Tina Li Мелодия

Глава 4. Арсений

Завтрак в доме был в самом разгаре.

Тимур, как обычно, умудрялся находиться одновременно везде — тянулся за хлебом, болтал с полным ртом, жестикулировал так, что Камилла пару раз едва увернулась от летящих крошек, и при этом следил за всем, что происходило на кухне.

— Кир, это гениально, — провозгласил он, проглатывая очередной кусок. — Ты уверен, что не хочешь открыть ресторан? Я буду твоим главным дегустатором. На постоянной основе. Бесплатно. Ну, почти бесплатно.

— Ты и так жрёшь за троих, — беззлобно огрызнулся Кирилл, переворачивая яичницу на сковороде.

— За троих? — Тим приложил руку к груди с самым оскорблённым видом. — Я восстанавливаю силы! После всего, что мы пережили, я имею право на лишний кусочек бекона.

— Ты уже съел половину, — заметила Камилла с лёгкой усмешкой.

— Это была разминка, — парировал Тимур. — Основной приём ещё впереди.

Аврора фыркнула в чашку с чаем, пряча улыбку. Ярослав молча положил ей на тарелку ещё один тост — жест, который давно стал ритуалом. Она благодарно коснулась его руки, и этот короткий обмен жестами сказал больше, чем любые слова.

Я сидел на своём месте, наблюдая за этой жизнью, что кипела вокруг.

Я был здесь. Я был с ними. Но между мной и ними всегда оставалась тонкая, невидимая стена. Они не ставили её, я сам. Я не знал, как её снять. И не знал, хочу ли.

— Арсений, — вдруг позвала Камилла. — Ты сегодня вообще собираешься, есть или так и будешь сидеть статуей?

Все взгляды на мгновение обратились ко мне.

— Ем, — ответил я коротко и, чтобы не привлекать внимания, взял с тарелки кусок хлеба.

— Смотрите, он ест! — театрально восхитился Тимур. — Запишите этот день в историю! Арсений публично употребляет пищу!

— Тим, — предупреждающе рыкнул Яр.

— Что? Я радуюсь! Человек проявляет признаки жизни!

Я молча откусил хлеб. Тимур довольно заулыбался и вернулся к своей тарелке, продолжая что-то вещать о том, что «правильное питание — залог здорового духа в здоровом теле».

Разговор постепенно перетёк в обычное утреннее русло. Кирилл и Камилла обсуждали какие-то технические детали — кажется, она помогала ему с настройкой новых датчиков. Ярослав и Аврора говорили о чём-то своём, тем тихим, интимным тоном, который бывает только у людей, понимающих друг друга без слов.

А я слушал этот шум, этот гомон, эту жизнь и чувствовал, как внутри неохотно, но оттаивает что-то, что я привык считать навсегда замёрзшим.

Но вместе с теплом приходило и другое.

Мысль о ней.

О том, что где-то там, в своём доме, она тоже сидит одна.

Я пытался представить её дом. Не тот, что я видел в воспоминаниях, а тот, в котором она жила сейчас. Тёмный, тихий, полный теней, которые не шептали, а молчали. И она среди них. Одна.

О том, что я так и не спросил её тогда, почему она ушла.

О том, что время уходит.

Я выскользнул из дома, как делал это всегда.

Бесшумно. Незаметно. Никто не услышал, как открылась дверь, как ступени крыльца приняли мой вес, как земля под ногами мягко пружинила после недавних дождей.

Лес встретил меня привычной тишиной. Но сегодня она была другой. Не той, что окружала меня годами, а какой-то… ожидающей. Будто деревья замерли в предчувствии, словно воздух стал плотнее, будто сама земля под ногами знала что-то, чего не знал я.

Я шёл долго.

Сначала знакомыми тропами, которыми ходил каждую ночь, патрулируя периметр. Потом дальше, туда, где лес становился глуше, где деревья росли так тесно, что даже днём здесь царил полумрак. Где я не был уже много лет.

Старая территория.

Там, где я жил до того, как встретил Ярослава. До того, как стал частью стаи.

Там, среди вековых сосен и замшелых валунов, когда-то стояла моя охотничья избушка. Простая, грубая, сложенная из брёвен, которые я сам таскал на себе. Я не был там с тех пор, как мы объединились. Не видел смысла возвращаться.

