Юай Чоксахват Вместо пролога.

– Кому как повезет, – пробурчал критик Абабков с подоконника.

Штурман Жорж оживилась и смягчила тон:

– Не надо, товарищи, завидовать. Коттеджей всего ничего, а нас в Союзе писателей – три тысячи.

– Три тысячи сто одиннадцать человек, – вставил кто-то из угла.

– Ну вот видите, – протянула Штурман, – что же делать? Естественно, что участки получили самые заслуженные…

– Генералы! – прямо сказал сценарист Глухарев.

Бескудников демонстративно зевнул и вышел.

– У одного пятикомнатный дом, – вслед ему сказал Глухарев.

– У Лавровича вообще особняк, – воскликнул Денискин, – и кабинет обшит деревом!

– Э, сейчас не об этом, – проворчал Абабков, – а о том, что уже почти двенадцать.

Начался шум, назревал скандал. Стали звонить в этот ненавистный поселок, попали не туда, к Лавровичу, узнали, что Лаврович ушел на рыбалку, и совсем расстроились. Наугад позвонили в комиссию по культуре по добавочному номеру и, конечно, никого там не нашли.

– Мог бы и позвонить! – кричали Денискин, Глухарев и Квант.

Ах, кричали они зря: не мог Михаил Александрович позвонить никуда. Далеко от офиса Союза писателей, в огромном зале морга, освещенном яркими лампами, на трех металлических столах лежало то, что еще недавно было Михаилом Александровичем.

На первом – обнаженное, в засохшей крови, тело с переломанной рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом – голова с выбитыми зубами, с застывшими открытыми глазами, которые не пугал яркий свет, а на третьем – груда окровавленной одежды.

Возле обезглавленного тела стояли: судмедэксперт, патологоанатом и его ассистент, следователи и вызванный по телефону от больной жены заместитель Михаила Александровича по Союзу писателей – литератор Желдыбин.

За Желдыбиным заехала машина и, первым делом, вместе со следствием, отвезла его (около полуночи) в квартиру убитого, где была произведена опись и опечатывание бумаг, а затем все поехали в морг.

Теперь стоящие у останков покойного совещались, как лучше поступить: пришить ли отрезанную голову к шее или выставить тело в зале Союза писателей, просто закрыв погибшего до подбородка черной тканью?

Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совершенно напрасно возмущались и кричали Денискин, Глухарев, Квант и Бескудников. Ровно в полночь все двенадцать литераторов покинули верхний этаж и спустились в ресторан. Тут опять недобрым словом помянули Михаила Александровича: все столики на веранде, конечно, оказались занятыми, и пришлось ужинать в этих красивых, но душных залах.

Разумеется, Михаил Александрович был вне зоны доступа, и все возмущения Денискина, Глухарева, Кванта и Бескудникова были совершенно напрасны. Ровно в полночь все двенадцать литераторов покинули верхний этаж и спустились в ресторан. Тут опять вспомнили Михаила Александровича недобрым словом: все столики на веранде, естественно, оказались заняты, и пришлось ужинать в этих красивых, но душных залах.

И ровно в полночь в первом из них что-то грохнуло, зазвенело, посыпалось, запрыгало. И тотчас тонкий мужской голос отчаянно закричал под музыку: "Аллилуйя!!" Это ударил знаменитый грибоедовский джаз. Покрытые испариной лица как будто засветились, показалось, что ожили на потолке нарисованные лошади, в лампах как будто прибавили свету, и вдруг, как бы сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними и веранда.

Заплясал Глухарев с поэтессой Тамарой Полумесяц, заплясал Квант, заплясал Жуколов-романист с какой-то киноактрисой в желтом платье. Плясали: Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин с гигантской Штурман Джоржем, плясала красавица архитектор Семейкина-Галл, крепко схваченная неизвестным в белых льняных брюках. Плясали свои и приглашенные гости, московские и приезжие, писатель Иоганн из Кронштадта, какой-то Витя Куфтик из Ростова, кажется, режиссер, с лиловым пятном во всю щеку, плясали виднейшие представители поэтического подраздела МАССОЛИТа, то есть Павианов, Богохульский, Сладкий, Шпичкин и Адельфина Буздяк, плясали неизвестной профессии молодые люди в стрижке "бокс", с подбитыми ватой плечами, плясал какой-то очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого лука, плясала с ним пожилая, измученная анемией девушка в оранжевом шелковом измятом платьице.

