Трофим Колонок Глазами Ворона

Колонок

Козельск, начало марта 1238 года

Ермолай сидел за грубо сбитым столом и задумчиво обстругивал еловую ветку, готовя очередную стрелу. Для охоты на мелкого зверя, а это было его любимое занятие, вполне подошел бы и камыш, но тут дело шло к беде, зверь ожидался крупный. Монголы навалились на русскую землю, и говорят, хан Батый жжет один город за другим. Неужто и сюда дойдет? Судя по тому, как нервничают ратники на крепостных стенах и как все чаще малолетний князь Василий шлет гонцов в разные стороны, основания для тревоги есть. Да еще ворон прилетел с вечера, сел на плетень, начал каркать. Ермолай к суевериям относился с усмешкой, но тут и его в дрожь бросило. Повертел в руках готовое древко для стрелы. Лучина светила достаточно ярко, чтобы можно было оценить: ладно получилось, покойный дед сейчас гордился бы внуком.

Дед пришел в эти места много лет назад издалека и часто рассказывал маленькому Ермолаю про горы, носящие имя Камень[6], в той стороне, где встает солнце, и про бескрайнюю тайгу.

— Отчего же ты из таких красивых мест ушел, дедушка? — удивлялся внук.

— От тяжелой жизни…

Глаза деда на мгновенье суровели, но уже через секунду он снова ласково смотрел на мальца, однако от дальнейших расспросов уклонялся.

А еще дед рассказывал ему, как правильно охотиться на пушного зверя, изготавливать капканы, луки и стрелы. Стрела должна быть со специальным мягким набалдашником, чтобы только оглушить зверя, но не повредить шкурку. И чтобы при промахе в деревья не впивалась, а падала наземь. Не только рассказывал, но и показывал. Охотником дед был знатным, добывал ценный мех, а куница в его родных местах называлась колонок. Вот и прозвали деда Колонком. И так пристало к нему это прозвище, что в конце концов заменило настоящее имя. Ермолай со временем тоже начал выказывать заметные успехи в охоте на пушного зверя, и когда дед умер, прозвище перешло к внуку.

Но сейчас он готовил стрелы не для охоты, а для битвы с врагом, о коварстве и беспощадности которого все были наслышаны. Коли дело дойдет до сечи, так и он топором да луком дружине подсобит. Избу подожжет, зайдет в крепость и встанет плечом к плечу с другими ополченцами на стенах, тут сомнений нет. Задумчивость Ермолая была вызвана не этим. Он посмотрел на полати, где, укрытый тулупом, спал семилетний сын Егор. Жена умерла при родах, так что хозяйство они вели вдвоем.

— Егорка, просыпайся, соня! — отец с напускным весельем позвал отрока.

— Тятя, чего так рано разбудил-то? Еще темно на дворе… — недовольно бурчал парень за кашей, тем не менее не забывая работать ложкой.

— Ты же знаешь, кто рано встает, тому Бог подает.

— Неужто на охоту сегодня пойдем?! — Егорка аж подскочил на лавке. Ходить на охоту с отцом было его любимым развлечением, которое он не променял бы ни на какие игры со сверстниками. Еще не понимал парень, что это не игра, а работа, к которой его постепенно приучал отец.

— Нет, у меня к тебе важное поручение есть… — Ермолай серьезно взглянул на сына. — Помнишь деда Архипа из Сухиничей, которому мы с тобой прошлым летом помогали менять сруб у колодца? Он меня тогда попросил лук и стрелы ему для охоты сделать. Я сделал, надобно отвезти, но сам не могу — тут дел полно. Отвезешь?

Егорка во все глаза вытаращился на отца. С одной стороны, он не верил своему счастью: сам, как взрослый, будет управлять санями, запряженными лошадью, друзья все помрут от зависти. Почет будет — ух! А с другой стороны, по правде говоря, боязно. Это ж не за околицу съездить, тридцать верст до Сухиничей-то, не шутка. Но желание выглядеть достойно перед отцом и друзьями перевесило все опасения.

— Спра-а-а-шиваешь! Конечно, отвезу-у-у! — растягивая слова, как взрослый, ответил он.

— Езжай аккуратно, но лошадку чуть погоняй, чтобы засветло добраться. И вот что еще, ты обратно один не возвращайся, снег начал таять, глянь — сосульки вовсю капают. Уже завтра дороги может развезти, сам не справишься… — уточнял задание Ермолай, поудобнее устраивая сына в санях. — Ты меня у деда Архипа дождись, я скоро за тобой приеду, там с ним вместе и сходим на охоту. Понял?

— Все понял, сделаю, не сомневайся! — Егорка старался говорить басовитее, чтобы звучать в такой незабываемый момент как можно мужественнее. Приключение становилось все интереснее.

— Ты чего, тять? — удивился Егорка, когда отец вдруг крепко обнял его и прижал к себе. Обычно таких нежностей за ним не водилось.

