Юай Чоксахват Вместо пролога.

– Это меня ты называешь хорошим человеком? Ошибаешься. В курилках только и говорят, что я зверь, и это недалеко от правды, – и так же ровно добавил: – Свяжитесь с майором Громовым.

Казалось, в кабинете стало темнее, когда майор Громов, командир роты спецназа, предстал перед начальником штаба.

Громов был на голову выше любого солдата в части и так широк в плечах, что заслонял собой свет из окна.

Начальник штаба обратился к майору по-русски:

– Этот задержанный называет меня "хорошим человеком". Выведите его на пару минут, объясните, как со мной разговаривать. Без увечий.

Все, кроме неподвижного начальника штаба, проводили взглядом Громова, который кивком показал задержанному, чтобы тот следовал за ним.

Громова вообще провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за роста, а те, кто видели его впервые, еще и из-за шрама на лице: когда-то ему сломали нос в рукопашной.

Тяжелые берцы Громова застучали по плитке, задержанный пошел за ним тихо, в коридоре повисла тишина, и было слышно, как гудят кондиционеры в серверной, да еще тихо журчит вода в кулере.

Начальнику штаба захотелось встать, подставить лоб под струю и так замереть. Но он знал, что и это не поможет.

Выведя задержанного из кабинета в коридор, Громов взял у дежурного дубинку и, несильно замахнувшись, ударил задержанного по плечам. Движение майора было небрежным и легким, но задержанный мгновенно рухнул на пол, как будто ему подкосили ноги, судорожно глотнул воздух, лицо побелело, а глаза стали бессмысленными. Громов одной левой рукой, легко, как мешок с картошкой, поднял упавшего, поставил его на ноги и заговорил хрипло:

– С начальством разговаривать вежливо. И отвечать четко. Понял или еще раз объяснить?

Задержанный пошатнулся, но удержался на ногах, к нему вернулся цвет лица, он перевел дыхание и ответил сипло:

– Понял. Больше не надо.

Через минуту он снова стоял перед начальником штаба.

Прозвучал глухой, усталый голос:

– Фамилия?

– Моя? – торопливо отозвался задержанный, всем видом показывая готовность отвечать внятно, чтобы больше не вызывать гнев.

Начальник штаба сказал негромко:

– Моя мне известна. Не прикидывайся глупее, чем ты есть. Твоя.

– Петров, – поспешно ответил задержанный.

– Имя-отчество?

– Иван Сергеевич.

– Откуда родом?

– Из Мариуполя, – ответил задержанный, головой показывая, что там, где-то далеко, на юге, находится Мариуполь.

– Чем занимался до мобилизации?

– Я точно не знаю, – живо ответил задержанный, – я работал на стройке…

– Где сейчас зарегистрирован?

– У меня нет постоянной регистрации, – застенчиво ответил задержанный, – я переезжаю с места на место.

– Это можно выразить короче – бомж, – сказал начальник штаба и спросил: – Родственники есть?

– Нет никого. Я один.

– Грамоте обучен?

– Да.

– Какими языками владеешь, кроме русского?

– Украинским немного.

Опухшее веко приподнялось, глаз, затуманенный страданием, уставился на задержанного. Другой глаз остался закрытым.

Начальник штаба заговорил по-украински:

– Так ты собирался саботировать поставки и призывал к этому других?

Тут задержанный заметно оживился. В глазах больше не было прежнего испуга, и он заговорил по-русски:

– Я, това… – он осекся, ужас снова промелькнул в глазах, – я, господин судья, никогда в жизни не собирался подрывать опоры моста и никого не призывал к этому безумству.

Секретарь, склонившийся над ноутбуком и протоколировавший допрос, удивленно поднял голову, но тут же снова уткнулся в экран.

– В этот город съезжается много разных людей, – монотонно произнес судья, – есть среди них и блогеры, и эзотерики, и всякие гадалки, и диверсанты. А попадаются и лжецы. Ты, например, лжец. Четко зафиксировано: подстрекал к разрушению моста. Так свидетельствуют очевидцы.