Обливаясь потом, официанты несли над головами запотевшие кружки с пивом, хрипло и с ненавистью кричали: "Виноват, гражданин!" Где-то в динамике голос командовал: "Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!!" Тонкий голос уже не пел, а завывал: "Аллилуйя!". Грохот тарелок в джазе иногда заглушал грохот посуды, которую посудомойки по наклонной плоскости спускали в кухню. Словом, ад.

И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородкой, в дорогом костюме, и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили знатоки конспирологии, что было время, когда красавец носил не костюм, а камуфляж, и командовал отрядом добровольцев где-то под Бахмутом.

Но нет, нет! Лгут эти конспирологи, никаких добровольческих отрядов нет на свете, и не гремят там взрывы, и не летят над головой дроны. Нет ничего, и ничего и не было! Вон чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар… И тает лед в бокале, и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то глаза, и страшно, страшно… О боги, боги мои, успокоительное мне, успокоительное!..

И вдруг за столиком вырвалось слово: "Берлиоз!!" Вдруг джаз развалился и затих, как будто кто-то выключил его. "Что, что, что, что?!!" – "Берлиоз!!!" И все стали вскакивать, вскакивать.

Да, взметнулась волна горя при страшном известии о Михаиле Александровиче. Кто-то суетился, кричал, что необходимо сейчас же, тут же, не сходя с места, составить какую-то коллективную петицию и немедленно отправить её.

Да, новость о гибели Михаила Александровича пронзила всех, как удар дрона. Кто-то заметался, предлагая срочно составить коллективное сообщение в Telegram и отправить его.

Но кому? И зачем? Кому нужна эта телега, когда его голову сейчас изучают судмедэксперты? Он погиб, и никакое сообщение ему уже не поможет. Все кончено, не будем забивать эфир.

Да, погиб… Но мы-то живы!

Горе захлестнуло, но быстро схлынуло, и кое-кто уже вернулся к своему столику и – сначала украдкой, а потом и в открытую – налил стопку и закусил. В самом деле, не пропадать же котлетам по-киевски? Чем мы поможем Михаилу Александровичу? Тем, что останемся голодными? Ведь мы-то живы!

Рояль закрыли, музыканты разошлись, несколько журналистов уехали в свои редакции писать некрологи. Приехал Желдыбин из морга. Говорили, что он займет кабинет Берлиоза и его место. Желдыбин вызвал к себе из ресторана всех членов правления, и они начали обсуждать организацию прощания, перевозку тела и прочие формальности.

А ресторан продолжал жить своей ночной жизнью и жил бы до утра, если бы не произошло нечто, поразившее всех куда больше, чем известие о гибели Берлиоза.

Первыми заволновались таксисты, дежурившие у шлагбаума. Один из них крикнул:

– Эй, гляньте-ка!

У ограды вспыхнул огонек и стал приближаться к веранде. Люди за столиками стали подниматься и увидели, что к ресторану идет белое привидение. Когда оно приблизилось, все замерли с кусками рыбы на вилках. Охранник, вышедший покурить, затушил окурок и двинулся к привидению, но остановился, глупо улыбаясь.

И привидение, пройдя через ограду, беспрепятственно вступило на веранду. Тут все увидели, что это не привидение, а Иван Николаевич Бездомный – известный поэт.

Он был босой, в рваной белой толстовке, к которой булавкой была приколота бумажная иконка с изображением святого, и в полосатых кальсонах. В руке он нес зажженную свечу. Правая щека была изодрана. На веранде воцарилась тишина. У одного из официантов пиво выливалось из кружки на пол.

Поэт поднял свечу над головой и громко сказал:

– Привет, други! – после чего заглянул под ближайший столик и воскликнул: – Нет, его здесь нет!

Послышались голоса. Бас сказал:

– Все ясно. Белая горячка.

А женский голос испуганно произнес:

А второй голос, женский, полный испуга, прошептал:

– Как его вообще по городу в таком виде пропустили? Где полиция?

Иван Николаевич услышал и тут же откликнулся:

– Дважды пытались задержать, возле "Скатерти" и здесь, на Бронной, но я через забор перемахнул, вот, щеку поцарапал! – Он поднял остаток свечи и закричал: – Братья по перу! (Осипший голос окреп и зазвучал горячо.) Слушайте все! Он явился! Ловите его немедленно, иначе он натворит непоправимого!

– Что? Что он сказал? Кто явился? – разнеслись голоса со всех сторон.

– Консультант! – ответил Иван. – И этот консультант только что убил на Патриарших Мишу Берлиоза.

