Токио Северный свет

Пролог. Закон Обмена

На Краю ничего не даётся даром. Это первое и последнее правило.

Хочешь тепло? Наруби дров. Хочешь есть? Поймай рыбу. Хочешь уважение? Докажи, что не мёртвый груз на нартах. Тут можно умереть от тишины. Или научиться в ней слышать – стук собственного сердца, скрип снега под лисой, за пять вёрст. За второй вариант платят покоем. Навсегда.

Здесь не любят гостей.

Гости берут. А на Краю умеют только отдавать: силы – земле, тепло – небу, память – детям. Кто приезжает взять картинку, историю, впечатление – уезжает с пустыми руками. Холод выжимает из них всё, как из лимона, и швыряет огрызок обратно в цивилизацию. Но если ты приехал отдавать – своё время, свои неумелые руки, своё упрямство – Край, бывает, позволяет остаться. Не как хозяину. Как дворовой собаке, которая прибилась к стойбищу. Сначала на пороге. Потом в сенях. А там, глядишь, и место у огня найдётся. Если, конечно, не сдохнешь от глупости в первую же неделю. Таких большинство.

Глава 1. Обычная жизнь

Просыпаюсь оттого, что Лев перестал дышать. Не в прямом смысле — просто его ровное, глубокое дыхание вдруг исчезает из ушей, и тишина становится слишком громкой. Лежу с открытыми глазами, считаю удары сердца, чтобы понять, что ещё жива. Семнадцать. Восемнадцать. Он выдыхает с лёгким свистом, переворачивается, и рука падает на талию — тяжёлая, как гиря. Не просыпаясь, не осознанно. Просто привычка.

Смотрю на часы. 6:43. Будильник заведён на семь. Есть семнадцать минут, чтобы полежать под тяжестью его руки и подумать о том, что сегодня понедельник, что за окном серое небо, что кофе закончился и надо купить, но опять забуду. Думаю о том, что Лев вчера снова не спросил, как прошёл день. Думаю о том, что тоже не спросила. Обменялись дежурными фразами за ужином, и этого хватило, чтобы заполнить паузу до сна.

Осторожно выбираюсь из-под руки. Он не просыпается. Никогда не просыпается, когда встаю раньше. Иногда кажется, что можно уйти посреди ночи, собрать вещи и исчезнуть, а он узнал бы только вечером, когда вернулся с работы и не нашёл зубной щётки в стакане.

На кухне включаю чайник. Смотрю в окно на серые многоэтажки, на редкие огни в окнах напротив, на пустую дорогу внизу. Город просыпается медленно, нехотя, будто тоже не хочет начинать этот день. Достаю из шкафа банку с растворимым кофе — настоящий закончился три дня назад, всё собираюсь купить, но вечером забываю или устаю. Лев пьёт только растворимый, говорит, разницы не чувствует, а я чувствую, но молчу.

В кармане вчерашних джинсов, брошенных на стуле, лежит камень. Выуживаю его, сажусь за стол и верчу в пальцах. Гладкий, серый, с тонкой трещиной, похожей на карту неведомой земли. Нашла прошлым летом на Волге, когда ездили с Львом на выходные. Он тогда снимал какой-то сюжет для проекта, а я бродила по берегу и наткнулась на этот камень. Лежал среди обычной гальки, но почему-то притянул взгляд. Подняла, и он оказался тёплым, хотя солнце уже садилось. Лев потом смеялся: «Ты и твои камешки, как маленькая девочка». Улыбнулась и спрятала камень в карман. С тех пор он всегда со мной. Иногда достаю и просто держу в руке, когда думаю о чём-то. Или когда не хочу думать.

Чайник закипает. Делаю кофе, пью медленно, глядя в одну точку. За стеной слышно, как Лев ворочается, потом будильник всё-таки звонит, и начинается обычная утренняя суета: звук душа, звон посуды, шаги по коридору. Не встаю с места. Просто сижу и допиваю кофе, потому что знаю — сейчас он выйдет, чмокнет в щеку, скажет «пока, удачного дня» и уйдёт. И это будет весь разговор до вечера.

Выходит через десять минут. Влажные волосы, чистая рубашка, пахнет его гелем для душа — свежим, чужим. Наклоняется, целует куда-то в висок, бормочет:

— Пока, Арин. Сегодня допоздна, правки по проекту. Не жди, ложись.

— Хорошо.

