавидишь.

Катала долго молчал, глядя на пламя свечи. Потом неохотно, словно переступая через собственную гордость, глухо произнес:

— А ворчания не будет, Элоиза. Ты была права. Сто раз права, черт тебя дери.

Маргарита удивленно приподняла бровь.

— Вот как? Неужели Ольховка подействовала на тебя исцеляюще?

— Да ну тебя, — Берт махнул рукой, но в его голосе не было злости. — Прихожу я, значит, в эту деревеньку. Избушка вся покосилась. Забор завалился, в окне тусклый огонек еле теплится. Стучу. Выходит эта бабка, Грета. Маленькая такая, сгорбленная, в старой шали. Увидела меня — испугалась, думала, я ее грабить пришел. А я вытаскиваю твой мешок, на стол вываливаю и говорю: «Это вам от Элоизы. За платье, башмаки и ночлег. Она свои обещания помнит».

Берт замолчал, сглотнув комок в горле, и потер лицо ладонями.

— Знаешь, я всякое в жизни видел, — тихо продолжил он. — Видел, как люди за золото друг другу глотки режут, как покойников обирают. А эта старуха она сначала просто застыла. Смотрит на эти монеты и поверить не может. Думала, я издеваюсь над ней. Потом плакать начала. Тихо так. Обнимать меня бросилась, руки целовать пыталась, я еле увернулся. Кричит: «Святая дева, неужто вспомнила! Неужто не забыла?» Давай меня за стол тащить, похлебку свою пустую совать, чаем из трав поить. Все твердила, чтоб я тебе поклон передал до самой земли и благословение во все углы. Она ведь, оказывается, ни единой душе уже не верила, думала, ушла Элоиза и с концами, как все уходят.

Маргарита слушала его, замерев. Внутри у нее шевельнулось что-то теплое, давно забытое.

— И что она теперь делать будет с этими деньгами? — тихо спросила она.

— Сказала, первым делом забор починит, дом отремонтирует — Берт слабо улыбнулся. — А еще корову купит. Говорит, давно мечтала, да где ж такие деньги взять одинокой бабке. Теперь у нее и молоко будет, и творог, и голодать зимой не придется. Короче, обустроится старушка.

Берт вздохнул и отвел взгляд в сторону, словно смущаясь собственных слов.

— Трогательная она какая-то, понимаешь? Жалко ее стало до чертиков. В общем я пока она там на кухне возилась, не выдержал. Залез в свой карман и от себя еще пять золотых ей в этот мешок подкинул. Из тех, что на картах вчера поднял.

Маргарита округлила глаза. Берт, профессиональный катала, который за один медный грош готов был удавиться, добровольно отдал золото чужой старухе?

— Ты? Отдал свои деньги? — переспросила она.

— Ну да, я, — Берт раздраженно дернул плечом, пытаясь вернуть себе привычный циничный вид. — Ну а что? Это всего лишь деньги, сегодня проиграю, завтра выиграю. А ей нужнее. И знаешь, Элоиза иду я обратно по этому проклятому грязному тракту, дождь в морду хлещет, ноги промокли А на душе так светло стало, как никогда в жизни не было. Шел и улыбался как дурак. Хорошее дело сделали. Настоящее.

Маргарита посмотрела на своего напарника и поняла, как сильно ошибалась. Клара оказалась благородной, Берт — способным на милосердие. Обычные люди, со своими грехами и слабостями, но имеющие внутри некий невидимый стержень.

— Спасибо тебе, Берт, — тихо сказала Маргарита.

— Ладно, замяли, — катала поднялся, явно устав от непривычных сантиментов. — Пойду я спать.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Маргарита задула свечу и легла в постель. В темноте комнаты она подумала, что этот мир не такой уж безнадежный.