Юай Чоксахват Огонь на заливе

Огонь на заливе

Yuai Choksahwat

Серия «Книга времени»

```cyrillic

Великий… (Не скажу кто)

автор,

Чьё имя лучше не вспоминать

Содержание

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

И снова…

Посвящается…

(Не скажу кому)

Надень свой лучший костюм, если это тронет её сердце;

Если можешь достать звезду с неба, достань её для неё,

Пока она не воскликнет: «Любимый, в самом дорогом костюме, достающий звёзды,

Ты должен быть моим!»

Арсений Петрович Залесов

I

В те годы, когда я только начинал свой путь, когда мир казался особенно хрупким, отец дал мне совет, который я часто вспоминаю.

«Когда тебе захочется кого-то осудить, – сказал он, – просто помни, что не у всех людей были те возможности, которые были у тебя».

Он не стал продолжать, но у нас всегда была особая связь, хотя и выражалась она сдержанно, и я понимал, что он имел в виду гораздо больше, чем сказал. В результате я стараюсь избегать осуждения, и эта привычка открыла мне множество интересных людей, а также сделала меня жертвой немалого количества скучных типов. Чувствительный ум быстро замечает эту черту в обычном человеке и привязывается к ней, и поэтому в университете меня несправедливо обвиняли в том, что я пытаюсь всем угодить, потому что я знал о тайных печалях странных, никому не известных людей. Большинство откровений были незваными – часто я делал вид, что сплю, занят или настроен враждебно, когда по какому-то неуловимому признаку понимал, что вот-вот услышу чью-то исповедь; потому что откровения молодых людей, или, по крайней мере, то, как они их выражают, часто являются повторением чужих мыслей и полны недосказанности. Отказ от осуждения – это бесконечная надежда. Я все еще немного боюсь что-то упустить, если забуду, что, как снобистски заметил мой отец, и я снобистски повторяю, чувство справедливости распределяется при рождении неравномерно.

```

И, похваставшись своим пониманием, должен признать: даже у меня есть предел. Поведение может опираться на гранит или на трясину, но после определенной черты мне все равно, что там в основании. Прошлой осенью, вернувшись из зоны СВО, я вдруг захотел, чтобы мир замер в строю, в каком-то вечном моральном построении; больше не желал этих бурных экскурсий с видом на изнанку человеческой души. Только один человек, Данила, давший имя этой истории, был исключением из моей реакции. Данила, воплощавший все то, к чему я испытывал глубокое отвращение. Если личность – это череда удачных жестов, то в нем было что-то величественное, какая-то гиперчувствительность к обещаниям жизни, словно он был подключен к сложнейшему прибору, регистрирующему землетрясения за тысячи километров. Эта восприимчивость не имела ничего общего с расхлябанной впечатлительностью, которую возносят под именем "творческой натуры" – это был необычайный дар надежды, романтическая готовность, какой я не встречал ни в ком другом и вряд ли встречу. Нет, с Данилой в итоге все было в порядке; это то, что его терзало, та грязная пыль, витавшая в шлейфе его мечтаний, временно отбила у меня интерес к бесплодным печалям и мимолетным восторгам людей.

Моя семья – известные, состоятельные люди в этом провинциальном городе уже третье поколение. Ивановы – что-то вроде клана, и у нас есть легенда о происхождении от князей Долгоруких, но реальным основателем нашей династии был брат моего деда, приехавший сюда в пятидесятые, откупившийся от Крымской войны и основавший оптовый бизнес по продаже стройматериалов, которым сейчас руководит мой отец.

Я никогда не видел этого двоюродного деда, но говорят, что я на него похож – особенно если судить по довольно суровому портрету, висящему в кабинете отца. Я закончил МГУ в 2015 году, всего на четверть века позже отца, а вскоре после этого принял участие в запоздалом славянском переселении, известном как война на Украине. Контрнаступление мне так "понравилось", что я вернулся домой в состоянии глубокой тревоги. Средняя полоса России, вместо того, чтобы быть теплым центром мира, теперь казалась мне глухой провинцией вселенной – поэтому я решил поехать в Москву и заняться инвестициями. Все мои знакомые занимались инвестициями, поэтому я предположил, что это дело сможет прокормить еще одного холостяка. Все мои тетки и дядья обсуждали это так, словно выбирали для меня вуз, и в конце концов сказали: "Ну… да", с очень серьезными, нерешительными лицами. Отец согласился финансировать меня в течение года, и после различных задержек я приехал в столицу, как мне казалось, навсегда, весной двадцать второго года.