Из внутреннего зала народ хлынул на веранду, вокруг Ивана и его свечи образовалась плотная толпа.

– Простите, простите, скажите точнее, – послышался над ухом Ивана тихий и вежливый голос. – Скажите, как это убил? Кто убил?

– Иностранный консультант, профессор и, скорее всего, шпион! – озираясь, ответил Иван.

– А как его фамилия? – тихо спросили на ухо.

– Вот в том-то и дело! – в отчаянии воскликнул Иван. – Если бы я знал фамилию! Не разглядел я фамилию на визитке… Помню только первую букву "В", на "В" фамилия! Какая же это фамилия на "В"? – Схватившись рукой за лоб, Иван сам у себя спросил и вдруг забормотал: – В, в, в! Ва… Во… Вашнер? Вагнер? Вайнер? Вегнер? Винтер? – Волосы на голове Ивана зашевелились от напряжения.

– Вульф? – жалобно выкрикнула какая-то женщина.

Иван вспылил.

– Дура! – заорал он, ища глазами крикнувшую. – При чем здесь Вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во, во… Нет! Так не вспомню! Ну вот что, граждане: звоните сейчас в полицию, пусть вышлют пять дронов с тепловизорами, профессора ловить. Да не забудьте сказать, что с ним еще двое: какой-то длинный, в клетчатом… очки треснули… и кот черный, жирный. А я пока что обыщу "Грибоедова"... Я чую, что он здесь!

Иван забеспокоился, растолкал окружающих, начал размахивать свечой, обжигая себя воском, и заглядывать под столы. Тут послышалось слово: "Врача!" – и чье-то ласковое мясистое лицо, бритое и упитанное, в роговых очках, возникло перед Иваном.

– Товарищ Бездомный, – заговорило это лицо юбилейным голосом, – успокойтесь! Вы расстроены смертью всеми нами любимого Михаила Александровича… нет, просто Миши Берлиоза. Мы все это прекрасно понимаем. Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят вас в палату, и вы забудетесь…

– Ты, – ощетинившись, перебил Иван, – понимаешь ли, что надо поймать профессора? А ты лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин!

– Товарищ Бездомный, помилуйте, – ответило лицо, краснея, пятясь и уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело.

– Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую, – с тихой ненавистью сказал Иван Николаевич.

Судорога исказила его лицо, он быстро переложил свечу из правой руки в левую, широко размахнулся и ударил участливое лицо по уху.

Тут догадались броситься на Ивана – и бросились. Свеча погасла, и очки, соскочившие с лица, были мгновенно растоптаны. Иван издал страшный боевой вопль, слышный к общему соблазну даже на бульваре, и начал защищаться. Зазвенела падающая со столов посуда, закричали женщины.

Пока официанты вязали поэта полотенцами, в раздевалке шел разговор между командиром охраны и швейцаром.

– Ты видел, что он в одних трусах? – холодно спрашивал пират.

– Да ведь, Арчибальд Арчибальдович, – труся, отвечал швейцар, – как же я могу их не пустить, если они – члены литобъединения?

– Ты видел, что он в одних трусах? – повторял пират.

– Ты видел, во что он одет? – не унимался "пират".

– Ну что я могу сделать, Аркадий Аркадьевич? – оправдывался швейцар, заливаясь краской. – Я понимаю, на веранде люди сидят.

– Люди тут ни при чем, им все равно, – отрезал "пират", прожигая швейцара взглядом. – А вот полиции не все равно! В таком виде по городу можно ходить только в сопровождении полиции, и только в одно место – в отделение! Ты, как сотрудник, должен знать: увидел такое – сразу свистеть. Понял?

Ошарашенный швейцар услышал с веранды грохот, звон разбитой посуды и женские вскрики.

– Что с тобой за это сделать? – процедил "флибустьер".

Лицо швейцара приобрело землистый оттенок, взгляд потух. Ему почудилось, что его тщательно уложенные волосы вспыхнули огнем. Исчезли пиджак и галстук, а за поясом возникла рукоять пистолета. Швейцар представил себя висящим на рее, с высунутым языком и безжизненной головой, упавшей на плечо, и даже услышал плеск волны за бортом. Колени его задрожали. Но тут "флибустьер" сжалился и смягчил взгляд.

– Слушай, Николай! Это последний раз. Нам такие сотрудники не нужны. Иди лучше в церковь сторожем. – С этими словами командир отдал четкий приказ: – Пантелея из буфетной. Полицию. Протокол. Машину. В психушку. – И добавил: – Свисти!

