Тори Ру Выше стен

4 (Регина)

Мучили нас еще долго — собрав в аудитории, нудно и подробно рассказывали о том, как в колледже проходит учебный процесс.

Но все напутствия улетели из головы, так меня и не застав. Глядя сквозь заляпанное стекло на пустой стадион и колья забора, я пыталась продумать план действий.

Итак, у меня появилась цель: во что бы то ни стало прилипнуть к тому сероглазому парню. Да, я не знаю, как к нему подступиться, и до дрожи в коленках трушу, но этот страх — ничто по сравнению со страхом пустоты, одиночества, грозы и смертельной скуки.

Я так боялась заплутать и сгинуть в дебрях нормальной жизни, но рядом с ним наверняка не потеряюсь из виду — он внушает доверие и будит в душе странный трепет.

— А кто твой отец? — пискнула сидящая рядом Мила и шумно выдохнула — видимо, вопрос этот мучил ее с самого утра.

Я тут же включилась в игру:

— Бандит.

Мне и врать-то не пришлось: мой папа действительно преступник, только вот никого из обидчиков дочери закапывать он не станет, так как уже больше десяти лет мотает срок на зоне по ряду тяжких статей.

И соседка по парте, стрельнув в мою сторону покрасневшими испуганными глазами, сбивчиво зашептала:

— Регин, послушай, я ни при чем. Твои вещи Катя взяла. Ты мне веришь? Мы с ней раньше в один класс ходили. Она стерва, но ее друзья — самые опасные типы на районе. Ты ее разозлила. Из-за вашего спора она теперь ни за что не успокоится! Слушай, у меня сестра, Вера, с тем парнем в одной группе учится. Хочешь, после занятий перетрем с ней в курилке?

***

— Пока! — Привстав на цыпочки, я воодушевленно машу Миле и ее сестре Вере, усиленно делая вид, что держу все под контролем.

А под ногами разверзается земля.

Хочется с разбегу стукнуться башкой о стенку: дернул же меня черт еще сильнее усложнить свою и без того неспокойную жизнь!

Потому что объект спора — сероглазый «Святоша» — скорее всего, окажется огромной занозой в заднице. И, если бы не уговоры девчонок отступить и отказаться от задуманного, я бы ни за что не пошла ва-банк!

Нахожу в кармане пальто темные очки, водружаю их на нос — глаза бы мои не глядели на этот мир и заплаканный, смазанный в реальности день, — и смело шагаю за ворота колледжа.

Не выпуская из поля зрения ориентиры — таблички с номерами домов и названием улицы, — я, задыхаясь и утирая пот со лба, добираюсь наконец до остановки. И мозги включаются.

Зная трусливую двуличную натуру Милы, Кэт наверняка уже в курсе моего выпендрежа в курилке и довольно потирает лапки. Теперь отступать некуда — у меня есть ровно месяц на то, чтобы раскрутить Святошу на признание в любви и секс. Я должна буду в лепешку расшибиться, но предоставить общественности доказательства. В противном случае оболочка отмороженной девицы улетучится, и я окажусь беззащитной...

Вот только как я это сделаю???

Растерянно переступаю с ноги на ногу. Голова кружится. Судорожно пытаюсь припомнить, что же двигало мной в моменты, когда я в дурном азарте билась об заклад, но не могу.

Господи, что я вообще творю?..

Проступают едкие, бессильные слезы.

С остановки меня забирает мама — в кои-то веки я могла бы не тревожить ее по пустяку, но Кэт слямзила последнюю сотню, не оставив денег даже на проезд. Сотню не жалко, жаль кошелек ручной работы, купленный мамой и Андреем на блошином рынке в Париже — я сама обвязала его кружевом. Он был красивым.

Всхлипываю и на негнущихся ногах ковыляю за мамой: до коттеджного поселка полчаса прогулочным шагом, и мы гуляем, вдыхая влажный вечерний воздух.

— Не расстраивайся. — Мама останавливается, заправляет мне за уши розовые патлы и поправляет шляпу, и я вдруг начинаю реветь. — Такова жизнь — потеряла тут, значит, в другом месте приобретешь! Не переживай из-за этого, ладно? Никогда ни о чем не жалей! Скоро все наладится...