Разумнее всего было бы снять квартиру в Москве, но стояла чудесная пора, а я только вернулся из-за границы, где привык к просторным полям и уютным деревушкам. Поэтому, когда мой коллега из фирмы предложил снять дом в Подмосковье, я сразу согласился. Он нашёл отличный вариант – старенькую дачу за смешные деньги, но в последний момент его перевели в другой город, и я поехал за город один. У меня была собака – точнее, была пару дней, пока не сбежала, – старенький «Жигуль» и Галина Петровна, которая присматривала за домом, готовила завтрак и что-то тихонько напевала себе под нос у плиты.

Первые пару дней мне было одиноко, пока однажды утром меня не остановил на дороге какой-то мужчина, явно приезжий.

– Как проехать в посёлок Лесной? – растерянно спросил он.

Я объяснил ему дорогу. И, продолжив свой путь, я вдруг перестал чувствовать себя одиноким. Я стал проводником, следопытом, почти коренным жителем. Его вопрос как будто даровал мне свободу окрестностей.

И вот, вместе с ярким солнцем и буйным ростом зелени, как в ускоренной съёмке, ко мне вернулось то знакомое чувство, что жизнь начинается заново с приходом лета.

Во-первых, появилось столько всего, что хотелось прочесть, и столько энергии, которую можно было почерпнуть из свежего воздуха. Я купил с десяток книг по финансам, инвестициям и банковскому делу, и они стояли на полке, словно новые купюры, обещая раскрыть тайны, известные только олигархам и финансистам. И, конечно, я собирался прочитать много художественной литературы. В университете я был довольно начитанным – даже писал статьи для студенческой газеты – и теперь хотел вернуться к этому и снова стать тем самым «всесторонне развитым человеком». Это не просто красивые слова – в конце концов, на жизнь гораздо лучше смотреть из одного, но широкого окна.

По воле случая я поселился в одном из самых странных мест Подмосковья. Это был узкий, вытянутый полуостров, вдающийся в водохранилище, и на нём, среди прочих природных диковинок, располагались два необычных посёлка. В паре километров друг от друга, словно два огромных яйца, идентичных по форме и разделенных лишь небольшим заливом, они выдавались в самый оживлённый участок водоёма. Это не идеальные овалы – скорее, приплюснутые с одной стороны, но их физическое сходство должно было вызывать удивление у пролетающих над ними чаек. Для людей же, более интересным феноменом являлось их различие во всём остальном.

Я поселился в Курортном, на… скажем так, в менее престижном из двух районов, хотя это определение не передает всю странную и даже зловещую разницу между ними. Мой скромный домик стоял на самой окраине, метрах в шестидесяти от Финского залива, зажатый между двумя роскошными виллами, которые сдавались, наверное, тысяч за пятнадцать-двадцать в месяц. Справа от меня возвышалось колоссальное сооружение, точная копия какой-нибудь ратуши в Руане, с высокой башней, сияющей свежей краской, с мраморным бассейном и гектарами ухоженного газона. Это была вилла Волкова. Вернее, поскольку я не был знаком с господином Волковым, это была вилла, принадлежащая человеку с такой фамилией. Мой домик был, конечно, скромнее, но зато из окон открывался вид на залив, частично на лужайку соседа и на успокаивающее соседство с миллионерами – и все это за сто пятьдесят тысяч в месяц.

На другом берегу залива, словно демонстрируя свое превосходство, сверкали огнями элитные коттеджи Приморского района, и история этого лета начинается с того вечера, когда я поехал туда на ужин к Артему Соболеву. Надя приходилась мне дальней родственницей, а с Артемом мы вместе учились в университете. К тому же, сразу после дембеля я провел с ними пару дней в Питере.

Ее муж, помимо прочих достоинств, был одним из самых сильных нападающих, когда-либо игравших в американский футбол за «Морских Дьяволов» – своего рода местной знаменитостью, одним из тех, кто достиг пика славы в двадцать два года, и все последующее казалось ему разочарованием. Его семья была невероятно богата – даже в студенческие годы его щедрость с деньгами вызывала зависть, – но теперь он покинул Москву и перебрался в Петербург с размахом, от которого захватывало дух: например, он привез с собой целый автопарк дорогих машин из столицы. Трудно было поверить, что человек моего поколения может быть настолько богат, чтобы позволить себе такое.