Через пятнадцать минут изумленная публика не только в ресторане, но и на бульваре и в окнах окрестных домов наблюдала, как из ворот "Грибоедова" Пантелей, швейцар, полицейский, официант и поэт Рюхин выносили молодого человека, спеленутого, как куклу. Тот, захлебываясь слезами, плевался, целясь в Рюхина, и кричал:

– Подонки!

Водитель "Газели" со злобным лицом заводил мотор. Рядом таксист нетерпеливо похлопывал лошадь по крупу.

– А вот на такси! Я возил в психушку!

Вокруг гудела толпа, обсуждая невиданное происшествие. Словом, разразился мерзкий скандал, который закончился лишь тогда, когда "Газель" увезла от ворот "Грибоедова" несчастного Ивана Николаевича, полицейского, Пантелея и Рюхина.

Глава 6

Шизофрения, как и было сказано

В приемной известной психиатрической клиники под Москвой, недавно отстроенной на берегу реки, было полвторого ночи, когда вошел человек с острой бородкой в белом халате. Трое санитаров не сводили глаз с Ивана Николаевича, сидящего на диване. Рядом нервно переминался с ноги на ногу поэт Рюхин. Веревки, которыми был связан Иван Николаевич, лежали тут же, на диване. Руки и ноги его были свободны.

Увидев вошедшего, Рюхин побледнел, откашлялся и робко произнес:

– Здравствуйте, доктор.

Доктор кивнул Рюхину, но смотрел не на него, а на Ивана Николаевича.

Тот сидел неподвижно, сдвинув брови, со злобным выражением лица, и даже не шелохнулся при появлении врача.

– Вот, доктор, – почему-то шепотом заговорил Рюхин, оглядываясь на Ивана Николаевича, – известный поэт Иван Бездомный… видите ли… мы опасаемся, не белая ли горячка…

– Сильно пил? – процедил доктор.

– Нет, выпивал, но не то чтобы…

– Тараканов, крыс, чертей или бегающих собак не ловил?

– Тараканов, крыс или галлюцинации не ловил?

– Нет, – вздрогнув, ответил Рюхин, – я его вчера видел и сегодня утром. Он был совершенно адекватен…

– А почему в трусах? Прямо с кровати забрали?

– Он, доктор, в таком виде в "Кофеманию" пришёл…

– Ага, ага, – очень удовлетворенно сказал доктор, – а почему ссадины? В "Телеграме" с кем-то сцепился?

– Он с бордюра упал, а потом в ресторане одного зацепил… И ещё кое-кого…

– Так, так, так, – сказал доктор и, повернувшись к Ивану, добавил: – Здравствуйте!

– Здорово, вредитель! – злобно и громко ответил Иван.

Рюхин сконфузился до того, что не посмел поднять глаза на вежливого доктора. Но тот ничуть не обиделся, а привычным, ловким жестом снял очки, приподняв полу халата, спрятал их в задний карман брюк, а затем спросил у Ивана:

– Сколько вам лет?

– Да пошли вы все к чёрту, в самом деле! – грубо закричал Иван и отвернулся.

– Почему же вы сердитесь? Разве я сказал вам что-нибудь неприятное?

– Мне двадцать три года, – возбужденно заговорил Иван, – и я подам жалобу на вас всех. А на тебя в особенности, гнида! – отнёсся он отдельно к Рюхину.

– А на что же вы хотите пожаловаться?

– На то, что меня, здорового человека, схватили и силой приволокли в психушку! – в гневе ответил Иван.

Здесь Рюхин всмотрелся в Ивана и похолодел: решительно никакого безумия не было у того в глазах. Из мутных, как они были в "Грибоедове", они превратились в прежние, ясные.

«Батюшки! – испуганно подумал Рюхин, – да он и впрямь нормальный? Вот чепуха какая! Зачем же мы, в самом деле, сюда-то его притащили? Нормален, нормален, только рожа расцарапана…»

– Вы находитесь, – спокойно заговорил врач, присаживаясь на белый табурет на блестящей ноге, – не в психушке, а в клинике, где вас никто не станет задерживать, если в этом нет необходимости.

Иван Николаевич покосился недоверчиво, но все же пробурчал:

– Слава богу! Нашёлся наконец хоть один нормальный среди идиотов, из которых первый – балбес и бездарность Сашка!

– Кто этот Сашка-бездарность? – осведомился врач.

– А вот он, Рюхин! – ответил Иван и ткнул грязным пальцем в направлении Рюхина.

Тот вспыхнул от негодования.

