Юай Чоксахват Гость без адреса

Гость без адреса

Yuai Choksahwat

Серия «Книга времени»

Тихое летнее утро дышало покоем. Солнце уже поднялось достаточно высоко, заливая чистое небо светом, но поля еще искрились росой. Из низин, недавно пробудившихся, тянуло душистой прохладой, и в лесу, еще влажном и не наполнившемся шумом, весело перекликались ранние птахи. На вершине пологого холма, сплошь покрытого зацветшей рожью, виднелась скромная деревушка. К ней, по узкой проселочной дороге, шла молодая женщина в легком льняном платье, широкополой шляпе и с зонтом от солнца. Чуть поодаль следовал ее охранник.

Она шла не спеша, словно наслаждаясь каждым мгновением прогулки. Вокруг, по высокой, колышущейся ржи, переливаясь серебристо-зелеными и красноватыми оттенками, с тихим шелестом бежали волны; высоко в небе звенели жаворонки. Молодая женщина шла из своего поместья, расположенного не далее километра от деревни, куда она направлялась. Звали ее Еленой Васильевной Соковниной. Она была вдова, детей не имела, обладала значительным состоянием и жила вместе со своим братом, отставным майором Петром Васильевичем Соковниным. Он не был женат и управлял ее хозяйством.

Елена Васильевна достигла окраины деревни и остановилась у покосившейся избушки. Подозвав охранника, она попросила его узнать о здоровье хозяйки. Тот вскоре вернулся в сопровождении древнего старика с седой бородой.

– Ну что? – спросила Елена Васильевна.

– Жива еще… – пробормотал старик.

– Можно войти?

– А чего ж нельзя? Заходите.

Елена Васильевна вошла в избу. Внутри было тесно, душно и пахло дымом. На печи кто-то зашевелился и застонал. Елена Васильевна огляделась и увидела в полумраке желтое, иссохшее лицо старухи, укутанной в клетчатый платок. Накрытая до груди тяжелым одеялом, она с трудом дышала, слабо двигая худыми руками.

Елена Васильевна подошла к печи и коснулась пальцами ее лба… он был горячим.

– Как вы себя чувствуете, Марфа? – спросила она, наклонившись над лежанкой.

– Ох-хо-хо! – простонала старуха, вглядываясь в Елену Васильевну. – Плохо, плохо, милая! Смерть пришла, голубушка!

– Бог милостив, Марфа: может, еще поправитесь. Вы приняли лекарство, которое я вам прислала?

Старуха тоскливо вздохнула и не ответила. Она не расслышала вопроса.

– Приняла, – сказал старик, стоявший у двери.

Елена Васильевна повернулась к нему.

– Кроме вас, с ней кто-нибудь есть? – спросила она.

– Внучка есть, да все бегает где-то. Не усидит на месте: шило в одном месте. Воды бабке подать – и то лень. А я сам старый: куда мне?

– Может, перевезти ее ко мне в больницу?

– Нет! Зачем в больницу! Все равно помирать. Пожила свое; видно, уж так судьба. С печи не сходит. Куда ей в больницу! Ее станут поднимать, она и помрет.

– Ох, – простонала больная, – барыня-красавица, сиротинушку-то мою не брось; наши хозяева далеко, а ты…

Старуха замолчала. Она говорила из последних сил.

– Не волнуйся, – тихо сказала Ирина Петровна, – все устроим. Я тебе чай и сахар принесла. Захочешь – завари… У вас же чайник электрический есть? – спросила она, глядя на старика.

– Чайник-то? Чайника у нас нет, но купить можно.

– Тогда купи, а то я свой принесу. И внучке скажи, чтоб не убегала. Нехорошо это.

Дед ничего не ответил, только крепче сжал в руках пакет с чаем и сахаром.

– Ну, прощай, Марина! – произнесла Ирина Петровна. – Я еще зайду, а ты не грусти и лекарства пей по расписанию…

Бабка приподняла голову и потянулась к Ирине Петровне.

– Дай, дочка, руку, – прошептала она.

Ирина Петровна не подала руки, наклонилась и поцеловала ее в лоб.

– Смотри, – сказала она, уходя, деду, – лекарства ей давай обязательно, как врач прописал… И чаем пои.

Старик снова ничего не ответил, только поклонился.