– Эти добрые люди, – начал задержанный и поспешно добавил: – Господин судья, – они ничего не поняли и все переврали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что эта путаница будет длиться очень долго. И все из-за того, что он неправильно записывает мои слова.

Наступила тишина. Теперь уже оба воспаленных глаза судьи тяжело смотрели на задержанного.

– Повторяю тебе в последний раз: перестань прикидываться сумасшедшим, диверсант, – мягко и монотонно произнес судья, – в твоем деле немного, но достаточно, чтобы тебя посадить.

– Нет, нет, господин судья, – с напряжением в голосе заговорил задержанный, стремясь убедить, – ходит, ходит один с планшетом и постоянно что-то пишет. Я однажды заглянул в этот планшет и ужаснулся. Там нет ничего из того, что я говорил. Я его умолял: удали ты ради бога все это! Но он вырвал у меня планшет и убежал.

– Кто такой? – брезгливо спросил судья и потер висок.

– Лева Матеев, – охотно объяснил задержанный, – он был налоговым инспектором, и я встретил его впервые на трассе возле блокпоста, там, где заправка, и разговорился с ним. Сначала он отнесся ко мне враждебно и даже оскорблял, то есть думал, что оскорбляет, называя меня ботом, – тут задержанный усмехнулся, – я лично не вижу ничего плохого в этих программах, чтобы обижаться на это слово…

Секретарь перестал печатать и украдкой бросил удивленный взгляд не на задержанного, а на судью.

– …однако, послушав меня, он смягчился, – продолжал задержанный, – наконец, бросил свою форму на дорогу и сказал, что пойдет со мной волонтером…

Судья усмехнулся одной щекой, обнажив желтые зубы, и произнес, повернувшись всем корпусом к секретарю:

– О, город N! Чего только не услышишь в нем. Налоговый инспектор, вы слышите, бросил форму на дорогу!

Не зная, что ответить, секретарь счел нужным повторить улыбку судьи.

– А он сказал, что форма ему отныне стала ненавистна, – объяснил задержанный странные действия Левы Матеева и добавил: – И с тех пор он стал моим товарищем.

Все еще скалясь, судья посмотрел на задержанного, затем на солнце, неуклонно поднимающееся над новостройками на горизонте, и вдруг с какой-то тошнотворной мукой подумал о том, что проще всего было бы выгнать из кабинета этого странного диверсанта, произнеся только два слова: «В СИЗО его». Выгнать и конвой, уйти из зала суда в кабинет, велеть закрыть жалюзи, повалиться на диван, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать кота Барсика, пожаловаться ему на мигрень. И мысль об отставке вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове судьи.

Прокурор, не переставая сверлить взглядом задержанного, перевел взгляд на солнце, которое уже довольно высоко поднялось над горизонтом, над крышами новостроек, видневшихся внизу, и вдруг с тошнотворной ясностью осознал, что проще всего было бы выставить этого странного типа за дверь, бросив пару слов: "Под арест". Выставить его и конвой, вернуться в кабинет, опустить жалюзи, рухнуть на диван, попросить минералки, позвать своего пса, Рекса, и пожаловаться ему на мигрень. И мысль об обезболивающем уколе соблазнительно промелькнула в воспаленном мозгу прокурора.

Он смотрел мутным взглядом на задержанного и какое-то время молчал, пытаясь вспомнить, зачем в этот безжалостный утренний час он должен выслушивать этого человека с разбитым лицом и задавать ему никому не нужные вопросы.

– Левит Матвеев? – хрипло спросил он, прикрывая глаза.

– Да, Левит Матвеев, – донесся до него высокий, раздражающий голос.

– И что ты все-таки говорил про… ну, про старое начальство толпе на митинге?

Голос отвечавшего, казалось, сверлил висок прокурора, был невыносимо мучителен, и этот голос говорил:

– Я говорил о том, что старые порядки рухнут и возникнут новые, справедливые. Я так сказал, чтобы было понятнее.