Я киваю.

Я люблю свою маму, вижу в ее глазах огромное беспокойство и тут же отвожу взгляд.

Почему я такая, почему не могу быть нормальным человеком и поступать правильно?!

***

Поджав ноги, я сижу на мягкой кровати и пялюсь в экран ноутбука, лежащего на коленях. Ладонь греет огромная чашка с изображением Дарта Вейдера — в ней притаился черный, как ночь, кофе, а тусклый светильник отвоевал у настоящей черной ночи кусочек уюта.

Закусив губу, упрямо ищу в интернете любые упоминания о Святоше, но у этого кадра, похоже, нет страниц в соцсетях, и нет никакой возможности узнать, с кем он дружит, чем живет и интересуется.

И какую роль рядом с ним мне придется играть.

В сердцах грохаю чашкой о тумбочку и сбрасываю с плеч плед. Оглядываюсь, и притихшие предметы, совсем недавно ставшие мне друзьями, обступают меня в молчаливом сочувствии.

Придется импровизировать, а я в этом не сильна.

Встаю и иду к окну, влезаю на подоконник, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу.

В мертвом дачном массиве воют одичавшие собаки, ветер шуршит кронами тополей, столпившихся над заброшенными участками, где-то вдали шумят моторами машины.

Свет окна родительской спальни выхватывает из маслянистой тьмы часть стены неприступного забора — ровные ряды кирпичной кладки.

Взгляд скользит выше — а там... небо. Сияющее миллионами звезд.

Перехватывает дыхание, учащается пульс.

Возможно, мальчик, живший здесь когда-то, черными глубокими ночами тоже смотрел в это небо. О чем он размышлял в оглушающей тишине, о чем мечтал?

Мне кажется, мы могли бы понять друг друга: ведь вещи, некогда принадлежащие ему и оставленные здесь, так красивы.

Прерывисто вздыхаю, но неясное томление в груди не позволяет избавиться от нехватки воздуха.

Когда-нибудь мы встретимся и внесем в жизни друг друга новые краски.

Я много думаю о будущем: вижу его в деталях, верю, что все сложится хорошо, что я, как и мама, наколдую себе счастье.

Что найдется кто-то такой же надежный, как эта стена, похожий на маминого мужа... И мне больше не пригодится оболочка отмороженной пофигистки, не нужно будет бояться одиночества и незнакомых мест — ведь он никогда не оставит меня одну.

А если ты не один — тебе все по силам!

Провожу ладонью по стене и выключаю свет.

Мир погружается во тьму, лишь звезды загораются ярче, пронзая зрение ледяными сверкающими иглами, а душу и сердце — ожиданием чего-то неведомого и нового, зовут за собой, безмолвно кричат о том, что все мы — часть вселенной.

Я снова плачу. В этот момент я люблю весь мир. Пусть в нем сплошной кавардак и засада, пусть я не понимаю его законов, но чувствую себя как никогда живой.

***

5 (Святослав)

Отщелкиваю в темноту окурок и смотрю на экран смартфона — карьера мальчика на побегушках бесславно оборвалась на два часа раньше окончания смены, и мне некуда идти.

Я мог бы заявиться домой, устроив внезапную радость матери и ее дорогому гостю, но слушать вопли и нытье, какой я никчемный, совершенно не хочется.

Прячу руки в карманы и иду к остановке, на ходу запрыгиваю в заднюю дверь последнего автобуса, занимаю место у окна и вставляю в уши наушники.

Адский тяжеляк очищает голову от ненужных мыслей, глаза закрываются, и я откидываюсь на спинку сиденья. Сновидения успевают мелькнуть разноцветным кислотным ковром, но кондуктор трясет меня за плечо и объявляет, что уже конечная.

Покорно вываливаюсь наружу, и тишина со звоном обрывает куплет на полуслове. Смартфон безвременно сдох. Матерясь, я бросаю его на дно рюкзака и осматриваюсь.