Дверь хлопает. Остаюсь одна.

Офис встречает гулом голосов, запахом кофе и пластика, вечным клацаньем клавиатур. Сажусь на своё место, включаю компьютер, и начинается день, ничем не отличающийся от вчерашнего. Электронные письма, отчёты, совещание в одиннадцать, обед в столовой, где все обсуждают сериалы и повышение цен. Киваю, улыбаюсь, вставляю реплики, чтобы не выглядеть белой вороной. Но внутри пустота. Не плохо, не больно. Просто пусто.

Коллега Катя, симпатичная, всегда весёлая, заглядывает в монитор.

— О, у тебя новый камень? — кивает на камень, который машинально положила рядом с клавиатурой. — Всё коллекционируешь? А я вчера такие серёжки купила...

Говорит о серёжках, а я смотрю на камень и думаю, что в его трещине можно разглядеть целый мир. Или просто игру теней. Катя уходит, так и не дождавшись ответа.

Вечером возвращаюсь домой. В прихожей горит свет — значит, Лев уже здесь. Слышу его голос из комнаты, говорит по телефону, быстро, эмоционально:

— ...нет, ты послушай, этот ракурс даст совершенно другую глубину! Мы должны взять интервью у местных, настоящих, не этих...

Не вслушиваюсь в слова. Просто снимаю пальто, прохожу на кухню, открываю холодильник. Там пусто, если не считать упаковки йогурта и засохшего сыра. Надо было купить продукты. Опять забыла.

Лев выходит из комнаты, всё ещё с телефоном, машет рукой — мол, привет, сейчас освобожусь. Киваю. Исчезает обратно, дверь прикрыта, но голос слышен:

— ...да, я понимаю, что это риск, но без риска нет результата...

Сажусь за стол, кладу перед собой камень. Снова верчу его. За окном темно, в отражении стекла вижу себя — усталую, с тусклыми глазами. Интересно, когда перестала замечать, как выгляжу? Когда перестало быть важно?

Лев выходит через полчаса. Уставший, но довольный.

— О, ты уже дома? А я думал, ты позже. Голодный ужасно. Что есть?

— Ничего. Не купила.

— Ну ничего, закажу доставку. Тебе как обычно?

— Да.

Заказывает, садится напротив, смотрит в телефон. Смотрю на него. Красивый, энергичный, увлечённый. Его проект, его съёмки, его идеи. А я просто фон. Человек, который делит с ним постель и иногда готовит ужин, но уже забыл, когда в последний раз готовила.

— Как день?

— О, сумасшедший! — оживляется. — Нашли спонсора для нового цикла, представляешь? Теперь можно выехать в регионы, снять настоящую этнику, не эту попсу...

Слушаю. Киваю. Не замечает, что не спрашиваю деталей, что просто смотрю на его губы и думаю о том, как давно не разговаривали ни о чём, кроме его работы. Моя работа не интересует. Мои камни — тем более.

— А у тебя как? — спохватывается наконец.

— Нормально.

— Отлично, — говорит и снова утыкается в телефон.

Приезжает доставка. Едим молча, каждый о своём. Думаю о том, что камень в кармане сегодня особенно тёплый, хотя на улице холодно. Лев думает о проекте.

Ночью лежу без сна. Лев спит рядом, дыхание снова ровное и глубокое. Смотрю в потолок и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз чувствовала что-то, кроме этой ровной, серой усталости. Когда просыпалась с желанием жить, а не с мыслью, что надо вставать. Когда Лев смотрел не сквозь, а в глаза.

Не могу вспомнить.

Достаю из-под подушки камень. Всё ещё тёплый. Сжимаю в ладони и закрываю глаза. В голове ни одной мысли. Только это тепло — маленькое, упрямое, живое.

Завтра будет новый день. Точно такой же. И послезавтра. И через неделю.

Не знаю, что должно случиться, чтобы что-то изменилось.

Но камень в руке, кажется, знает.

Глава 2. Падение

Память не сохранила тот день, когда в последний раз хотелось куда-то ехать. Не по необходимости — на работу, в магазин, к маме, — а по-настоящему, с замиранием сердца, как в детстве, когда чемодан пах приключением. То чувство выветрилось где-то между двадцатью пятью и бесконечностью, оставив после себя только ровное, серое «нормально».