Но сегодня ноги сами привели меня сюда.

Избушка почти сгнила. Крыша провалилась, стены покосились, внутри уже давно поселились лесные звери и плесень. Я остановился на опушке, глядя на это пепелище прошлого, и вдруг понял, не за этим я шёл.

Я повернул налево. Туда, где за холмом начинался овраг.

Овраг, в котором я когда-то чуть не сдох.

То место, где она нашла меня.

Я спустился вниз, туда, где даже сейчас, спустя тридцать лет, мне казалось, я вижу тёмные пятна на земле. Моя кровь. Моя глупость. Моя юность, которую она вытащила с того света.

Я стоял там и слушал тишину.

Она не приходила.

Только ветер шевелил ветви, только где-то вдалеке ухал филин.

Я не знал, зачем пришёл. Не знал, что хотел найти. Следы? Призраков? Её саму?

Ничего не было.

Только память.

Я закрыл глаза и провалился.

Туда, где время текло иначе.

Я сидел в овраге и смотрел, как заходит солнце. Тёплый летний вечер обнимал лес, последние лучи золотили верхушки сосен, и где-то вдалеке уже начинал свою песню первый сверчок.

Она появилась почти бесшумно. Но я её услышал. Всегда слышал.

Лёгкий шорох травы под ногами, едва уловимое движение воздуха и мир вокруг стал чуть другим. Будто сама природа выдохнула с облегчением, признавая её присутствие.

Она присела рядом, шумно вдохнула тёплый вечерний воздух, и я почувствовал знакомый запах — мята, сухие травы и что-то ещё, дурманящее, тёплое, её.

Мы просто сидели и молчали.

Это было нашим ритуалом. Она приходила, садилась рядом, и мы могли провести так час, два, глядя на закат, слушая лес, не произнося ни слова. И в этом молчании было столько, сколько не вместили бы никакие разговоры.

Но сегодня я нарушил тишину.

— Кто ты? — спросил я, всё ещё глядя на уходящее за горизонт солнце.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Я чувствовал, как она замерла рядом. Слышал, как перестала дышать на секунду, прежде чем ответить.

Я не знал, что хочу услышать. Может быть, правду. Может быть, любую ложь, которая была бы легче. Но она не дала мне ни того, ни другого.

— А ты как думаешь? — голос её звучал ровно, но в нём появилась та осторожная нотка, которую я раньше не замечал.

— Я думаю, что ты не просто сборщица трав, — ответил я. — Обычные сборщицы не выхаживают оборотней, от которых отказались бы даже лекари. И не появляются из ниоткуда каждый раз, когда я думаю, что один.

Она молчала. Я продолжал смотреть на закат.

Я ждал. Она вздохнула.

— Я — Лидия, — сказала она тихо.

— Я знаю, как тебя зовут. — Я повернулся к ней. — Я спрашиваю — кто ты?

Она помолчала. Посмотрела на закат, потом на меня, потом снова вдаль.

— У меня много имён, — наконец произнесла она. — Некоторые называют меня ведьмой. Другие — хранительницей. Третьи — духом леса. Никто не знает точно. Даже я. Тебя это пугает?

Она сказала это без горечи. Просто констатировала факт. Но я услышал в её голосе то, что она не произнесла вслух, усталость. Усталость быть всеми этими именами и ни одним из них по-настоящему.

— Должно?

— Некоторых пугает.

— Меня — нет.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Будто видела не просто молодого оборотня, а что-то большее.

— А ты? — спросила она вдруг. — Кто ты, Арсений? Не просто оборотень, не просто охотник. Я вижу это.

Я замер.

— Что ты видишь?

— Ты другой. Ты не из стаи, не из тех, кто родился и вырос среди своих. Ты один. И ты не помнишь, как стал таким.

— Откуда…

— Я многое вижу, — перебила она тихо. — Это тоже часть дара. Иногда проклятия.

Я молчал. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Закат догорал, окрашивая небо в багровый.

— Я не помню, — сказал я, наконец. — Свою семью. Как остался один. Только обрывки. Запах дыма. Чей-то крик. И холод. Много холода.