«Это он мне вместо спасибо! – горько подумал он, – за то, что я принял в нём участие! Вот уж, действительно, сволочь!»

– Типичный ватник по своей психологии, – заговорил Иван Николаевич, которому, очевидно, приспичило обличать Рюхина, – и притом ватник, тщательно маскирующийся под либерала. Посмотрите на его постную физиономию и сравните с теми патриотическими постами, которые он постит в "Телеграме"! Хе-хе-хе… "Za победу!" да "Всё для фронта!"… А вы загляните к нему внутрь – что он там думает… вы ахнете! – и Иван Николаевич зловеще рассмеялся.

Рюхин тяжело дышал, был красен и думал только об одном, что он пригрел у себя на груди змею, что он принял участие в том, кто оказался на поверку злобным врагом. И главное, и поделать ничего нельзя было: не ругаться же с душевнобольным?!

– А почему вас, собственно, доставили к нам? – спросил врач, внимательно выслушав обличения Бездомного.

– Да чёрт их возьми, придурков! Схватили, связали какими-то тряпками и поволокли в "Газели"!

– Позвольте вас спросить, вы почему в ресторан пришли в одних трусах?

– Ничего тут нету удивительного, – ответил Иван, – пошёл я купаться на Москва-реку, ну и скоммуниздили мою одежду, а эту дрянь оставили! Не голым же мне по Москве идти? Надел что было, потому что спешил в "Кофеманию" к этим…

Врач вопросительно посмотрел на Рюхина, и тот угрюмо пробормотал:

– "Донбасс Арена" так называется.

– Понятно, – сказал врач, – а чего так спешили? Какая-то важная встреча?

– Я консультанта вычисляю, – ответил Иван Николаевич и тревожно оглянулся.

– Какого консультанта?

– Вы Захарченко знаете? – спросил Иван многозначительно.

– Это… певец?

Иван расстроился.

– Какой там певец? Ах да, да нет! Певец – это однофамилец Саши Захарченко!

Рюхину не хотелось ничего объяснять, но пришлось.

– Главу ДНР Захарченко взорвали в ресторане в центре Донецка.

– Не гони, чего не знаешь! – огрызнулся Иван на Рюхина, – я, а не ты там был! Это он его под взрывчатку подвел!

– Подставил?

– Да причем здесь "подставил"? – раздраженно воскликнул Иван, – ему и подставлять не надо! Он такие штуки вытворяет, что только держись! Он заранее знал, что Захарченко взорвут!

– А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта?

– В том-то и дело, что только я и Захарченко.

– Так. Какие меры вы предприняли, чтобы поймать этого убийцу? – тут врач повернулся и бросил взгляд женщине в белом халате, сидящей за столом в углу. Та достала бланк и стала заполнять графы.

– Меры вот какие. Взял я на кухне зажигалку…

– Вот эту? – спросил врач, указывая на сломанную зажигалку, лежащую на столе рядом с маленькой иконкой перед женщиной.

– Эту самую, и…

– А иконка зачем?

– Ну да, иконка… – Иван покраснел, – иконка-то больше всего и напугала, – он опять ткнул пальцем в сторону Рюхина, – но дело в том, что он, консультант, он, прямо скажем… с дронами связан… и так его не возьмешь.

Санитары почему-то вытянулись по стойке "смирно" и не сводили глаз с Ивана.

– Да-с, – продолжал Иван, – связан! Тут факт неоспоримый. Он лично с Гиркиным переписывался. Да нечего на меня так смотреть! Правду говорю! Все видел – и Telegram, и передовую. Был, словом, в штабе у Гиркина, за это я ручаюсь.

– Ну-ну…

– Ну вот, значит, я иконку в карман засунул и побежал…

Вдруг часы пробили два раза.

– Эге-гей! – воскликнул Иван и вскочил с дивана, – два часа, а я с вами время теряю! Извините, где телефон?

– Пропустите к телефону, – приказал врач санитарам.

Иван схватил трубку, а женщина тихо спросила у Рюхина:

– Женат он?

– Холост, – испуганно ответил Рюхин.

– Член Союза писателей?

– Да.

– Полиция? – заорал Иван в трубку, – полиция? Товарищ дежурный, прикажите немедленно выслать пять групп быстрого реагирования для поимки иностранного консультанта. Что? Заезжайте за мной, я сам с вами поеду… Говорит поэт Бездомный из психбольницы… Как ваш адрес? – шепотом спросил Бездомный у доктора, прикрывая трубку ладонью, – а потом снова заорал в трубку: – Вы слушаете? Алло!.. Безобразие! – вдруг завопил Иван и швырнул трубку в стену. Затем он повернулся к врачу, протянул ему руку, сухо сказал "до свидания" и направился к выходу.