Ирина Петровна облегченно вздохнула, оказавшись на улице. Она раскрыла зонт и собиралась идти домой, когда из-за угла дома выехала черная "Нива", за рулем которой сидел мужчина лет тридцати, в старой куртке и кепке. Заметив Ирину Петровну, он сразу же остановился и повернулся к ней. Широкое лицо без румянца, с маленькими серыми глазами и светлыми усами, казалось, сливалось с цветом его одежды.

– Здравствуйте, – произнес он с ленивой ухмылкой, – а что это вы тут делаете, позвольте узнать?

– Я навещала больную… А вы откуда, Артем Артемович?

Мужчина, назвавшийся Артемом Артемовичем, посмотрел ей в глаза и снова усмехнулся.

– Хорошее дело делаете, – продолжал он, – что больную навещаете; только не лучше ли ее в хоспис перевезти?

– Она слишком слаба, чтобы ее трогать.

– А поликлинику свою вы не собираетесь закрывать?

– Закрывать? Зачем?

– Да так, просто интересно.

– Что за странные вопросы! С чего вы это взяли?

– Да вы вот с Соколовой дружите и, кажется, находитесь под ее влиянием. А она говорит, что больницы, школы – это все ерунда, ненужные выдумки. Благотворительность должна быть адресной, образование – индивидуальным: это все дело души… как-то так она выражается. Интересно, кто ей это внушил?

Ирина Петровна рассмеялась.

– Антонина Викторовна – умная женщина, я ее очень люблю и уважаю; но и она может ошибаться, и я не каждому ее слову верю.

– И правильно делаете, – возразил Артем Артемович, не выходя из машины, – потому что она сама своим словам не очень-то верит. А я очень рад, что вас встретил.

– И что?

– Как что? Разве не всегда приятно вас встретить? Сегодня вы так же свежи и прекрасны, как это утро.

Ирина Петровна снова засмеялась.

– Чего вы смеетесь?

– Как чего? Если бы вы видели, с каким вялым и холодным видом вы произнесли этот комплимент! Удивляюсь, как вы не зевнули в конце.

– С холодным видом… Вам все огня подавай; а огонь ни к чему хорошему не приводит. Вспыхнет, надымит и потухнет.

– Зато согреет, – подхватила Ирина Петровна.

– Да… и обожжет.

– Да гори оно синим пламенем! Не велика беда. В любом случае, лучше, чем…

– Посмотрим, как запоешь, когда тебя припечет по-настоящему, – оборвал ее с раздражением Михаил Петрович и хлестнул коня вожжами. – Прощайте!

– Михаил Петрович, постойте! – крикнула Александра Ивановна. – Когда к нам заглянете?

– Завтра; передайте привет вашему брату.

И его старенький "Москвич" тронулся с места.

Александра Ивановна проводила взглядом Михаила Петровича.

«Ну и тюфяк!» – подумала она. Сутулый, в пыльной куртке, с кепкой, надвинутой на самые глаза, из-под которой торчали пряди редких седеющих волос, он и правда напоминал старый мешок с картошкой.

Александра Ивановна медленно побрела обратно по проселочной дороге к дому. Она шла, опустив голову. Звонкий стук копыт заставил ее остановиться и поднять взгляд… Навстречу ей ехал ее брат на мотоцикле; рядом с ним шел молодой человек невысокого роста, в легкой ветровке нараспашку, с небрежно повязанным шарфом и модной кепке, с электронной сигаретой в руке. Он уже давно улыбался Александре Ивановне, хотя и видел, что она шла в задумчивости, ничего не замечая, а как только она остановилась, подошел к ней и радостно, почти с придыханием произнес:

– Здравствуйте, Александра Ивановна, здравствуйте!

– А! Кирилл Евгеньевич! Здравствуйте! – ответила она. – Вы от Ирины Васильевны?

– Именно так-с, именно так-с, – подхватил с сияющим лицом молодой человек, – от Ирины Васильевны. Ирина Васильевна просила меня передать вам-с; я решил прогуляться пешком… Погода такая замечательная, всего-то километров пять. Прихожу – вас дома нет-с. Ваш братец говорит, что вы пошли в магазин, и сами собираются на рыбалку; я вот с ними и пошел-с, к вам навстречу. Да-с. Как это чудесно!