Поэтому, когда Лев вечером за ужином говорит: «Арин, у меня к тебе предложение», внутри сразу холодок. В его голосе та особенная интонация — вкрадчивая, с металлическим ободком, — с которой он обычно сообщает о своих гениальных идеях. Идеях, где мне отведена роль декорации.

Откладываю вилку.

— Какое?

Он пододвигается ближе, лицо загорается внутренним светом, который когда-то казался признаком гениальности, а теперь просто режет глаза.

— Якутия. Поедем в Якутию.

Смотрю на него и пытаюсь понять, шутит или нет. Не шутит.

— Куда?

— В Якутию. На край земли. Настоящий край, не метафорический. Там минус пятьдесят, люди живут в гармонии с вечной мерзлотой, эстетика выживания — волосы дыбом. Хочу снять серию репортажей. Не туристических, не глянцевых открыток. Настоящих. Про людей, которые просыпаются и знают: сегодня главное не опоздать на совещание, а не замёрзнуть насмерть. Понимаешь?

Понимаю его — он говорит на своём языке, языке кадров, ракурсов, «правды жизни», которую нужно упаковать в красивую обёртку. Но не понимаю, зачем ему там я.

— И я поеду с тобой? — осторожно спрашиваю.

— Конечно! — Он хватает меня за руку, сжимает. — Будешь моим оператором, ассистентом, вдохновителем. Представляешь: бескрайний снег, одинокая фигура в кадре — это ты. Контраст хрупкости и мощи. Сделаем не просто репортаж, сделаем искусство.

Смотрю на его руку поверх моей. Тёплая, живая. Внутри поднимается холодная, липкая волна. Не страха — тошноты. Будто предлагает не путешествие, а прыжок с обрыва, а плавать не умею.

— Лев, я... Не хочу никуда ехать.

Он замирает. Смотрит так, будто сказала что-то на незнакомом языке.

— В смысле?

— В прямом. Устала. Не высыпаюсь. Нужен отпуск, где можно лежать на диване и читать книги, а не замерзать в минус пятьдесят ради твоего искусства.

Он отпускает руку. Откидывается на спинку стула. В глазах то самое выражение, которое ненавижу больше всего: смесь недоумения и лёгкого презрения, будто призналась, что не умею читать.

— Арин, серьёзно? Диван, книги... Это деградация, милая. Нужна встряска. Сама говорила, что выгорела. Вот тебе лекарство.

— Говорила, что устала. Это не значит, что нужно лечиться экстремальным туризмом.

— Это не туризм! — Он уже заводится, голос громче. — Шанс увидеть настоящую жизнь. Не эту, — обводит рукой нашу кухню с её ровными стенами, ровным светом, ровной скукой, — а ту, где каждый день борьба. Где люди не страдают от выгорания, потому что нет времени на ерунду. Выживают. Это очищает.

В груди растёт знакомый тяжёлый ком. Наши ссоры всегда по одному сценарию: он говорит о высоком, я — о наболевшем, и в какой-то момент его правда становится единственной, а мои чувства — капризами избалованного ребёнка.

— Лев, не хочу очищаться. Хочу просто побыть одна. В тишине. Без твоих проектов, гениальных идей, без необходимости быть «контрастом хрупкости и мощи». Хочу быть просто Ариной, которая ничего не должна.

Он смотрит долго, изучающе. Потом вздыхает, проводит рукой по волосам — жест усталого терпения.

— Арин, послушай. Я не для себя прошу. Для нас. Мы последнее время... как два соседа по коммуналке. Встречаемся на кухне, спим в одной постели, но между нами стена. Сама чувствуешь?

Чувствую. И именно поэтому его слова бьют больнее. Он прав, но его правота — инструмент, а не признание.

— Чувствую. И думаешь, поездка на край земли нас сблизит?

— Думаю, да. Там некуда прятаться. Только мы, снег и необходимость выживать. Либо убьёт наши отношения, либо сделает настоящими.

Говорит так спокойно, так уверенно, что на секунду задумываюсь: а может, прав? Может, нужна встряска? Может, этот серый, вязкий туман рассеется только от удара настоящим холодом?

— Подумаю, — говорю, чтобы отстал.

Но он не отстаёт. Подходит, садится на корточки рядом с моим стулом, заглядывает в глаза снизу вверх — поза просителя, которую так хорошо умеет играть.

— Арин, прошу. Не отказывай сразу. Просто посмотри материалы, что нашёл. Там такая красота, величие... Влюбишься, обещаю. А нет — не поедем. Договорились?