Меня обступают черные стены домов так и не ставшего родным двора, кривые деревья и фонарные столбы.

В шараге горит дежурный свет, у тренажеров мелькают точки зажженных сигарет и тени местных стремных типов.

Не реагируя на их окрики, прохожу мимо и ныряю в проем между отогнутыми прутьями забора. Я оказываюсь в дикой природе — воздух пахнет сыростью, мокрая трава с хлюпаньем пружинит под берцами, ветки низкорослых садовых яблонь цепляются за рюкзак и толстовку.

Через сотню шагов старый сад сменяется пустырем, впереди маячат белесые стены заброшенных домиков дачного массива, и я ускоряюсь, почти бегу. Ветер толкает меня в спину и мгновенно подлетает к черному небу, разнося по окрестностям эхо собачьего лая.

Вокруг никого, горожане предпочитают обходить эту местность десятой дорогой.

Однажды, в конце девятого класса, мы с моей девчонкой Яной слиняли с уроков и напились здесь до поросячьего визга. Нас искали до самого утра, а когда нашли, мало нам не показалось.

Мой папаша орал так, что чудом не словил инсульт, и мать в первый и единственный раз вступила с ним в коалицию. Они в один голос твердили, что гулять по заброшенным дачам опасно. Будто пьяные ночные заезды без водительских прав, дурь и сладкий дым кальянов были менее опасными для моего здоровья.

Я усмехаюсь:

— Ну и где вы сейчас со своей заботой?

В кустах кто-то шарится, сквозняки грохают и скрипят трухлявыми дверями, жилой микрорайон урчит и перемигивается холодными огнями далеко позади. Заросшая тропинка принимает вправо и вверх — я взбираюсь на холм и натыкаюсь на кирпичную стену крайнего коттеджа.

«Квартал для нищих» возник на городской карте еще до моего рождения — внезапно разбогатевшие люди вкладывали капиталы в недвижимость, соревнуясь между собой в крутизне и богатстве. Но многие дворцы так и остались недостроенными: кому-то не хватило миллионов, кому-то — жизни...

Неприступный и поражающий воображение замок, выросший на холме у дач, ждала та же незавидная участь: строительство забросили, а трехметровый массивный забор потихоньку растаскивают на кирпичи для мангалов и бань, в одном месте разобрав почти до основания.

Сквозь крапиву и бурьян я продираюсь к руинам — плюю на ладони, подтягиваюсь, оказываюсь на остатках кладки и поднимаюсь наверх.

Встаю во весь рост, и кружится голова — я нахожусь на самой высокой точке города, впереди, как на ладони, пролегли ровные линии улиц коттеджного поселка с аккуратно подстриженными газонами и заборами вдоль задних дворов, слившихся в единую монолитную стену, и бескрайнее поле за ними.

Снимаю с плеч рюкзак, роняю у ног и сажусь на кирпичи, роюсь в карманах, прикуриваю от отсыревшей спички и затягиваюсь горьким дымом.

Я сижу над миром, поделенным стеной на мир богатых и бедных, наблюдаю за сизыми завихрениями и умираю от скуки.

Там, внизу, в обоих мирах, люди спят, устав от ежедневной будничной возни, проблем и борьбы за место под солнцем. Никто из них никогда не полетит на Луну, не повернет время вспять, не излечит мир от войн и болезней.

Мне не нужны их примитивные радости — я один. Одиночки сильнее. Потому что они ни от кого не зависят.

Прищурившись, пытаюсь разглядеть вдалеке дом, где жила Яна. Ее я мог слушать часами, раскрыв рот, — сердце бешено стучало, и мозги коротило. Я любил ее как ненормальный.

Последний школьный год прошел в сплошном сумасшедшем угаре: мы обжимались по углам прямо в коридорах гимназии, за что регулярно получали по башке от учителей и директора, убегали с уроков и трахались, пока родителей не было дома, ни на минуту не отлипали друг от друга и не видели никого вокруг. Пока все разом не рухнуло.

В глаза попадает дым, я моргаю.