— Совсем ты у меня уже взрослый, скоро меня перерастешь, тогда и не дашь, небось, себя так обнять… — пряча глаза, отмахнулся отец. — Ну, давай, в путь. Еда в дорогу вот в этом туеске. Да не забудь передать деду Архипу все вещи, что я тебе в сани положил. Нн-о-о-о, давай, родимая, трогай!

Смеркалось, и семья деда Архипа села вечерять, когда возле избы послышалось ржание лошади.

— Кого это на ночь глядя принесло? — удивился Архип, выбираясь из-за стола.

— Ты кто ж такой будешь? — пытался он рассмотреть в сумерках мальца, вылезавшего из саней.

— Здравствуй, дедушка Архип! Я Егорка, Ермолая Колонка сын. Мы к тебе летом приезжали сруб у колодца менять, помнишь ли? Меня тятя к тебе прислал, лук да стрелы передать. Вот, все в санях, забирай.

— Колонков сын? Как не помнить, помню и Ермолая, и тебя. Но о каком луке и стрелах ты говоришь? — не понимал старик. — Ладно, опосля разберемся, а сейчас давай-ка в избу, замерз небось.

— Да как же тебя тятя одного по лесной дороге отпустил?! — недоумевала жена Архипа, глядя на уплетающего за обе щеки кашу мальчишку.

— А чего пужаться-то? — гордо ответил ей Егорка.

После ужина ему хватило сил только на то, чтобы влезть на полати, в следующее мгновение он уже спал.

А Архип рассматривал лежащие перед ним вещи: отлично сделанный лук, колчан со стрелами, икону в дорогом окладе и серебряную гривну, за которую можно было купить двух добрых коней. Всё поняв, он горестно обхватил голову руками.

Ворон кружил над Козельском. Так уж получилось, что однажды занесла его сюда зачем-то нелегкая из его родных рязанских и владимирских лесов. Притомился он и спустился отдохнуть на ветку огромной сосны. Вроде бы всего-то на мгновенье потерял бдительность, а этого хватило. Повел глазом по сторонам и сердце екнуло: ниоткуда взялся охотник, точно не было его, когда Ворон место для отдыха выбирал, а вот на тебе — стоит напротив дерева и целится из лука. Взлетать поздно, с такого расстояния опытный охотник не промахнется по медленно движущейся цели. Так и смотрели они друг на друга некоторое время — ворон, прощаясь с жизнью, а охотник, о чем-то своем думая. А потом тот просто опустил лук и исчез в чаще так же беззвучно, как и появился.

Может, понял, что ошибся и принял Ворона за тетерева, по размеру-то похожи они. Все равно бы мог убить ради перьев или чтобы чучело сделать, но пожалел. Конечно, это не такой случай, как было две сотни лет назад, когда его деда, тогда маленького птенца, девчушка от собак спасла. Но все же и к этому охотнику Ворон теперь некоторую благодарность почувствовал и решил посмотреть, где он живет. Выследил и взял себе за правило время от времени наведываться в эти края, посматривать, все ли у мужика хорошо.

И вот сегодня с высоты своего полета увидел он на горизонте какую-то темную тучу, передвигающуюся по земле. Подлетев поближе, понял, что это идет большое войско, и движется оно прямо на Козельск, никак его не минует.

Поэтому, когда охотник запряг поутру лошадь и, посадив мальца в телегу, отправил его из города, Ворон не мог не одобрить его действий. Ничего хорошего от приближающегося войска он не ждал. Но и пацан один в лесу — тоже не дело. В общем, ругая самого себя на чем свет стоит, что опять влезает не в свое дело, Ворон сопроводил мальчишку до Сухиничей, убедился, что его там встретили, и вернулся обратно в Козельск наблюдать с самого высокого дерева, чем дело кончится.

«Не понял, а это еще что такое? — удивился он. Над подступившем к городу войском летала ворониха. — Вот как. Интересно. Надо будет попозже познакомиться…» — мелькнула у него мысль и тут же исчезла, потому что со стороны подошедшей орды на городские стены полетел первый рой горящих стрел.

«Ох, быть беде…» — Ворон поспешил подняться как можно выше в небо, где никакая стрела его достать не сможет.

В марте 1238 года войско хана Батыя осадило Козельск. Из-за начавшейся весенней распутицы войска Черниговского княжества не смогли прийти на помощь. Козельск держал осаду два месяца, намного дольше, чем более крупные города. Отбив очередной приступ, последние триста дружинников перешли в атаку, в которой погибло четыре тысячи воинов орды, но и Козельск, оставшийся без защитников, пал. Разъяренный потерей времени и воинов, Батый приказал сровнять город с землей и уничтожить всех жителей до единого, включая малых детей.