Смотрю на его лицо — такое знакомое, такое любимое когда-то, такое чужое сейчас. Киваю. Потому что легче кивнуть, чем спорить.

Он светлеет, целует в лоб и убегает к ноутбуку показывать «красоту».

Остаюсь одна на кухне. За окном темнота, в темноте — редкие огни соседних домов. Достаю из кармана камень. Сегодня прохладный, почти холодный. Сжимаю в ладони и думаю: Лев даже не спросил, как прошёл день. Говорил о Якутии, о величии, о выживании. Не спросил, почему глаза красные и круги под глазами. Не спросил, что хочу на ужин. Не спросил, люблю ли его ещё.

А я не знаю. Перестала что-то знать последнее время.

Через полчаса зовёт. Встаю, иду в комнату. На экране — белая бесконечность, идеально ровная, без единой чёрточки. Лев тычет пальцем:

— Смотри. Место называется «Долина смерти». Местные туда не ходят, говорят, там души теряют. Но кадры будут — обалдеть!

Смотрю на белую плоскость. По спине пробегают мурашки. Не от холода — от чего-то другого. Кажется, эта белизна смотрит в ответ. Ждёт.

— Ну как? — спрашивает Лев.

Молчу. Потом:

— Красиво.

— Значит, едем? — смотрит с надеждой.

Отворачиваюсь от экрана. Смотрю на него. Хочу сказать «нет». Хочу сказать, что боюсь. Хочу сказать, что плохо и нужен он, а не вечная мерзлота. Но вместо этого слышу свой голос:

— Едем.

Вскрикивает, хватает в охапку, кружит по комнате. А я смотрю на экран, где белая плоскость всё так же равнодушно ждёт, и думаю: что только что подписала? Себя? Нас? Смертный приговор или шанс на спасение?

Ночью снится белый, бесконечный снег. Стою одна, вокруг ни души. Холодно, но не больно. Просто пусто. Из-за спины выходит огромный медведь. Садится рядом, плечо касается моего плеча. Тёплое, живое, огромное. Сидим и смотрим в белизну вместе. И не страшно. Впервые за долгое время — не страшно.

Просыпаюсь от того, что Лев дышит в ухо. Сладко, ровно. Смотрю в потолок и чувствую, как камень под подушкой пульсирует слабым, успокаивающим теплом.

Решение принято. Билеты куплены. Обратной дороги нет. Или есть, но какая-то совсем другая. Закрываю глаза и пытаюсь удержать ощущение тёплого медвежьего плеча рядом. Но оно уходит, тает, оставляя после себя тишину и предчувствие.

Глава 3. Прибытие

Первым пришёл не холод. Пришла тишина – и ударила по ушам глухой, звенящей волной, едва они переступили порог здания аэропорта.

Это была не пустота. Это была плотная, осязаемая субстанция, вдавленная между небом и землёй. В ней редкие звуки существовали отдельно, отчётливо, как гвозди, вбитые в белую доску: скрип утоптанного снега под сапогом, дальний, одинокий лай собаки, металлический щелчок замка. Каждый – кристально ясен и невероятно далёк.

Потом пришло осознание холода. Он не кусался. Он медленно и методично высасывал тепло, вытягивая его через тонкую кожу щёк, через каждый вдох, просачиваясь сквозь слои одежды к самым костям.

Лев замер на секунду, затем его лицо исказилось восторгом первооткрывателя. Он повернулся к белой пустоте, раскинув руки. Его голос был грубым и громким на фоне ничего.

– Абсолютная тишина! Это даже физически ощутимо! Ты чувствуешь?

Он говорил о тишине, но сам нарушал её с жадностью ребёнка, ломающего игрушку, чтобы посмотреть, что внутри. Слова падали в снег и тонули, не долетев до Арины. Она стояла, пытаясь просто вместить в себя это пространство. Белое. Бесконечное. Глазам не за что было зацепиться, и они начинали болеть, слезиться от белизны.

Машина подъехала бесшумно – УАЗ, цвета грязного снега. Из него вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в длинной, до колен, меховой парке из тёмной оленьей шкуры. Он двигался легко, будто его одежда была второй кожей, а не защитой от стихии. Его лицо не было старым, но на нём лежал отпечаток иного возраста – не лет, а прожитых зим. Жёсткие скулы, тёмные, внимательные глаза. Никакой приветливости. Никакой неприязни.