Молодой человек говорил по-русски бегло и грамотно, но с едва уловимым акцентом, хотя сложно было определить, с каким именно. В чертах лица его было что-то кавказское. Длинный нос с небольшой горбинкой, большие темные глаза навыкате, пухлые губы, покатый лоб, черные как смоль волосы – все в нем выдавало южное происхождение; но молодой человек представлялся по фамилии Соколовским и называл своей родиной Ростов-на-Дону, хотя и вырос где-то в Подмосковье, на деньги щедрой и состоятельной тетки. Другая родственница помогла ему устроиться на работу. Вообще дамы бальзаковского возраста охотно благоволили Кириллу Евгеньевичу: он умел располагать к себе, умел находить к ним подход. Он и сейчас жил у богатой бизнесвумен, Ирины Васильевны Беловой, в качестве протеже или альфонса. Он был очень обходителен, внимателен, сентиментален и втайне падок до удовольствий, обладал приятным баритоном, неплохо играл на гитаре и имел привычку, когда разговаривал с кем-нибудь, пристально смотреть в глаза. Он одевался очень аккуратно и вещи носил очень долго, тщательно брил свою широкую челюсть и укладывал волосок к волоску.

Александра Ивановна дослушала его тираду до конца и повернулась к брату.

– Сегодня у меня день встреч: только что разговаривала с Антоновым.

– А, с ним! Он куда-то направлялся?

– Да, представляешь, на убитой "Ниве", весь в глине, как черт из табакерки… Что за фрукт!

– Может и так, но парень он душевный.

– Это кто? Кирилл Петрович? – уточнил Ковальчук, делая вид, что удивлен.

– Да, Кирилл Петрович, – подтвердил Савельев. – Ладно, Кать, мне пора в поля, там уже подсолнечник сеют. Ковальчук тебя проводит…

И Савельев дал газу.

– С превеликим удовольствием! – воскликнул Константин и предложил Екатерине руку.

Она приняла его руку, и они двинулись по проселочной дороге к ее дому.

Вести под руку Екатерину доставляло, судя по всему, огромное удовольствие Константину; он шел мелкими шажками, расплывался в улыбке, а его узкие глаза даже наполнились влагой, что с ним часто случалось: Константину ничего не стоило растрогаться и пустить слезу. Да и кому бы не понравилось вести под руку симпатичную женщину, молодую и стройную? Вся Ивановская область в один голос твердила, что она – загляденье, и область не ошибалась. Один ее прямой, чуть вздернутый носик мог свести с ума кого угодно, не говоря уже о ее бархатных карих глазах, пшеничных волосах, ямочках на щеках и прочих прелестях. Но лучше всего в ней было выражение ее лица: открытое, доброе и мягкое, оно одновременно трогало и притягивало. Екатерина смотрела и смеялась, как ребенок; некоторые дамы считали ее простушкой… О чем еще можно мечтать?

– Вас Инна прислала? – спросила она Ковальчука.

– Да-с, прислала-с, – ответил он, немного шепелявя, – она очень хочет и просила вас убедительно, чтобы вы сегодня к ним на обед приехали… Они (Ковальчук, когда говорил о ком-то третьем, особенно о женщине, всегда использовал множественное число) – они ждут нового гостя и хотят вас с ним познакомить.

– Кто это?

– Некий Зубов, блогер, из Москвы. Инна недавно с ним познакомилась на конференции и очень его хвалит, говорит, что он остроумный и начитанный молодой человек. Господин Зубов занимается, так сказать… ой, какая красивая стрекоза! Обратите внимание… занимается политологией. Он написал статью об одном интересном вопросе – и хочет показать ее Инне.

– Статью по политологии?

– С точки зрения стилистики, Екатерина, с точки зрения стилистики. Вам, наверное, известно, что в этом Инна – эксперт. С ней даже известные писатели советуются, а мой покровитель, живущий в Краснодаре, уважаемый профессор Тихон Игнатьевич… Вы, конечно, знаете его имя?

– Ни разу не слышала.

– Не знаете такого человека? Невероятно! Я хотел сказать, что и Тихон Игнатьевич всегда был очень высокого мнения о знаниях Инны в области русского языка.

– А этот Аркадий, он зануда? – поинтересовалась Вероника Петровна.

– Вовсе нет. Инна Матвеевна уверяет, что он, наоборот, очень даже светский. Про нейросети говорил так увлеченно, что даже старый профессор проникся… Вот это я бы послушал, признаюсь: это по моей теме. Разрешите предложить вам этот скромный колокольчик.

Вероника Петровна взяла цветок и, пройдя несколько шагов, небрежно бросила его в канаву… До ее дома оставалось метров сто, не больше. Недавно отремонтированный, с панорамными окнами, он приветливо выглядывал из-за разросшихся берез и кленов.