— Ты был ребёнком, — сказала она. Это не было вопросом.

— Наверное.

Она протянула руку и накрыла мою ладонь своей.

Её пальцы были прохладными, но не холодными. Такими, какими бывают руки, которые трогают траву и воду, а не оружие и камни. Я не дышал. Боялся, что если вдохну, она уберёт руку.

— Ты не один, Арсений. Теперь нет.

Я смотрел на наши руки и не мог пошевелиться. В груди что-то щемило — не боль, не страх. Что-то другое, чему у меня не было названия.

— А ты? — спросил я, поднимая глаза. — Ты тоже одна?

Она улыбнулась. Грустно.

— Я всегда была одна.

— Почему?

— Потому что те, кого я любила, уходили. Старели. Умирали. А я оставалась.

— Это не причина быть одной, — сказал я.

— А что причина?

— Боязнь, что снова придётся терять.

Она замерла. Посмотрела на меня так, будто видела впервые.

— Ты мудр не по годам, Арсений.

— Я просто знаю, что такое терять. Даже если не помню.

Мы молчали. Где-то вдалеке ухнул филин. Закат погас, уступив место сумеркам.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — я думала, что в этом лесу уже ничто не сможет меня удивить. А ты…

— Что?

— Ты удивляешь.

Она убрала руку, поднялась и посмотрела на меня сверху вниз.

И ушла. Так же бесшумно, как появилась.

А я остался сидеть на валуне, глядя в звёздное небо, и впервые за долгое время чувствовал, что холод внутри начинает отступать.

Воспоминание лопнуло.

Я попытался удержать его. Схватить за край, как хватаются за ускользающую ткань. Но оно рассыпалось, оставив в ладонях только пустоту.

Я открыл глаза.

Солнце уже поднялось выше, ветки голые, чёрные, но кое-где уже набухают почки. Где-то вдалеке стучал дятел.

Она не пришла.

Конечно, не пришла.

Я двинулся обратно. В дом. К семье. К жизни, которую построил после неё.

Но в груди, под рёбрами, пульсировало то самое чувство, от которого не спасали ни годы, ни стены, ни молчание.

Она была где-то рядом.

Я знал это.

И она знала, что я знаю.

Вопрос был только в том, кто сделает первый шаг.

К дому я подходил, когда солнце почти скрылось за верхушками сосен, окрашивая небо в глубокий синий цвет наступающих сумерек.

На крыльце сидел Ярослав.

Он не курил, не смотрел в телефон, не делал ничего из того, чем обычно занимаются люди, ожидая кого-то. Он просто сидел, положив руки на колени, и смотрел в ту сторону, откуда я должен был появиться.

Он ждал меня. Он всегда ждал.

Я не знал, как он узнавал, что я вернусь. Может быть, просто знал. Как знал всё остальное, что касалось меня.

Я остановился в нескольких шагах от крыльца. Встретился с ним взглядом. Мы оба молчали, в этом мы были похожи, хотя и по разным причинам. Я молчал, потому что слова давно потеряли для меня цену. Он молчал, потому что умел ждать.

Наша с ним история началась задолго до того, как к нам примкнули Кирилл с Тимуром. Тогда мы оба были другими. Моложе. Злее. Одиночки, которые выживали вопреки всему.

Я помнил тот день. Лес был другим, не весенним, не ожидающим. Осенним. Холодным. Серым. Я шёл по тропе, не зная куда, когда почувствовал его. Чужого. Второго зверя на моей территории.

Я не стал прятаться. Он тоже.

Мы встретились на поляне, заваленной сухими листьями. Он стоял у старого дуба молодой, но уже сломленный. В его глазах была та же пустота, что и в моих. Только в ней не было отчаяния. Была ярость. Та, что не даёт умереть, но и не даёт жить.

— Ты здесь один? — спросил я.

— А ты? — ответил он.

Это был не вопрос. Это был вызов. Я не знал, кто он. Не знал, что привело его сюда. Но я знал, он не враг. Не потому, что я ему верил. Потому что в его взгляде я узнал себя.

Мы не стали друзьями сразу. Мы просто перестали быть врагами, потому что поняли, вдвоём выжить легче, чем поодиночке.