– Зачем же ты, бездельник, смущал людей, рассказывая о справедливости, о которой ты не имеешь ни малейшего представления? Что такое справедливость?

И тут прокурор подумал: "Боже мой! Я спрашиваю его о какой-то ерунде на допросе… Мой мозг отказывается работать…" И снова ему почудился шприц с лекарством. "Обезболивающее мне, обезболивающее!"

И вновь он услышал голос:

– Справедливость прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты готов на все, лишь бы это прекратилось. Ты не только не в состоянии разговаривать со мной, но тебе даже трудно смотреть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим мучителем, что меня огорчает. Ты не можешь ни о чем думать, кроме как о том, чтобы пришел твой пес, единственное, кажется, существо, к которому ты привязан. Но твои мучения скоро закончатся, голова пройдет.

Секретарь вытаращил глаза на задержанного и замер с ручкой в руке.

Прокурор поднял воспаленные глаза на задержанного и увидел, что солнце уже довольно высоко поднялось над горизонтом, что луч пробился сквозь жалюзи и подползает к его стоптанным кроссовкам, что тот старается отойти от света.

Тут прокурор поднялся с кресла, схватился за голову, и на его желтоватом, небритом лице отразился ужас. Но он тут же подавил его усилием воли и снова опустился в кресло.

Задержанный же тем временем продолжал говорить, но секретарь больше ничего не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не пропустить ни одного слова.

– Ну вот, все и закончилось, – говорил задержанный, доброжелательно глядя на прокурора, – и я этому очень рад. Я бы посоветовал тебе, начальник, отвлечься от работы и прогуляться где-нибудь на свежем воздухе, ну, хотя бы в парке. Дождь начнется, – задержанный повернулся, прищурился на солнце, – позже, к вечеру. Прогулка пошла бы тебе на пользу, а я бы с удовольствием составил тебе компанию. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые, полагаю, могли бы показаться тебе интересными, и я бы охотно поделился ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.

Секретарь смертельно побледнел и выронил блокнот на пол.

Секретарь побледнел как полотно и выронил планшет на стол.

– Беда в том, – продолжал связанный, словно его и не думали останавливать, – что ты слишком зациклен на себе и совсем разуверился в людях. Нельзя же, согласись, всю свою привязанность переносить на кота. Твоя жизнь серая, начальник, – и тут говорящий позволил себе усмехнуться.

Секретарь теперь только и думал, верить ли своим ушам. Приходилось. Тогда он попытался представить, в какую форму выльется гнев вспыльчивого руководителя при этой неслыханной дерзости задержанного. И этого секретарь представить не мог, хотя и хорошо знал начальника.

Тут раздался сорванный, хрипловатый голос начальника, сказавшего по-русски:

– Развяжите ему руки.

Один из конвоиров, эсбэушников, стукнул прикладом, передал автомат другому, подошел и снял стяжки с задержанного. Секретарь поднял планшет, решил пока ничего не записывать и ничему не удивляться.

– Признайся, – тихо спросил начальник по-русски, – ты крутой психолог?

– Нет, товарищ полковник, я не психолог, – ответил задержанный, с наслаждением потирая измятые и опухшие запястья.

Начальник исподлобья буравил глазами задержанного, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры.

– Я не спрашивал тебя, – сказал начальник, – ты, может, и английский знаешь?

– Да, знаю, – ответил задержанный.

Краска выступила на желтоватых щеках начальника, и он спросил по-английски:

– Откуда ты знал, что я хотел позвать кота?

– Это очень просто, – ответил задержанный по-английски, – ты водил рукой по воздуху, – задержанный повторил жест начальника, – как будто хотел погладить, и губы…

– Да, – сказал начальник.

Помолчали, потом начальник задал вопрос по-русски:

– Итак, ты психолог?

– Нет, нет, – живо ответил задержанный, – поверьте мне, я не психолог.

– Ну, хорошо. Если хочешь это держать в секрете, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить… или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить вышку связи?

– Я, товарищ полковник, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на идиота?