– Так что передать Инне Матвеевне? – спросил Панкратов, слегка задетый судьбой подаренного им цветка. – Приедете на ужин? Она и вашего брата ждет.

– Да, обязательно будем. А как Тамара?

– Тамара Алексеевна, слава богу, в порядке… Но мы уже миновали поворот к коттеджу Инны Матвеевны. Позвольте откланяться.

Вероника Петровна остановилась.

– А вы к нам не зайдете? – спросила она немного неуверенно.

– С удовольствием бы, но боюсь опоздать. Инна Матвеевна хочет послушать новый трек Моргенштерна, нужно подготовиться и текст выучить. К тому же, признаться, сомневаюсь, что моя компания доставит вам удовольствие.

– Да нет… Почему же…

Панкратов вздохнул и выразительно опустил взгляд.

– До свидания, Вероника Петровна! – произнес он, немного помолчав, поклонился и отступил на шаг.

Вероника Петровна развернулась и пошла к дому.

Константин Игоревич тоже направился восвояси. С лица его тут же исчезла вся любезность: появилось самоуверенное, почти наглое выражение. Даже походка его изменилась; он теперь шагал шире и ступал тяжелее. Прошел он километра три, размахивая тростью, и вдруг ухмыльнулся: возле дороги он увидел молодую, симпатичную девушку, которая пасла коз. Константин Игоревич осторожно, как лис, подкрался к ней и заговорил. Та сначала молчала, краснела и хихикала, потом прикрыла рот ладонью, отвернулась и сказала:

– Идите, дяденька, правда…

Константин Игоревич погрозил ей пальцем и велел нарвать ему ромашек.

– Зачем тебе ромашки? Венки плести, что ли? – возразила девушка. – Да ну, идите уже, правда…

– Послушай, моя милая красавица, – начал было Константин Игоревич…

– Да ну, идите, – перебила его девушка, – там военные идут.

Константин Игоревич оглянулся. Действительно, по дороге шли Кирилл и Егор, сыновья Инны Матвеевны; за ними следовал их репетитор, Никитин, молодой человек двадцати трех лет, только что демобилизовавшийся. Никитин был высокий парень, с простым лицом, крупным носом, полными губами и небольшими глазами, некрасивый и немного неуклюжий, но добрый, честный и прямолинейный. Одевался он небрежно, не брился – не из-за стиля, а из-за лени; любил вкусно поесть, любил подольше поспать, но любил также хорошую книгу, интересную беседу и всей душой не переносил Панкратова.

Дети Марины Олеговны души не чаяли в Кирилове и совершенно его не стеснялись; со всеми остальными обитателями дома он был запанибрата, что не совсем нравилось хозяйке, хотя она постоянно твердила об отсутствии у нее каких-либо предрассудков.

– Здравствуйте, мои хорошие! – произнес Константин Борисович. – Как рано вы сегодня на прогулку вышли! А я, – добавил он, обращаясь к Кирилову, – уже давно гуляю; моя слабость – любоваться природой.

– Видели мы, как вы любуетесь природой, – проворчал Кирилов.

– Вы материалист: уже сейчас невесть что себе надумываете. Я вас знаю!

Панкратов, разговаривая с Кирилловым или подобными ему людьми, легко выходил из себя и букву "с" произносил отчетливо, даже со слабым присвистом.

– Что же, вы у этой девицы, наверное, дорогу спрашивали? – проговорил Кирилов, поводя глазами по сторонам.

Он чувствовал, что Панкратов смотрит ему прямо в лицо, а это ему было крайне неприятно.

– Я повторяю: вы материалист и ничего более. Вы непременно хотите во всем видеть лишь прозаическую сторону…

– Дети! – скомандовал вдруг Кирилов. – Видите вон там на лугу березу? Посмотрим, кто быстрее до нее добежит… Раз! Два! Три!

И дети со всех ног бросились к березе. Кирилов устремился за ними.

«Деревенщина! – подумал Панкратов. – Испортит он этих мальчишек… Типичный деревенщина!»

И, с самодовольством окинув взглядом свою собственную подтянутую и элегантную фигуру, Константин Борисович пару раз постучал растопыренными пальцами по рукаву пиджака, встряхнул воротником и пошел дальше. Вернувшись в свою комнату, он надел старый спортивный костюм и с озабоченным видом сел за ноутбук.