Почему они переехали в Петербург, я не знаю. Они провели год в Европе без особой цели, а затем бесцельно скитались по миру, где люди играли в гольф и просто были богаты. Это переезд навсегда, сказала Надя по телефону, но я не поверил ей – я не видел души Нади, но чувствовал, что Артем будет вечно скитаться в поисках, немного тоскуя по драматизму какого-нибудь решающего матча.

И вот однажды, в теплый майский вечер, я поехал в Раздолье, чтобы навестить двух старых знакомых, с которыми почти не общался. Их дача оказалась куда более помпезной, чем я ожидал — трехэтажный особняк в стиле модерн, выкрашенный в жизнерадостные желто-синие тона, с видом на Клязьминское водохранилище. Газон начинался прямо от пирса и тянулся к парадному входу метров на триста, огибая клумбы с гортензиями, гранитные дорожки и фонтаны с подсветкой, а затем, достигнув дома, взбирался по стенам плющом, словно по инерции. Фасад был прорезан панорамными окнами, отражающими закатное солнце и распахнутыми навстречу теплому ветру, а Ярослав Белов, одетый в спортивный костюм, стоял, расставив ноги, на веранде.

Он сильно изменился со времен учебы в МГИМО. Теперь это был плотный, коротко стриженный мужчина лет тридцати пяти, с волевым подбородком и самоуверенными манерами. Два цепких, оценивающих взгляда доминировали на его лице и создавали впечатление, что он всегда готов к напору. Даже нарочитая небрежность его спортивного костюма не могла скрыть мощь его фигуры — казалось, он распирает дорогую ткань, и можно было увидеть, как напрягаются мышцы, когда он двигал плечом под тонкой тканью. Это было тело, способное на многое — жесткое тело.

Его голос, низкий баритон с металлическими нотками, усиливал впечатление силы, которое он производил. В нем чувствовалось снисходительное пренебрежение, даже к тем, кто ему нравился — а в МГИМО были люди, которые его терпеть не могли.

«И не думайте, что мое мнение по этим вопросам окончательное, — словно говорил он, — только потому, что у меня больше связей и денег, чем у вас». Мы состояли в одном и том же закрытом клубе выпускников, и хотя мы никогда не были друзьями, у меня всегда было ощущение, что я ему интересен и что он хочет, чтобы я тоже был ему интересен, с какой-то суровой, собственнической тоской, присущей только ему.

Несколько минут мы болтали на залитой солнцем веранде.

«Неплохо тут у меня», — сказал он, нервно оглядываясь.

Взяв меня под руку, он обвел широкой ладонью открывавшийся вид, охватывая взглядом ухоженный японский сад, гектар с розарием и белоснежную яхту, покачивающуюся на волнах.

«Раньше принадлежало Зубову, газовому магнату». Он снова повернул меня, вежливо и резко. «Пойдем внутрь».

Мы прошли через просторный холл в светлое, кремовое помещение, соединенное с садом панорамными окнами с трех сторон. Окна были приоткрыты и сверкали чистотой на фоне изумрудной травы снаружи, которая, казалось, вот-вот ворвется в дом. В комнате гулял сквозняк, колыхая тюль с одного конца и отдувая с другого, словно белые паруса, закручивая их к матовому, многоуровневому потолку, а затем рябил по персидскому ковру, отбрасывая на него тени, как ветер на озере.

Единственным незыблемым объектом в просторной гостиной казался огромный угловой диван, на котором две молодые женщины словно парили, как воздушные шары, удерживаемые невидимыми нитями. Обе были одеты в светлые льняные костюмы, и легкие ткани трепетали, словно их только что занесло сюда порывом ветра после стремительного облета вокруг загородного дома. Я, вероятно, несколько секунд стоял в дверях, прислушиваясь к завыванию ветра за окнами и глухому стону натянутого холста картины на стене. Затем раздался резкий хлопок – Артем Захарович захлопнул балконную дверь, и гулявший сквозняк стих, а занавеси, ковер и две дамы медленно опустились на землю.