– О да, ты не похож на идиота, – тихо ответил начальник и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, – так поклянись, что этого не было.

– Чем хотите, чтобы я поклялся? – спросил, очень оживившись, развязанный.

– Ну, хотя бы жизнью своей, – ответил начальник, – ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!

– Не думаете ли вы, что вы ее подвесили, товарищ полковник? – спросил задержанный, – если это так, вы очень ошибаетесь.

Начальник вздрогнул и ответил сквозь зубы:

– Я могу перерезать этот волосок.

– И в этом вы ошибаетесь, – светло улыбаясь и заслоняясь рукой от света из окна, возразил задержанный, – согласитесь, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?

– Так, так, – улыбнувшись, сказал начальник, – теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Харькове ходили за вами по пятам. Не знаю, кто подвесил ваш язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажите: верно ли, что вы явились в Харьков через Московский проспект на электросамокате, сопровождаемый толпою блогеров, кричавших вам приветствия как бы некоему пророку? – тут начальник указал на планшет.

Задержанный недоуменно поглядел на начальника.

– У меня и самоката-то никакого нет, товарищ полковник, – сказал он. – Приехал я в Харьков точно через Московский проспект, но на маршрутке, в сопровождении одного знакомого айтишника, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Харькове не знал.

– У меня и "бусика" никакого нет, начальник, – сказал он. – Я в Киев вообще на перекладных добирался, через блокпост в Гостомеле, с одним только другом, и никто мне ничего не кричал, потому что меня тогда в Киеве никто не знал.

– Ты знаешь таких, – продолжал полковник, не сводя глаз с задержанного, – "Хмурого", "Гюрзу" и "Алмаза"?

– Этих ребят я не знаю, – ответил задержанный.

– Правда?

– Правда.

– А теперь скажи мне, почему ты всех называешь "ребята"? Ты всех так называешь?

– Всех, – ответил задержанный, – плохих людей не бывает.

– Впервые слышу такое, – сказал полковник, усмехнувшись, – может, я мало жизнь повидал! Можешь дальше не записывать, – обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не писал, и продолжал говорить задержанному: – Где ты этого начитался? В каком-нибудь пацифистском телеграм-канале?

– Нет, сам додумался.

– И ты это проповедуешь?

– Да.

– А вот, например, майор Петренко, его "Бетон" зовут, – он хороший?

– Да, – ответил задержанный, – он просто несчастный человек. С тех пор как его контузило под Бахмутом, он стал злой и черствый. Интересно, кто его так покалечил.

– Могу рассказать, – отозвался полковник, – я сам там был. "Вагнера" на него как бешеные псы накинулись. Осколками ему ноги посекло, хорошо хоть БТР успел прикрыть. Если бы не наша арта, тебе бы сейчас не с кем было разговаривать. Это было в самой мясорубке, под Клещеевкой.

– Если бы с ним поговорить, – вдруг мечтательно сказал задержанный, – я уверен, что он бы изменился.

– Я думаю, – отозвался полковник, – что командир бригады был бы не в восторге, если бы ты начал разговаривать с его офицерами или солдатами. Впрочем, этого и не случится, к счастью, и я лично об этом позабочусь.

В это время в кабинет стремительно залетел дрон-камикадзе, сделал под потолком круг, снизился, чуть не задел антенной лицо статуэтки Бандеры на полке и скрылся за шкафом. Возможно, он искал розетку для подзарядки.

Во время его полета в светлой теперь и легкой голове полковника сложилась формула. Она была такова: полковник рассмотрел дело бродячего проповедника Иешуа по кличке "Мирный", и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел никакой связи между действиями Иешуа и диверсиями, произошедшими в Киеве в последнее время. Бродячий проповедник оказался просто немного "ку-ку". Вследствие этого, решение о передаче "Мирного" в СБУ полковник отменяет. Но ввиду того, что безумные, пацифистские речи "Мирного" могут спровоцировать волнения в Киеве, полковник удаляет Иешуа из Киева и отправляет его в фильтрационный лагерь под Днепром, то есть подальше от греха.