II

Дом Марины Олеговны Ласунской считался одним из самых престижных во всей Московской области. Огромный, кирпичный, построенный по проекту известного архитектора в стиле хай-тек, он величественно возвышался на вершине холма, у подножия которого протекала река Истра. Сама Марина Олеговна была влиятельная и состоятельная дама, вдова крупного чиновника. Хотя Панкратов и говорил о ней, что она знает всю Европу, да и Европа ее знает! – однако Европа ее знала не очень хорошо, даже в Москве она не играла значительной роли; зато в области ее все знали и приезжали к ней. Она принадлежала к высшему обществу и слыла женщиной несколько эксцентричной, не совсем доброй, но чрезвычайно умной. В молодости она была очень привлекательна. Поэты посвящали ей стихи, молодые люди в нее влюблялись, влиятельные бизнесмены ухаживали за ней. Но с тех пор прошло лет двадцать или тридцать, и от прежней красоты не осталось и следа. «Неужели, – невольно спрашивал себя всякий, кто видел ее в первый раз, – неужели эта худенькая, бледная, с острым носом и еще не старая женщина когда-то была красавицей? Неужели это она, та самая, о которой слагали легенды?..» И каждый внутренне удивлялся непостоянству всего земного. Правда, Панкратов считал, что у Марины Олеговны удивительно сохранились ее выразительные глаза; но ведь тот же Панкратов утверждал, что ее вся Европа знает.

Каждое лето Дарья Матвеевна приезжала в свою деревню с тремя детьми: семнадцатилетней дочерью Надей и двумя сыновьями, девяти и десяти лет. Она вела себя непринужденно, принимала ухаживания мужчин, особенно неженатых. Провинциальных дам она терпеть не могла. И, конечно, те платили ей той же монетой! По их мнению, Дарья Матвеевна была надменна, аморальна и деспотична. А главное – она позволяла себе такую свободу в разговорах, что просто ужас! Дарья Матвеевна действительно не любила ограничивать себя в деревне, и в ее раскованном поведении чувствовалась легкая тень пренебрежения столичной штучки к окружающим ее, довольно простым и недалеким людям… С городскими знакомыми она тоже вела себя довольно фамильярно, даже иронично, но без этого оттенка презрения.

Кстати, читатель, замечали ли вы, что человек, обычно рассеянный в кругу подчиненных, никогда не бывает рассеян в присутствии начальства? Почему так происходит? Впрочем, подобные вопросы ни к чему не приведут.

Когда Константин Демидович, наконец, выучив этюд Таривердиева, спустился из своей светлой и уютной комнаты в гостиную, он застал там почти всех. Вечер уже начался. Хозяйка, поджав под себя ноги, расположилась на широком диване и вертела в руках свежий французский журнал. У окна за вышиванием сидели: с одной стороны – дочь Дарьи Матвеевны, а с другой – мадемуазель Бонкур, гувернантка, старая и сухая дева лет шестидесяти, с черным париком под цветастым чепцом и ватой в ушах. В углу, у двери, сидел Басистов и читал новостную ленту в Телеграме. Рядом с ним Петя и Ваня играли в шашки. А у печки, заложив руки за спину, стоял невысокий, взъерошенный и седой мужчина с темным лицом и бегающими черными глазками – некий Африкан Семенович Пигасов.