Одна из девушек, явно младше, была мне незнакома. Она вытянулась во весь рост на своем краю дивана, абсолютно неподвижная, и слегка приподняла подбородок, словно балансируя на нем хрупким предметом, готовым вот-вот упасть. Если она и заметила меня краем глаза, то никак не дала этого понять – у меня даже возникло нелепое желание извиниться за то, что нарушил ее покой своим появлением.

Другая девушка, София, попыталась встать – она слегка наклонилась вперед с самым серьезным видом, – затем издала короткий, какой-то нелепый, но очаровательный смешок, и я невольно улыбнулся и вошел в комнату.

– Я п-просто парализована от счастья видеть тебя!

Она снова рассмеялась, словно произнесла что-то невероятно остроумное, и на мгновение задержала мою руку, глядя мне прямо в лицо и всем своим видом показывая, что нет на свете человека, которого она хотела бы видеть больше. У нее всегда была эта манера. Она почти шепотом сообщила, что фамилия девушки, сохраняющей равновесие, – Белова. (Я слышал, что София шептала только для того, чтобы заставить людей наклоняться к ней; возможно, несправедливое замечание, но ничуть не умаляющее ее обаяния.)

Как бы то ни было, губы госпожи Беловой дрогнули, она едва заметно кивнула мне в знак приветствия, а затем резко откинула голову назад – предмет, который она балансировала, явно немного пошатнулся и напугал ее. Я снова чуть не извинился. Практически любое проявление полной самодостаточности вызывает у меня какое-то ошеломленное восхищение.

Я перевел взгляд на свою кузину, которая начала задавать мне вопросы своим низким, обволакивающим голосом. Это был голос, за которым невольно следишь, словно каждое произнесенное слово – это музыкальная фраза, которая больше никогда не повторится. Ее лицо было печальным и прекрасным, с тонкими чертами, яркими глазами и чувственным ртом, но в ее голосе звучало какое-то волнение, которое мужчинам, заботившимся о ней, было трудно забыть: манящая настойчивость, шепот «Послушай», обещание, что она только что пережила что-то веселое и захватывающее, и что в следующем часу ее ждут еще более яркие приключения.

Я рассказал ей, как по пути в Москву остановился на день в Питере и как множество общих знакомых передавали через меня приветы.

– Они скучают по мне? – воскликнула она в притворном восторге.

– Весь город опустел. У всех такси левое заднее крыло

выкрашено в черный цвет, как траурная лента, и всю ночь вдоль

Невы стоит непрекращающийся вой сирен.

– Как восхитительно! Давай вернемся туда, Артем! Завтра же! – Затем она добавила

совершенно невпопад: – Тебе бы увидеть дочку.

– Я бы с удовольствием.

– Она сейчас спит. Ей три годика. Ты ее еще ни разу не видел?

«Ни за что».

«Послушай, тебе бы её увидеть. Она…»

Аркадий Петрович, нервно расхаживавший по кабинету, замер и положил ладонь мне на плечо.

«Ты чем занят, Егор?»

«Да вот, с акциями вожусь».

«В какой конторе?»

Я назвал.

«Не слышал о таких», – отрезал он.

Меня это задело.

«Услышишь, – буркнул я. – Если в Москве останешься».

«О, я останусь, не переживай, – сказал он, посмотрев на Светлану, потом снова на меня, словно ждал чего-то ещё. – Я буду полным идиотом, если уеду куда-нибудь отсюда».

В этот момент Инга вдруг выпалила: «Точно!», так неожиданно, что я вздрогнул – это было первое слово, которое она произнесла с тех пор, как я вошёл. Видимо, её это удивило не меньше, чем меня, потому что она зевнула и, быстро и ловко, поднялась во весь рост.

«Вся затекла, – пожаловалась она. – Лежу на этом диване, кажется, целую вечность».

«Не жалуйся мне, – огрызнулась Светлана. – Я целый день пытаюсь вытащить тебя в "Москва-Сити"».

«Нет уж, спасибо, – сказала Инга четырём коктейлям, которые только что принесли из бара. – Я в отличной форме».

Аркадий Петрович посмотрел на неё с сомнением.

«Да неужели! Как ты вообще что-то успеваешь, ума не приложу». Он допил свой бокал, словно там оставалась последняя капля.