Теперь она далеко: учится в престижном столичном вузе, а все, что осталось мне, — мониторить ее соцсеть и не спать ночами, сгорая от чистой ненависти к себе.

Кроны тополей шумят желтеющими листьями, вновь раздается собачий лай.

Я сдаюсь и перевожу взгляд на коттедж, притаившийся у подножья холма, — не самый шикарный, но в нем я рос и строил планы на будущее, засыпал под вопли и звон разбитой посуды, ни о чем не думал и был счастливым.

Боль снова режет по сердцу: в моем окне горит тусклый свет.

Эта мразь, ставшая объектом обожания и заботы папаши, там уже обустроилась, окончательно вышвырнув меня из моей собственной жизни.

Я задыхаюсь от обжигающей, словно сухой лед, ярости и вдруг чувствую одуряющую легкость принятого решения.

Лицо перекашивает улыбка: мир окончательно поехал или я — мне все равно.

...Я подыграю ей в дурацком споре.

Почему бы и нет?

А потом она пожалеет, что вообще посмотрела в мою сторону.

Свет в окне гаснет, надо мной разверзается космос — пустой и безжизненный. Он знает, что все мы разобщены и одиноки, что смысла не существует, и даже Солнце — источник жизни — окружает лишь кромешная тьма.

***

6 (Регина)

В открытое окно влетает легкий ветерок, солнце светит совсем по-летнему, блики и тени сплетаются в причудливые кружева на стенах просторной столовой.

Тяжко вздыхая, мама смотрит сквозь меня, но в ее глазах таится тихое осторожное счастье.

Опускаю лицо и разглядываю темно-бордовый отпечаток помады на краешке чашки. Я нервничаю до мелкой дрожи, азарт и ужас разгоняют пульс, мысль о том, что мне предстоит сегодня, оттесняет все другие мысли на задний план.

— Ну как? — Мама приходит в себя, кивает на мою опустевшую тарелку. — Съедобно, Регин?

— Обалденно! Ты — бог кулинарного искусства! — убеждаю со всей искренностью, и она прерывисто всхлипывает.

— Чем же Андрюша там будет питаться... Ресторанная еда и его гастрит совершенно несовместимы. Ох уж мне эти командировки!

— Он вернется через каких-то две недели! — напоминаю я, но взгляд напротив снова наполняет безотчетная тревога.

Еще бы: мы наконец стали семьей, но маме все еще приходится волноваться из-за рациона Андрея.

Меня тоже тошнит от волнения. За свою неугомонную задницу.

— Как спалось, ребенок? Обживаешься? Андрюша сказал, что мы можем переделать комнату Славика на твое усмотрение. До отъезда в клинику еще есть время. Предлагаю выбрать обои поярче, обновить шторы... Вчера на одном сайте я видела замечательную мебель! Как видишь, кухне и гостиной небольшой апгрейд пошел на пользу... — с надеждой предлагает мама, пытаясь за многословностью скрыть страх перед предстоящими одинокими вечерами, но ее идея отчего-то активно не нравится мне.

Память тревожит черный бархат неба с россыпями звезд, нависавший ночью над головой. С этой точки вселенной им любовались лишь две пары глаз — мои и неведомого мальчика Славы, и теперь мне кажется, что между нами неразрывная связь.

Пусть соблазн велик — у меня отродясь не было своего угла, но я не могу присвоить и переделать то, что все еще принадлежит ему.

— Мам, почему Андрей так поступает с сыном? — невпопад перебиваю я, вызывая у мамы замешательство.

— Видишь ли... У них непростые отношения. Парень болезненно отреагировал на расставание родителей и давно избегает общения. А в последнее время окончательно закрылся и совершенно не идет на контакт. Андрей не настаивает — дает ему право сделать выбор самому.

— Понятно, что ничего непонятно... — Я вылезаю из-за стола и картинно раскланиваюсь. — Спасибо, мам. Но меня и так все устраивает.

***

По мере приближения к колледжу мандраж усиливается и перерастает в легкую панику. Проехав три остановки, я выхожу на нужной и, высматривая номера домов и никуда не сворачивая, добираюсь до ржавого забора.