— Долго ты, — сказал Яр, поднимаясь.

Голос его звучал ровно, но я слышал то, что было скрыто от других. Беспокойство. Не за себя, за меня.

— Гулял, — ответил я коротко.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, но я услышал.

— Гулял, — повторил он. — Тридцать километров в одну сторону. Просто гулял.

Я поднялся на крыльцо. Ярослав посторонился, пропуская меня. Его рука на секунду коснулась моего плеча коротко, почти незаметно. Жест, который ничего не значил для посторонних. Но я знал. Он говорил «Ты не один. Я здесь».

Я ничего не ответил. Не нужно было. Его рука сказала всё, что требовалось.

Мы вошли в дом. Там было тепло, шумно, пахло едой и жизнью. Я сел в своё кресло у камина. Не потому, что хотел спрятаться. А потому, что впервые за тридцать лет мне показалось, что я могу сидеть здесь не в пустоте. А рядом с теми, кто ждал.

Глава 5. Лидия

Я сижу на троне, который не называют троном.

Большое кресло, грубо вырезанное из цельного ствола, стоящее в самом сердце моего дома. Чёрное дерево, источенное временем, но не тронутое гнилью, я не позволяю. На спинке — узоры, которых никто не прочтёт. Древние знаки, сплетённые в вязь, понятную только мне.

Вокруг нет стен. Вернее, они есть, но теряются во мраке, который дышит вместе со мной. Огонь в камине горит, но не даёт света, только тени пляшут в такт моему дыханию. Или я дышу в такт их танцу? Уже не помню.

Мой дом стоит в чаще леса. Снаружи он кажется заброшенной избушкой — покосившейся, заросшей мхом, полумёртвой. Внутри — иначе.

Корни деревьев прорастают сквозь стены, но не разрушают их, они стали частью дома, его скелетом, его кровеносной системой. По ним течёт не вода — сила. Древняя, тёмная, живая. Она пульсирует в такт моему сердцу, и каждый удар отдаётся дрожью в половицах.

Иногда мне кажется, что дом дышит. Не образно, по-настоящему. Стены слегка расширяются на вдохе и сжимаются на выдохе. Я давно перестала обращать на это внимание. Мы срослись. Я, его сердце. Он, мои лёгкие. Если я умру, он рухнет. Если он рухнет — я возможно, наконец-то умру.

На стенах висят вещи, которые нельзя назвать просто предметами. Черепа животных с глазами, которые всё ещё смотрят. Зеркала, в которых отражается не то, что есть, а то, что будет — или могло бы быть. Книги в кожаных переплётах, что шевелятся, когда я не смотрю. Свечи, горящие синим пламенем, хотя фитили давно должны были сгореть.

Здесь пахнет странно, мёдом и гнилью, жизнью и смертью, тем, что было, и тем, чему не бывать.

Я сижу в своём кресле и смотрю на огонь.

Я не помню, когда в последний раз чувствовала что-то, кроме тишины. Она заполнила меня, как вода заполняет пустую чашу. Я не была пустой — я была полной. Полной того, что не имело имени.

Время здесь течёт иначе, оно подчиняется мне, а не наоборот. Иногда я замечаю, что прошёл день, а иногда — что год. Я давно перестала считать.

Но несколько месяцев назад я вышла.

Первый раз за долгое, очень долгое время. Оставила за спиной этот дом, этот лес, эту вечность и пошла к ним. К нему.

Я не шла к их дому. Я просто оказалась там, как всегда, когда мне нужно.

Материализовалась в кресле у камина, пока они внизу готовились к войне с Гильдией.

Они ворвались в гостиную, готовые стрелять, рвать, убивать.

И увидели меня.

Я сидела в кресле Арсения, пила чай и ждала.

А он стоял у стены, сжимая кинжалы, и смотрел на меня так, будто я была призраком.

Может быть, так и было.

Я смотрю на огонь и думаю о нём. Его имя срывается с моих губ тихим шёпотом.

— Арсений…

Я не плачу. Я вообще забыла, как это делается. Вместо слёз у меня сила, которая может сдвигать горы. Вместо сердца, ледяной комок, тающий только когда, я вспоминаю о нём.

— Глупый мальчишка, — шепчу я в пустоту.