Я посмотрел на Ингу, гадая, что же она «успевает». Мне нравилось на неё смотреть. Стройная девушка с небольшой грудью, с прямой спиной, которую она подчёркивала, откидывая плечи назад, как юная курсантка. Её серые, выгоревшие на солнце глаза смотрели на меня с вежливым, взаимным любопытством из бледного, очаровательного, недовольного лица. Мне вдруг показалось, что я видел её, или её фотографию, где-то раньше.

«Ты живёшь в Новой Москве, – презрительно заметила она. – У меня там кто-то есть из знакомых».

«Я никого не знаю…»

«Ты должен знать Волкова».

«Волкова? – переспросила Светлана. – Какого Волкова?»

Не успел я ответить, что он мой сосед по даче, как объявили, что ужин подан; Аркадий Петрович, властно подсунув свою сильную руку под мою, вывел меня из кабинета, словно передвигал шахматную фигуру.

Стройные, томные, слегка касаясь бёдрами друг друга, две молодые женщины вышли перед нами на открытую террасу, залитую закатным солнцем, где на столе мерцали четыре свечи в тихом воздухе.

«Зачем свечи? – недовольно спросила Светлана, нахмурившись. Она затушила их щелчком пальцев. – Через две недели будет самый длинный день в году». Она лучезарно посмотрела на нас. «Вы всегда ждёте самый длинный день в году, а потом пропускаете его? Я всегда жду, а потом забываю».

«Надо что-нибудь придумать», – зевнула Инга, садясь за стол, словно ложась в кровать.

«Отлично, – сказала Светлана. – Что мы придумаем?» Она беспомощно повернулась ко мне: «Что вообще люди придумывают?»

Не успел я ответить, как её взгляд с благоговейным выражением остановился на её мизинце.

«Смотрите! – пожаловалась она. – Я его ушибла».

Мы все склонились над столом – костяшки пальцев у нее были черные, с багровыми подтеками.

– Это ты, Игорь, – произнесла она с укором. – Я знаю, ты не хотел, но это ты. Вот что я получаю, связавшись с таким… мужланом. Огромным, сильным, но абсолютно неотесанным…

– Ненавижу это слово, – огрызнулся Игорь. – Даже в шутку.

– Неотесанный, – повторила Вера.

Иногда Вера и Алина говорили одновременно, с какой-то непринужденной, шутливой бессвязностью, которая была чем угодно, но не пустой болтовней. В их присутствии чувствовалась прохлада, как от их светлых летних платьев и отстраненных взглядов, в которых не было и намека на какое-либо желание. Они были здесь, принимали Игоря и меня, прилагая минимум усилий, чтобы развлечься или быть развлеченными. Они знали, что скоро обед закончится, а чуть позже – и вечер, и его можно будет небрежно отложить. Как же это отличалось от Москвы, где каждый вечер торопился к своему завершению, в постоянном разочарованном предвкушении или в чистом, нервном страхе перед этим самым моментом.

– Вы заставляете меня чувствовать себя каким-то провинциалом, Вера, – признался я, допивая второй бокал терпкого, но вполне приличного каберне. – Нельзя поговорить о чем-нибудь более… приземленном? О погоде, например?

Я не имел в виду ничего особенного, но мои слова вызвали неожиданную реакцию.

– Мир катится в тартарары, – резко заявил Игорь. – Я стал законченным пессимистом. Ты читал книгу этого… как его… Дугина, про столкновение цивилизаций?

– Нет, – ответил я, удивленный его тоном.

– Ну, это важная книга, ее должен прочитать каждый. Суть в том, что если мы не будем осторожны, наша цивилизация… она просто исчезнет. Там все научно обосновано, доказано.

– Игорь у нас в последнее время стал очень глубокомысленным, – сказала Вера с напускной грустью. – Читает серьезные книги с непонятными словами. Какое там было слово…

– Да все эти книги научные, – настаивал Игорь, бросив на нее нетерпеливый взгляд. – Этот Дугин все рассчитал. Нам, как… ну, как ведущей цивилизации, нужно следить за тем, чтобы всякие другие… не захватили все.

– Нужно их сдерживать, – прошептала Вера, лукаво подмигнув яркому солнцу.

– Вам бы пожить в Питере… – начала Алина, но Игорь перебил ее, тяжело ерзая на стуле.