– Ньургун, – представился он, кивком показав на открытые задние дверцы. – Поедем.

Дорога стёрла время. За окном мелькали лиственницы – чёрные, голые, торчащие из сугробов, как щетина на спине спящего зверя. Лев пытался расспрашивать, включив диктофон.

– Далёко до вашего стойбища?

– Да.

– Часто тут медведи встречаются?

– Бывает.

Ньургун не грубил. Он экономил. Экономил слова, тепло дыхания, внимание – валюту этого места, где каждая трата сил должна быть оправдана.

Стойбище возникло неожиданно: несколько низких, приземистых изб, вросших в сугробы. Их встретили взглядами. Не любопытными, а оценивающими. Взглядами-щупальцами, которые на секунду ощупывали, взвесили на невидимых весах и отложили в сторону. Пока.

На крыльце самой большой избы стояла женщина. Ровесница Арины. В руках у неё был кусок дымлёной замши, и она растирала его снегом, движениями резкими, отточенными. Её лицо было красивым в строгом, первозданном смысле – скулы, твёрдый подбородок, тёмные глаза без намёка на приветливость.

– Сардаана, – сказала она, не прерывая работу. Кивнула на домишко поменьше, слепленный, казалось, из остатков. – Ваше. Печь надо с нуля раскочегаривать, дрова у стены снаружи.

Её русский был безупречным, но в каждом слове чувствовалась лёгкая, неуловимая усмешка. Та, с которой смотрят на щенков, привезённых в волчью стаю. Интересно, выживут ли?

Их изба промёрзла насквозь. Воздух внутри был густой, ледяной, что им можно было резать хлеб. Пока Лев носился с камерой, пытаясь поймать «первый аутентичный кадр – шок нового быта», Арина вышла за дровами. Поленница была у дальней стены. Она взяла два полена, разворачивалась к дому, и тут увидела.

Следы.

Огромные, с отпечатками когтей, глубоко продавившие снег. Они вели от леса, обошли дом по кругу и скрылись обратно в чащу.

Она замерла, полено в руке. Не страх. Что-то другое – леденящее понимание. Это был не знак опасности. Это была отметка. Как визитная карточка: «Я здесь. Я тебя видел. Не забывай».

Сардаана, проходя мимо с вёдрами, бросила, не глядя:

– Хозяин. Навещал. Это… со старых времён. Проверяет новых.

Арина не нашлась что ответить. Она просто стояла, сжимая полено, и смотрела на отпечатки от когтей, уходящие в чащу. Вопросов не было. Был только тихий, леденящий ужас.

Сардаана наконец посмотрела на неё. В её глазах не было ни дружбы, ни вражды. Был холод.

– Главное – не шуми по ночам.

Она пошла дальше, оставив Арину со следом и поленом, которое вдруг стало весить сто килограммов.

Вечером, в ледяной комнате, Арина достала блокнот. Лев уже спал, устремив взгляд в потолок. Она писала при свете фонарика, буквы прыгали от холода.

«День первый. Край света. Тишина, которая давит уши. Лев щёлкает камерой, как сумасшедший. Он в восторге. А я… Я ничего не чувствую. Кроме холода. Нас встретил Ньургун. Крепкий, основательный. Волосы чёрные, глаза такие же тёмные, смотрят сквозь тебя, будто оценивая вес и бесполезность. На его фоне Лев – мальчик, щепка.

И ещё Сардаана…, смотрит как на обузу. В целом, я была к этому готова. Ибо уважение ещё предстоит заработать. Но было неожиданностью увидеть этот след. Медвежий след у порога. Огромный. Кажется, я понимаю, что такое настоящий ужас. Не из фильмов. Тихий. Как этот след на снегу. Лев говорит о кадрах. А я думаю о том, что мы здесь – непрошенные гости. И хозяин уже знает о нашем приходе.»

Она захлопнула блокнот. Снаружи, в кромешной тьме, что-то громко хрустнуло – ветка под тяжестью снега. Или не ветка. Арина прижала к груди деревянного медведя. Он был тёплым от её руки. Обмен уже начался. Она отдала покой, удобство, понимание правил. Что получит взамен – пока было тёмной, холодной пустотой за тонкой стенкой из брёвен.