И тут же ловлю нехилый, выбивающий воздух удар промеж лопаток:

— Привет!

Резко оборачиваюсь — черная густая бровь Кэт нахально ползет вверх. Кое-кто ждет моей реакции.

Я примеряю самую подходящую к ситуации маску — ржу как лошадь и, размахнувшись, отвечаю тем же:

— Здорово!

Мы снова становимся «лучшими подругами» — Кэт тоже хохочет. Ненатурально и слишком заливисто, но со мной все так себя ведут.

— Хорошая погода для второго сентября! Так и шепчет... — Она уверенно чешет к корпусу, и я благодарю судьбу, что послала мне шанс благополучно добраться до нужной аудитории, но радость длится недолго — Кэт кивает в сторону мужской курилки и изрекает: — И до конца месяца осталось всего двадцать восемь дней.

Она подмигивает, а я спотыкаюсь.

Возле стены спортзала, выдыхая в чистое прозрачное небо дым, стоит высокий парень.

Он...

Нутро выжигает страх.

Быстро кошусь на него, стараясь за пару секунд разглядеть как следует и запомнить мельчайшие детали облика, натягиваю на лицо самую беззаботную из улыбок и считаю до десяти, чтобы не шарахнуться в сторону от душных поцелуев невесть откуда взявшихся Даши и Милы.

— Да, Регин, ты совсем отбитая. Круто... — фальшиво сочувствует Кэт, пялясь на Святошу. — Не представляю, как ты все провернешь, где телефон спрячешь. Ну, для видео. К нему и подойти-то страшно. Но мальчик, конечно, топ...

Мила стыдливо опускает голову: так и есть, ее стараниями разговор в кустах уже стал достоянием общественности.

— А если проиграешь? Если не получится? — с придыханием шипит Даша, и Кэт сразу находится с ответом:

— Если проиграет, на коленях извинится передо мной за базар про тот кошелек. И получит по роже. И будет нам до конца обучения хавчик оплачивать. Да, Регин? — Она невинно хлопает ресницами, вызывая желание съездить ей кулаком по самодовольной уродливой физиономии. — И твой папа-бандит не должен встревать, думаю, он поймет, потому что спор — это святое.

***

Вместо того чтобы вникать в основы экономики, я поддеваю ногтем затяжку и проделываю дыру в сеточке колготок, зубами снимаю колпачок с гелевой ручки и рисую на бедре черную розу, такую же, что красуется рядом на тату. Мозги гудят и плавятся в поисках выхода.

...Итак, его зовут Святослав. Фамилия — Рябинин. Учится на третьем курсе, но на другой специальности: «Информационные системы и...» — Вера говорила, но дальше не запомнила моя дурья башка.

Он выглядит отстраненным, одиноким и холодным как лед.

Но не похоже, что это его напрягает — наверное, Святоша самодостаточный и сильный. В отличие от него, мне всегда нужно было к кому-то прибиться — надеяться, верить и идти по следам. Иначе настигала пустота. Всепоглощающая и отключающая разум пустота из детских кошмаров.

Закусываю губу и вздыхаю.

А еще он... выглядит красивым. Красивым не как милый сердцу кошелек — безделушка с блошиного рынка, — а как что-то эксклюзивное и запредельно дорогое. Такое дорогое и недоступное, что кружится голова и хочется плакать.

Возможно, пора признать поражение — встать на колени перед Кэт, извиниться, заслуженно получить пару пощечин, до конца дней в позоре прислуживать этой наглой корове и окончательно свихнуться, но кровь гордых предков ни за что не даст мне смириться с такой участью. Я не сдамся. Точка. Никогда.

***

К концу первой пары со мной приключается настоящая депрессия — проклиная все на свете, я рядом с девочками гордо вышагиваю в буфет, но меня еле заметно шатает.

Почему в ту злосчастную аудиторию первым вломился именно он?!!

Все мои мальчики были намного проще. Как кошельки... В которых временами даже не было денег.

Озираюсь по сторонам — через фойе спешат безликие люди, кто-то мерзко ржет за спиной, но я подавляю паранойю. Сейчас ни у кого нет повода надо мной смеяться.