Пустота не отвечает.

Дана мертва. Это хорошо.

Я знала её. Когда-то, очень давно, я пришла к ней. Предупредила. Сказала: «Оставь его. Оставь их. Или сгоришь». Она не послушала. Слишком много злобы. Слишком много боли. Слишком мало ума.

Такие не живут долго.

Я видела, что она выберет. Я видела её конец задолго до того, как она сама его увидела. Я могла бы остановить её, если бы она захотела слушать. Но она не хотела.

Я смотрю на огонь, и пламя на миг становится алым. Цветом её глаз в последний раз, когда я её видела.

Я сказала им — цена Аврора. Не потому, что я хотела её забрать. Потому что только она могла стать той, через кого равновесие сохранится.

Он сказал «Нет».

Я знала, что он откажется. Я и не ждала другого. Не потому, что не верил мне. А потому, что знал: цена названа не просто так. Потому что если не я — никто. Потому что цена должна быть названа, даже если её не заплатят.

Он всегда умел читать меня.

Я не стала настаивать. Не потому, что сдалась. А потому, что поняла: это «нет» — не отказ от сделки. Это отказ отдать то, что им дороже собственной шкуры.

Но цена осталась.

Они не знают, что надвигается. Не видят узора, а я вижу.

Я смотрю в зеркало и вижу его.

Я не звала это видение. Оно просто пришло.

Он идёт по лесу. Земля под ногами мягкая, влажная — снег сошёл неделю назад. Ветки ещё голые, но кое-где уже набухают почки. Он идёт к оврагу, я знаю этот маршрут. Знаю каждый его шаг, каждую остановку, каждый взгляд в пустоту.

Я вижу, как он ищет меня. Как его плечи опускаются, когда он не находит. Как он приходит в овраг и просто стоит, не зная, что делать дальше. Я знаю эту боль. Я живу с ней каждую секунду.

Глупый.

Что ты ищешь там, где ничего не осталось?

Арсений.

Я смотрю, как он идёт, и не замечаю, когда мои губы начинают двигаться.

Сначала просто выдох. Потом — тихий, едва уловимый звук. Потом — нота.

Мелодия течёт сама.

Та самая.

Которую я напевала в лесу, собирая первые весенние травы.

Которую он услышал в первый раз, прячась за деревьями, ещё не зная, что я давно чувствую его присутствие.

Которую он помнит до сих пор.

Мелодия льётся тихо, почти беззвучно. Без слов. Только голос, мой собственный голос, который я не слышала слишком давно.

Он звучит иначе, чем раньше. Стал глубже, темнее. В нём больше боли, чем света. Больше потерь, чем надежд. Но это всё ещё я.

Я не знаю, слышит ли он. Может быть, только краем сознания, как далёкое эхо. Может быть, ему кажется, что это ветер. Но я пою. Потому что больше ничего не могу сделать.

Тени на стенах замирают. Корни под полом перестают скрестись. Даже огонь в камине синий, вечный, будто притихает, прислушиваясь.

Всё замерло.

Только мелодия течёт.

И он в зеркале — идёт.

Я закрываю глаза.

И проваливаюсь.

Туда, где нет одиночества. Где есть только лес, залитый солнцем, и он — живой, настоящий, дышащий.

В наш овраг.

В наши дни.

Туда, где мы просто были, и этого было достаточно.

Лето.

Самый его разгар, когда воздух дрожит от зноя, а тени под деревьями кажутся единственным спасением. Здесь всегда дует лёгкий ветер, даже в самые душные дни.

Он лежит, положив голову мне на колени.

Я смотрю на него сверху вниз и не могу насмотреться. Глупо. По-детски. Для той, кто прожил тысячи лет, это должно быть унизительно, так смотреть на смертного. Но когда речь о нём, все мои века превращаются в пыль.

Глаза у него закрыты. Лицо расслаблено — беззащитное, молодое, настоящее. Тот, кого я знаю. Тот, кого…

Я не договариваю даже в мыслях.

Мои пальцы перебирают его волосы, тёмные, мягкие. Я запоминаю это ощущение, каждую прядь, каждый завиток. Чтобы потом, когда останусь одна, закрывать глаза и вспоминать.