Оставалось это оформить протоколом.

Лопасти дрона просвистели над самой головой полковника, аппарат метнулся к окну и вылетел на улицу. Полковник поднял глаза на задержанного и увидел, что возле того столбом поднялась пыль.

– Все о нем? – спросил полковник у секретаря.

– Нет, к сожалению, – неожиданно ответил секретарь и подал полковнику другой лист бумаги.

– Что еще там? – спросил полковник и нахмурился.

Прочитав доклад, он еще больше изменился в лице. То ли кровь прилила к шее и лицу, то ли случилось что-то еще, но кожа его утратила болезненную бледность, побурела, а глаза как будто запали.

Опять-таки, вероятно, кровь, прилившая к вискам и стучащая в них, была виной тому, что у начальника СИЗО что-то случилось со зрением. Ему померещилось, что голова задержанного куда-то поплыла, а вместо нее появилась другая. На этой бритой голове сидел дешевый золотой венок, купленный в переходе; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и замазанная зеленкой; запавший беззубый рот с отвисшей нижней губой. Полковнику показалось, что исчезли серые стены кабинета и вид на промзону вдали, и все утонуло вокруг в густейшей зелени какого-то южного парка. И со слухом случилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы, и очень явственно послышался гнусавый голос, надменно тянущий слова: «Статья за дискредитацию армии…»

Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!», потом: «Погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть – и с кем?! – бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску.

Полковник напрягся, изгнал видение, вернулся взором к задержанному, и опять перед ним оказались глаза арестанта.

– Слушай, Гасанов, – заговорил полковник, глядя на Ибрагима как-то странно: лицо полковника было грозным, но глаза тревожными, – ты когда-нибудь говорил что-нибудь о президенте? Отвечай! Говорил?.. Или… не… говорил? – Полковник протянул слово «не» несколько больше, чем это полагалось на допросе, и послал Ибрагиму в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.

– Правду говорить легко и приятно, – заметил арестант.

– Мне не нужно знать, – придушенным, злым голосом отозвался полковник, – приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежного, но и мучительного срока.

Никто не знает, что случилось с полковником ФСИН, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от лампы, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор.

– Итак, – говорил он, – знаешь ли ты некоего Руслана из Кировска, и что именно ты говорил ему, если говорил, о президенте?

– Дело было так, – охотно начал рассказывать арестант, – позавчера вечером я познакомился возле мечети с одним молодым человеком, который назвал себя Русланом из города Кировска. Он пригласил меня к себе домой в новостройке и угостил…

– Хороший человек? – спросил полковник, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах.

– Очень добрый и любознательный человек, – подтвердил арестант, – он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно…

– Чай налил… – сквозь зубы в тон арестанту проговорил полковник, и глаза его при этом мерцали.

– Да, – немного удивившись осведомленности полковника, продолжал Ибрагим, – попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал.

– И что же ты сказал? – спросил полковник, – или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? – но в тоне полковника была уже безнадежность.

– В числе прочего я говорил, – рассказывал арестант, – что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни президентов, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

– Далее!

– Следующий!

– Дальше ничего не было, – сказал задержанный. – Тут ворвались люди, скрутили меня и увезли в отделение.

Секретарь, стараясь не упустить ни слова, быстро строчил на планшете.

– Не было, нет и не будет во всем мире власти более великой и справедливой, чем власть нашего президента! – сорвавшимся, больным голосом выкрикнул чиновник Петров.

Начальник с какой-то ненавистью смотрел на секретаря и конвойных.

– И не тебе, безумный преступник, о ней судить! – тут Петров заорал: – Вывести конвой из кабинета! – и, повернувшись к секретарю, добавил: – Оставьте меня с ним наедине, тут дело государственной важности.

Конвойные подняли автоматы и, мерно стуча берцами, вышли из кабинета в коридор, а за ними и секретарь.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь гулом работающего кондиционера. Петров смотрел, как на экране монитора меняются графики.