На облезлой стене, прикрывая потребность в ремонте, висит яркий стенд с семейными фотографиями отличников.

— Петров, Марченко, Рябинин... — читаю вслух, и мне становится совсем худо. — Он еще и отличник... Просто блеск!

Замираю у стенда, но фотки над уже знакомой фамилией не нахожу — вместо идиллической картинки над табличкой грустит пустой прозрачный кармашек.

Я мешкаю и нагоняю девочек лишь у входа в буфет — к кассе выстроилась очередь голодных злых студентов, гул голосов и звон посуды эхом гуляет по огромному помещению, столики стремительно заполняются.

Сую Миле нагретую ладонью мелочь и шиплю:

— Зацепи мне сосиску в тесте и сок, я пока займу место!

Натыкаясь на спинки стульев, я с запредельной скоростью лавирую между препятствиями, опережаю спешащую к последнему свободному столику девчонку и, душевно подмигнув, прямо перед ее носом закидываю рюкзак на пустой стул и занимаю еще один. Щелкнув пузырем жвачки, откидываюсь на спинку, сладко потягиваюсь, собираю в хвост розовые патлы и со скучающим видом наблюдаю за жующими людьми.

Зрелище местами милое. Местами — смешное, местами противное, местами...

На столик ложится тень, и обзор загораживает темная фигура — джинсы, мятая толстовка с закатанными рукавами, лямка рюкзака на широком плече, сжатые губы, острые скулы, серые, непроницаемые глаза...

Эмоции смешиваются и взрываются в солнечном сплетении, открыв рот, я наблюдаю за чудом: Святоша расслабляется, и его лицо расцветает в невозможной, крышесносной, убийственно красивой улыбке.

— Привет! — кивает он, передает мне мой рюкзак и занимает соседний стул.

***

7 (Святослав)

Я снова уснул лишь под утро, а теперь глаза режет от яркого солнышка, в башке тупой болью отдается гул голосов, скрежет столовских стульев и звон посуды.

Розоволосую деваху примечаю издали и, задевая плечами вырастающих на пути людей, направляюсь к ней.

У меня нет четкого плана действий: я никогда не обижал слабых, наоборот, помогал всем, кто в помощи нуждался. А когда вырос и поумнел, старался хотя бы не вредить. Но все это было в другой жизни — дверь туда захлопнули прямо перед моим носом.

Нависаю над крайним столиком у окна и пялюсь на «папину радость» — впервые так долго, что могу разглядеть тонкий белый шрам над бровью и капризно выпяченную губу.

Она меня бесит.

Я бы спросил ее, каково это — жить на всем готовом, не заморачиваясь и не думая о других, я бы со всей дури пнул ножку стула, чтобы ее задница оказалась на полу, я бы с удовольствием заржал ей в лицо и ушел отсюда, наслаждаясь ее позором...

Но тогда я спалюсь и лишусь месяца бесплатной развлекухи. А в этой новой жизни с развлекухой и так сплошной напряг.

— Привет! — брякаю я; деваха поднимает на меня дурные глаза, в них мелькает ужас.

Я тут же спохватываюсь и изображаю улыбку, хотя не уверен, что этот оскал все еще может за нее сойти.

Быстро сажусь напротив и не даю девахе прийти в себя:

— Вопрос жизни и смерти, ответь на него, пожалуйста... — Получается слишком уверенно — «девственнику» такое не под силу, ну и пофиг. Я пытаюсь припомнить все, чему научился на уроках актерского мастерства в гимназии — выдаю заинтересованность, смущение, восхищение и с придыханием произношу: — Как тебя зовут и с какого ты курса?

— Регина... — Моргнув, она внезапно включается, чавкает жвачкой и подается вперед: — С первого, с «Гостиничного дела». А тебя как зовут, красавчик?

Меня до зубовного скрежета раздражают ее манеры: развязность и наглая покровительственная ухмылка, от злости сводит скулы.

Волком смотрю прямо в ее глаза и вдруг понимаю, что она вот-вот отведет взгляд.