Глава 4. Тяжесть

Мороз к утру впился в стены так, что слышался тихий, непрерывный скрежет – брёвна сжимались, как челюсти. Арина проснулась от этого звука. Не от холода – она спала в свитере, под двумя оленьими шкурами, и тело её, наконец, начало вырабатывать нужное, скупое тепло. Проснулась от качества тишины. Она перестала быть пугающей. Стала сложной, наполненной. В ней можно было различить слои: скрежет стены, храп Льва за перегородкой, далёкий звонкий лай собаки, ровный гул крови в собственных висках.

Она лежала, слушая. В мыслях: вот я здесь. Лежу. Слышу.

Дверь в сени скрипнула, послышались тяжёлые, уверенные шаги. Голос Ньургуна, приглушённый, без эмоций:

– Дьэрэй, с амбаром беда. Угол просел.

Голос старика, сильный:

– Опять. Земля, видать, под ним гуляет. Поднимать будем?

– Поднимать. Вшестером, может, и выйдет. Но рискованно.

Арина встала, налила себе воды из бочонка. Ледяная жидкость обожгла горло, прояснила мысли. Она выглянула в сени. Мужчины уже собирались у выхода – молча, сосредоточенно, без суеты. Лица у всех были одинаковые – не хмурые, а просто отстранённые, будто мысли уже там, у покосившейся стены, примеряли свой вес к весу брёвен.

Она натянула валенки, вышла следом. Её не гнали, но и не звали. Сардаана, выносившая золу, бросила на неё оценивающий взгляд – мол, вышла, так хоть в стороне не стой, дрова поднеси, коли силы есть.

Амбар и вправду перекосился. Не сильно, но достаточно, чтобы тяжёлые двери не сходились, обнажая чёрную щель. Ньургун и Дьэрэй обходили его, пиная сапогами основание, кладя ладони на стены, будто слушая дерево.

– Здесь густо, – ткнул Ньургун в нижний венец.

– А здесь пусто, – ответил Дьэрэй, ударив по соседнему бревну. Оно отозвалось глухим, больным стуком. Значит, под ним земля просела. Образовалась полость.

Встали в круг. Закурили – для паузы, чтобы думалось.

– Домкрата нет, – сказал один из парней.

– Значит, на плечах, – заключил Дьэрэй. – Берём жердины, подводим, дружно – раз! И быстро подкладку. Пока не рухнуло.

Арина наблюдала, прислонившись к поленнице. Руки сами сжимались в кулаки от холода и непонятного внутреннего зуда. Она видела, как Ньургун мысленно примерял силу шести пар плеч.

Видела тень сомнения в его глазах. Неуверенность здесь была непозволительной роскошью. Одна ошибка – и амбар рухнет, придавит сети, сбрую, а то и кого-то из них.

И вдруг она вспомнила – не из учебника, а глазами. Как-то раз видела, как мужики во дворе старого дома поднимали покосившийся сарайный угол. Не домкратом. Двумя брёвнами. Одно – упор в землю, другое – под угол, и трое человек, налегая на свободный конец, будто на качающуюся качелю, заставили тяжёлый сруб послушно приподняться. Гениально и просто.

Она оттолкнулась от поленницы. Снег хрустнул под её ногами. Мужчины не обернулись, погружённые в свой молчаливый расчёт.

– Можно попробовать иначе, – сказала она, и её голос прозвучал странно громко в утренней тишине.

Ньургун обернулся первым. В его взгляде не было ни раздражения, ни насмешки. Было чистое, незамутнённое внимание, как у хищника, уловившего новый звук.

– Иначе как?

Она шагнула ближе, присела и провела пальцем по снегу, пытаясь вытащить из памяти не термины, а сам образ.

– Вот угол. Вот – длинное бревно. Его – подводим под угол. А вот здесь, недалеко от стены – толстый чурбак, упор. Кладём бревно на этот чурбак, как на ось. И давить надо будет не здесь, под стеной (она ткнула в снег у самого амбара), – а тут, на дальний конец бревна. Подальше. Как… как на детских качелях. Чем длиннее конец, на который давишь, тем легче поднять того, кто на другом конце.

Она замолчала, чувствуя, как жарко стало под шерстяным свитером. Стояла, глядя в снег у своих ног, ожидая короткого, вежливого «не лезь не в своё дело».

Раздался сиплый, одобрительный звук. Это кашлянул Дьэрэй. Старик не смотрел на неё. Он смотрел на схему в снегу, и его собственный мозг, знавший вес, уже достраивал картину.