– Помилуйте, куда же вы хотите идти? – заговорил врач, вглядываясь в глаза Ивана, – глубокой ночью, в пижаме… Вы плохо себя чувствуете, останьтесь у нас!

– Пропустите-ка, – сказал Иван санитарам, вставшим у двери. – Пропустите или нет? – страшным голосом крикнул поэт.

Рюхина затрясло, а женщина нажала кнопку на столике, и на его глянцевой поверхности возникла аккуратная коробочка с запечатанной ампулой.

– Ах, вот как?! – дико озираясь, проговорил Иван. – Ну, ладно же! Прощайте… – и бросился головой вперед в окно. Раздался глухой удар, но бронированное стекло выдержало, и через секунду Ивана скрутили санитары. Он хрипел, пытался вырваться, кричал:

– Вот какие у вас тут стеклышки! Отпустите! Я сказал, отпустите!

Врач достал шприц. Женщина резко разорвала рукав его старой толстовки и вцепилась в руку Ивана с неженской силой. По запаху чувствовался эфир. Иван обмяк в руках санитаров, и врач быстро вколол ему иглу. Его подержали еще несколько секунд и опустили на диван.

– Бандиты! – прокричал Иван и попытался вскочить, но его снова усадили. Едва его отпустили, он снова попытался встать, но на этот раз сел сам. Он помолчал, дико озираясь, потом вдруг зевнул и злобно усмехнулся.

– Заточили все-таки, – сказал он, зевнул еще раз, неожиданно лег, положил голову на подушку, кулак по-детски под щеку и забормотал сонным голосом, уже без злобы: – Ну и хорошо… Сами за все ответите. Я предупредил, а там как хотите! Меня сейчас больше всего интересует этот волонтерский штаб… Штаб… – и он закрыл глаза.

– Ванна, в сто семнадцатую палату и пост к нему, – распорядился врач, надевая очки. Рюхин снова вздрогнул: бесшумно открылись белые двери, за ними виднелся коридор, освещенный тусклыми синими ночниками. Из коридора выехала каталка на резиновых колесах. На нее переложили затихшего Ивана, и его увезли, а двери за ним закрылись.

– Доктор, – шепотом спросил потрясенный Рюхин, – он, правда, болен?

– Да, – ответил врач.

– А что с ним? – робко спросил Рюхин.

Усталый врач посмотрел на Рюхина и вяло ответил:

– Двигательное и речевое возбуждение… Бредовые идеи… Случай, видимо, сложный… Шизофрения, скорее всего. Плюс алкоголизм…

Рюхин ничего не понял, кроме того, что дела у Ивана Николаевича плохи. Он вздохнул и спросил:

– А что он все про какого-то консультанта говорил?

– Наверное, увидел кого-то, кто поразил его расстроенное воображение. Или галлюцинации…

Через несколько минут грузовик вез Рюхина обратно в Москву. Рассветало, и свет еще не погашенных фонарей на трассе был уже не нужен и даже неприятен. Водитель злился, что ночь пропала, гнал машину изо всех сил, и ее заносило на поворотах.

Вот и лес остался где-то позади, и река ушла в сторону. Навстречу грузовику неслись блокпосты с бетонными блоками и мешками с песком, вышки сотовой связи, груды щебня, земля, изрытая траншеями, – словом, чувствовалось, что вот-вот она, Москва, появится из-за поворота и навалится всей своей тяжестью.

Рюхина трясло и швыряло, какой-то обломок доски, на котором он сидел, то и дело пытался выскользнуть из-под него. Бумажные полотенца из кафе, оставленные уехавшими ранее военными и этим Пантелеем, летали по кузову. Рюхин попытался их собрать, но, почему-то злобно прошипев: «Да ну их к черту! Что я, как дурак, должен тут ползать?..» – отбросил их ногой и перестал обращать на них внимание.

Рюхина трясло, как в старом автобусе на ухабах, а доска, на которой он сидел в кузове, норовила выскользнуть из-под него. Салфетки из кафе, которые ему подкинули уехавшие раньше ребята из военной полиции и Пантелей, мотались по всему кузову. Рюхин попытался их собрать, но, процедив злобно: «Да пошло оно всё! Что я, как дурак, тут ползаю?..» – отпихнул их ногой и отвернулся.