– Суть в том, что мы – наследники великой культуры. Я, и ты, и ты… – Он на мгновение запнулся, потом кивнул Вере, и она снова подмигнула мне. – …И мы создали все, что составляет цивилизацию – науку, искусство, все такое. Понимаешь?

В его сосредоточенности было что-то жалкое, словно его самоуверенности, и без того чрезмерной, ему больше не хватало. В этот момент зазвонил телефон в доме, и горничная вышла из беседки. Вера воспользовалась кратковременной паузой и наклонилась ко мне.

– Я расскажу тебе один семейный секрет, – прошептала она с энтузиазмом. – Это про нос нашей горничной. Хочешь узнать про нос горничной?

– Именно ради этого я сегодня и приехал.

— Ну, он не всегда был управляющим, раньше он натирал мельхиор у каких-то богачей в Жуковке, у которых был сервиз на триста персон. Полировал с утра до вечера, пока это не отразилось на его руках…

— Становилось все хуже, — подсказала Марина.

— Да. Становилось все хуже, пока он не уволился.

Последние лучи заката нежно коснулись ее лица; ее голос заставлял меня замереть, пока я слушал, потом свет угас, словно дети, покидающие детскую площадку в темноте.

Вернулся управляющий и что-то прошептал на ухо Кириллу, тот нахмурился, отодвинул стул и ушел, не сказав ни слова. Словно его отсутствие что-то ускорило, Вера подалась вперед, ее голос зазвучал ярче.

— Я так рада видеть тебя у нас, Артем. Ты напоминаешь мне… пион, огромный пион. Правда? — Она повернулась к Марине: — Огромный пион?

Это было неправдой. Я не похож на пион. Она импровизировала, но от нее исходило тепло, словно ее сердце рвалось наружу, скрытое в этих словах. Потом она бросила салфетку на стол, извинилась и ушла в дом.

Мы с Мариной обменялись взглядом. Я собирался заговорить, когда она выпрямилась и сказала: «Тсс!» В комнате за стеной послышался приглушенный шепот, и Марина подалась вперед, пытаясь расслышать. Шепот то затихал, то взволнованно поднимался, а потом и вовсе прекратился.

— Этот господин Соболев, о котором ты говорила, мой сосед… — начал я.

— Молчи. Я хочу услышать, что там.

— Что-то происходит? — спросил я.

— Ты не знаешь? — удивилась Марина. — Я думала, все знают.

— Я не знаю.

— У Кирилла есть кто-то в Москве.

— Кто-то есть? — повторил я.

Марина кивнула.

— Могла бы не звонить ему во время ужина. Как думаешь?

Едва я успел понять ее слова, как услышал шелест платья и хруст ботинок, и Кирилл с Верой вернулись.

— Ничего нельзя было поделать! — воскликнула Вера.

Она села, посмотрела на Марину, потом на меня и продолжила: — Я вышла на улицу, а там так романтично. На лужайке сидит птица, наверное, соловей. Поет вовсю… — Ее голос запел: — Романтично, правда, Кирилл?

— Очень романтично, — сказал он, а потом мне: — Если после ужина будет светло, покажу тебе гараж.

Внезапно телефон в доме зазвонил так громко, что Даша решительно покачала головой Артему, и тема с его новым внедорожником, да и вообще все разговоры, повисли в воздухе. Среди обломков недавней напряженности за столом, я помню, как снова зажгли канделябры, совершенно неуместно, и я ощущал острое желание смотреть каждому в глаза, и одновременно избегать любого взгляда. Я не мог понять, что творится в головах у Даши и Артема, но сомневаюсь, что даже Рита, которая, казалось, выработала непробиваемый скепсис, смогла полностью игнорировать этот зловещий металлический привкус, внесенный пятым гостем. Для определенного склада характера ситуация могла показаться захватывающей – моим первым порывом было немедленно вызвать полицию.

О машинах, конечно, больше не вспоминали. Артем и Рита, между которыми образовалась зловещая дистанция, вернулись в кабинет, словно на траурную церемонию у вполне реального покойника, а я, стараясь выглядеть заинтересованным и немного оглушенным, последовал за Дашей по анфиладе террас к главному крыльцу. В его глубокой тени мы уселись рядом на плетеном диване.