Разбегай

Мещера, октябрь 1315 года

Разбегай не мог поверить своему счастью — она согласилась! Его красавица-невеста, светловолосая Аксинья, стоит рядом с ним на свадебном обряде. И он не умыкнул ее, хотя имел для этого все возможности. Нет! Он честно исполнил все обычаи ее рода, хотя некоторые из них сильно его удивляли. Ну вот, например, вчера Аксинья отправилась в баню с подружками и вернулась оттуда с опухшими от слез глазами. Он уж было подумал, что ее там обидели, и только сунулся с вопросом, девушка на него так зыркнула, что он чуть под землю не провалился. А ведь ничего не сделал, только спросить хотел. Сам себя не узнавал татарский воин, даже закрадывалась иногда шальная мысль: уж не околдовала ли его мещерская красавица? Но тут же сам себя мысленно бил по лбу: ага, нужно ей больно тебя околдовывать, вон сколько вокруг нее местных парней вьется, только успевай отваживать. Откуда же ему было знать, что у русских это обычай такой — невеста перед свадьбой должна как можно больше плакать. Теперь узнал и все равно не мог понять — зачем? Нет, проще было об этом не задумываться.

Разбегай пришел на Мещеру с войском хана. Когда уходили из большой Орды, он был совсем молодым воином, но с каждым сражением матерел и однажды был замечен ханом в ожесточенном бою с мордвой. Не сказать, что хан его к себе сильно приблизил, но, когда пришло время наводить порядок на захваченных землях, назначил баскаком[7]. Положение его среди других баскаков было невысоким, однако позволило поселиться в Городце Мещерском[8] в отдельной избе. Выполняя поручения хана, он ездил по деревням и селам, собирая дань. Занятие довольно нудное — трясешься целыми днями в седле рядом с обозом телег или саней в сопровождении хмурых охранников по лесным дорогам в окружении огромных скрипящих сосен. Эти дороги весной и осенью дожди превращают в месиво из грязи, а в теплые месяцы из окрестных болот поднимаются тучи комаров и слепней, стремящиеся выпить из путника всю кровь. Зимой же здесь и вовсе можно околеть от пронизывающего холода. А ты в любую погоду должен пробираться от селения к селению, вытрясая уговорами и угрозами положенную дань. Редко с кого деньгой, всё больше натурой — овощами да мелкой живностью.

Одно его радовало в этих поездках — красивые русские девушки. И не просто красивые, а еще и смелые, так глазами стреляют, что только успевай в ответ улыбаться. А улыбался Разбегай не хуже, чем на саблях рубился, да и говорить по-русски научился за эти годы неплохо, умея в каждой деревне сказать местной красавице приятное слово и подарить незатейливую вещицу. За такое здесь могли и прибить, невзирая на чины, но при должной осмотрительности этот подход приносил плоды — нравился Разбегай девушкам.

Коса на камень нашла в деревне на озере Круглом. Ох, и красивые там места! Озеро и правда круглое, как солнце, гладкое, по берегам песок да камыш. И купалась как-то вечером в том озере девица Аксинья, а Разбегай подглядел. И обомлел от такой красоты.

— Ах ты охальник! — заметив его, девушка пришла в ярость. — Совсем стыд потерял?! А ну иди отсюда! — забравшись в воду поглубже, Аксинья ругалась так громко, что Разбегай даже струхнул.

— Да ты чего?! Я ж ничего… Не нарочно, случайно так получилось, ухожу уже…

Вот так и познакомились. При каждом следующем приезде в ту деревню Разбегай пытался добиться расположения девушки, но никакие улыбки и подарки на Аксинью не действовали. Он и сурово пытался с нею обходиться, дескать, я тут начальник, если что, то мое слово — закон. Да только взглянула Аксинья на него, как на полоумного, и домой пошла, слова не сказав. А Разбегай остался пыхтеть, как печка. Сам себя корил — нашел чем девку уговорить, силой своей. Противно стало, ведь помнил, как брали с боя поселения и что там творили. Но то война была, а здесь другое совсем.

Наконец решился Разбегай прийти к отцу Аксиньи.

— Здравствуй, Ждан. В общем, я это… Ну, я дочку твою, Аксинью, это… хочу за себя взять… Вот! — выдохнул наконец Разбегай.

— Ишь ты, быстрый какой! — у Ждана глаза были не на затылке, все мужик прекрасно подмечал и до прихода татарина. Видел, что и дочке нравится улыбчивый нахал со жгучими карими глазами и волосами цвета воронова крыла, и она только для виду воина осаживает. Да и сам он не прочь был выдать дочь за представителя хана, но разыграть спектакль было дело святое.

— И как же ты ее возьмешь, если она православная, а ты нехристь?

— А я окрещусь! — Разбегай еще ни разу про такое дело всерьез не помышлял, но в этот момент ответил, не раздумывая.

— Ну, как окрестишься, тогда и поговорим.

Разбегай крестился через полгода вместе с ханом и многими людьми из его окружения. И вот теперь стоял рядом с Аксиньей перед алтарем, боясь спугнуть свое счастье воспоминаниями о том, как пришел в эту землю, к этому алтарю, к этой девушке, которой теперь суждено было стать матерью его детей…