Этот Аркадий Игнатьевич Зубов был тип еще тот. Вечно недовольный, язвительный ко всем, особенно к женщинам. Ругался он постоянно, иногда остроумно, а порой и глупо, но всегда с каким-то особым удовольствием. Его раздражительность порой доходила до детской обидчивости. Смех, голос, да и вообще вся его натура, казалось, пропитаны желчью. Ирина Сергеевна, напротив, любила принимать Зубова у себя: его выходки ее забавляли. И надо признать, они были довольно комичны. Преувеличение было его главной страстью. Например, стоило кому-то упомянуть о несчастье в его присутствии – будь то сгоревший от удара молнии дачный поселок, прорванная паводком плотина, или рабочий, отрубивший себе палец на стройке – он всегда с каким-то сосредоточенным ожесточением спрашивал: «А как ее звали?» – то есть, как звали женщину, из-за которой все это произошло. Потому что, по его глубокому убеждению, в основе любого несчастья лежит женщина, нужно только копнуть поглубже. Однажды он упал на колени перед едва знакомой дамой, которая настойчиво предлагала ему угощения, и начал слезно, но с яростью на лице, умолять ее пощадить его, уверяя, что ничем перед ней не провинился и в будущем не собирается. Как-то раз машина сбила уборщицу Ирины Сергеевны, когда та переходила дорогу. С тех пор Зубов называл эту машину не иначе как «добрый, добрый автомобиль», а место происшествия считал живописным уголком. В жизни Зубову не везло, и он, видимо, решил отыграться на окружающих. Он происходил из небогатой семьи. Отец его занимал мелкие должности, едва умел читать и писать и не особо заботился о воспитании сына. Кормил, одевал – и на том спасибо. Мать его баловала, но рано умерла. Зубов сам себя воспитал, сам поступил в районное училище, затем в гимназию, выучил языки – английский, немецкий и даже латынь. Окончив гимназию с хорошим аттестатом, он уехал в Москву, где постоянно боролся с нуждой, но все же закончил трехгодичный курс. Особыми талантами Зубов не отличался. Упорство и настойчивость были его сильными сторонами, но особенно сильно в нем было развито честолюбие, желание попасть в высшее общество, не отстать от других, назло судьбе. Именно честолюбие заставило его усердно учиться и поступить в Московский университет. Бедность раздражала его и развила в нем наблюдательность и хитрость. Он выражался своеобразно, смолоду выработав особый стиль желчной и раздражительной речи. Мысли его не отличались особой глубиной, но говорил он так, что казался не просто умным, а даже очень умным человеком. Получив диплом, Зубов решил посвятить себя научной деятельности: он понимал, что в любой другой сфере ему не угнаться за своими товарищами (которых он старался выбирать из высшего круга и умел к ним подстраиваться, даже льстил им, хотя всех ругал). Но тут, как говорится, материала не хватило. Будучи самоучкой, а не ученым по призванию, Зубов на самом деле знал не так уж и много. Он с треском провалился на защите диссертации, в то время как другой студент, живший с ним в одной комнате, над которым он постоянно смеялся, человек весьма ограниченный, но получивший хорошее образование, успешно защитился. Эта неудача взбесила Зубова: он сжег все свои книги и тетради и устроился на работу в офис. Сначала все шло неплохо: чиновник он был неплохой, не особо исполнительный, зато крайне самоуверенный и напористый. Но ему захотелось быстро выбиться в люди – он запутался, оступился и был вынужден уволиться. Около трех лет он просидел у себя в загородном доме, а потом женился на богатой, малообразованной даме, которую подцепил своими развязными и насмешливыми манерами. Но характер Зубова к тому времени уже окончательно испортился. Семейная жизнь тяготила его. Жена его, прожив с ним несколько лет, тайно уехала в Санкт-Петербург и продала какому-то аферисту свой бизнес, а Зубов как раз заканчивал ремонт в доме. Потрясенный этим ударом, Зубов попытался судиться с женой, но ничего не добился. Он доживал свой век в одиночестве, ездил по гостям, ругая их за глаза и даже в лицо, а те принимали его с натянутой улыбкой, хотя всерьез его не боялись. Книг он больше в руки не брал. У него было около сотни гектаров земли; материально он не бедствовал.

– Константин! Рада видеть! – воскликнула Дарья Михайловна, когда Пандалевский вошел в просторную гостиную. – Александра будет?

– Александра Павловна просила передать вам благодарность и сказала, что ей будет очень приятно, – ответил Константин Диомидович, делая легкие поклоны в разные стороны и касаясь своей полной, но ухоженной рукой с коротко остриженными ногтями своих идеально уложенных волос.

– А Волынцев тоже приедет?

– Да, и он тоже.

– Ну, Африкан Семенович, – продолжила Дарья Михайловна, поворачиваясь к Пигасову, – вы действительно считаете, что все девушки лицемерны?

У Пигасова уголки губ дрогнули, и он нервно дернул локтем.

– Я говорю, – начал он медленно, – он всегда говорил медленно и отчетливо, когда был особенно раздражен, – я говорю, что все девушки, в общем, – конечно, я не имею в виду присутствующих…

– Но это не мешает вам думать так и о них, – перебила его Дарья Михайловна.

– Я не говорю о них, – повторил Пигасов. – Все девушки в целом крайне неестественны, особенно в выражении своих чувств. Например, если девушка испугается, обрадуется или огорчится, она обязательно сначала примет какую-нибудь изящную позу (Пигасов комично выгнулся и отставил руки в стороны), а потом уже закричит: "Ах!", засмеется или заплачет. Но мне, – тут Пигасов самодовольно усмехнулся, – однажды удалось добиться истинного, неподдельного выражения от одной особенно неестественной особы!