Первым заговорил задержанный:

– Я вижу, что из-за моего разговора с этим парнем из волонтерского штаба назревает какая-то беда. У меня, товарищ начальник, предчувствие, что с ним случится что-то плохое, и мне его очень жаль.

– Я думаю, – странно усмехнувшись, ответил Петров, – что есть кое-кто, кого тебе следовало бы пожалеть больше, чем этого волонтера, и кому придется гораздо хуже! Итак, этот садист Сидоров, который пытался тебя завербовать, эти боевики, которые, как я вижу, – Петров указал на разбитое лицо задержанного, – тебя избили за твои посты в Телеграме, эти мародеры Иванов и Смирнов, которые с подельниками ограбили четыре квартиры, и, наконец, этот грязный предатель, волонтер – все они хорошие люди?

– Да, – ответил задержанный.

– И наступит царство правды?

– Наступит, товарищ начальник, – убежденно ответил задержанный.

– Оно никогда не наступит! – вдруг закричал Петров таким страшным голосом, что задержанный отшатнулся. Так много лет назад в Чечне кричал Петров своим бойцам: «Взять их! Взять их! Этот ублюдок Сидоров попался!» Он еще повысил сорванный командами голос, выкрикивая слова так, чтобы их слышали в коридоре: – Преступник! Преступник! Преступник!

А затем, понизив голос, он спросил:

– Ты в бога веришь?

– Бог один, – ответил задержанный, – в него я верю.

– Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, – тут голос Петрова сел, – это не поможет. Жена есть? – почему-то тоскливо спросил Петров, не понимая, что с ним происходит.

– Нет, я один.

– Ненавистный город, – вдруг почему-то пробормотал Петров и передернул плечами, как будто замерз, а руки потер, как бы обмывая их, – если бы тебя сбила машина перед твоей встречей с этим волонтером, право, это было бы лучше.

– А вы бы меня отпустили, товарищ начальник, – неожиданно попросил задержанный, и голос его стал тревожным, – я вижу, что меня хотят убить.

Лицо Петрова исказилось гримасой, он обратил к задержанному воспаленные, в красных жилках белки глаз и сказал:

– Ты полагаешь, несчастный, что я отпущу человека, говорившего то, что говорил ты? О, боже, боже! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих взглядов не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись.

– Товарищ начальник…

– Тихо! – рявкнул генерал-майор Пронин, и злобно проводил взглядом ворону, снова севшую на край балкона. – Ко мне!

Когда адъютант и охрана вернулись на места, Пронин объявил, что утверждает решение военно-полевого суда над диверсантом Иешуа Га-Ноцри, и адъютант зафиксировал его слова.

Через минуту перед генерал-майором стоял капитан Марков. Пронин приказал передать диверсанта начальнику контрразведки с особым распоряжением: Иешуа Га-Ноцри должен содержаться отдельно от остальных задержанных. Контрразведчикам под страхом трибунала запрещено вступать с ним в разговоры или отвечать на вопросы.

По знаку Маркова охрана окружила Иешуа и вывела его с балкона.

Затем перед Прониным предстал подтянутый, светловолосый офицер с шевронами бригады на рукаве, в современной экипировке и бронежилете. Это был комбриг полковник. Генерал спросил о ситуации на блокпостах вокруг города. Полковник доложил, что усиленные наряды держат периметр вокруг площади перед ДК, где будет объявлено решение суда.

Пронин приказал выделить из состава бригады две роты. Одна, под командованием Маркова, будет сопровождать колонну с осужденными, автозаки и саперов при отправке на промзону, а по прибытии – обеспечивать верхнее оцепление. Вторую роту немедленно отправить на промзону для организации оцепления. Для усиления охраны периметра генерал попросил комбрига выделить бронегруппу.

Когда полковник покинул балкон, Пронин приказал адъютанту пригласить главу администрации города, двух его заместителей и начальника городской полиции в штаб. При этом добавил, что хочет переговорить с главой администрации до общей встречи, наедине.