Тина Амор Мост над пеплом

Пролог

В лазарете пахло странным, приторным запахом, который остаётся после того, как жизнь чуть не уступила место смерти. Дакар сидел на низкой скамье у койки брата и неподвижно смотрел в одну точку, где под тонкой тканью одеяла мирно вздымалась грудь Киллиана.

Мит уехала сегодня на рассвете. Она заберёт Найлу, и тогда их жизнь изменится. Его маленькая девочка станет частью мира, полного надежд и планов на будущее, который они с Мит создадут вместе. Это было его заветным желанием. Это было его заветным желанием. Но когда Дакар провожал Мит взглядом, внутри неприятно кольнуло. В застывшем ожидании, когда каждый вздох Киллиана отмерял секунды, а сердце билось слишком часто, он чувствовал, как предчувствие шевелится под рёбрами.

Дакар потёр лицо. Пальцы дрожали. Слабость после ранения ещё не прошла, ему нужен был отдых, но он не мог оставить Киллиана одного в этом оцепенении, где время растеклось и невозможно было понять, сколько прошло — час, день, вечность. Киллиан выглядел… спокойным. Бледные губы чуть приоткрыты, под глазами залегли тени. Дакар никогда не видел брата таким беззащитным, и от этого зрелища всё внутри сжималось от глухой тревоги.

— Килл, пожалуйста, очнись. Без твоих дурацких шуток вывозить всё это слишком тяжело, — проговорил Дакар, сжимая челюсть.

Он закрыл глаза. В темноте за веками закружились обрывки жизни, сотканные из крови, ненависти к себе, лжи, медленного превращения в тень того, кем он был когда-то. Дакар мечтал, что наступает хорошее время, и он сможет наконец-то выдохнуть. Однако… придёт ли оно вообще?

Киллиан неожиданно открыл глаза. Вдох — судорожный, рваный. Взгляд — мечущийся, невидящий, пока не наткнулся на низкий потолок лазарета и на сгорбленную фигуру рядом.

— Напугал меня! — голос Киллиана сорвался на хрип. Ворон закашлялся от сухости в горле. — Ты всегда был таким жутким?

Дакар вздрогнул. Туман в голове мгновенно рассеялся, уступая место облегчению.

— Чёрт… это ты меня до инфаркта чуть не довёл!

— Один-один, — Киллиан попытался улыбнуться, но лицо слушалось плохо. Он провёл языком по пересохшим губам и поморщился.

Дакар налил воды и поднёс стакан к губам брата. Киллиан с жадностью выпил всё до дна.

— Ты чуть не сдох, — глухо произнёс Дакар, забирая пустую посуду. — Какого чёрта ты полез под удар, идиот?

— Не тебе такие вопросы задавать. Мне что, нужно было смотреть, как Калья… — Киллиан прикрыл глаза, собираясь с силами. Голова кружилась, в висках пульсировало, но память уже склеивала разорванные куски воспоминаний. Его лицо изменилось. Маска привычной лёгкости сползла. — Калья ушла, верно?

Осознание обрушилось на него ледяной лавиной. Киллиан зажмурился. Рука сама потянулась к воротнику, и дрожащие пальцы нащупали то, чего там никогда не было — тонкую серебряную цепочку, уходящую под рубашку. Кулон. Её кулон.

— Вот дура, — прошептал Киллиан. — Она думала, что я проснусь и скажу: «Ну ладно, бывает, пойду дальше жить»? Идиотизм. Я пойду за ней.

Дакар промолчал. Беспокойство в его душе разгоралось с новой силой, расползаясь ядовитым жаром. Он устало потер переносицу и тихо ответил:

— Дело твоё, но для начала хотя бы на ноги встань.

Киллиан издал тихий, безрадостный смешок. В измученных, подёрнутых сонной пеленой глазах блеснул знакомый упрямый огонёк.

— Знаешь, чего я сейчас хочу больше всего на свете? — вдруг спросил он.

Дакар недоверчиво изогнул бровь.

— Покурить, — выдохнул Киллиан с такой истомой, словно в этом табачном дыме заключалось спасение мира. — Затянуться, выпустить дым и забыть к чертям про раны, эльфов, проклятую войну. И чтобы Калья была рядом, отчитывала меня за курение, а я бы шутил, что курение делает меня более мужественным.

Дакар невесело усмехнулся, качнув головой. Киллиан тем временем задумчиво сжал кулон, ощущая подушечками пальцев изящную вязь эльфийской гравировки и слабое, теплое пульсирование хрусталя.

Воздух в келье резко изменился. Это было неуловимо — чуть более прохладное дуновение, лёгкое смещение теней на стенах. Но оба брата почувствовали это одновременно. Дакар замер, Киллиан перестал дышать, вглядываясь во что-то у двери.

Перед ними стоял призрак.

Она была невысокой, с тонкими, резкими чертами лица, которые когда-то ожесточили время и изнурительная болезнь. Но сейчас, в зыбком, мерцающем свечении её полупрозрачного силуэта, это лицо казалось юным, очищенным от былых страданий. Тёмные волосы мягкими волнами падали на плечи. На ней было простое, серое от времени платье — такие носили женщины Кораксе. Босые ноги не касались холодного пола, зависнув в паре дюймов над каменными плитами.

— Мама… — выдохнул Киллиан.

Голос сорвался, превратился в беззвучный шёпот. Он отчаянно рванулся вверх, пытаясь опереться на дрожащие локти, но ослабевшее тело налилось свинцом и не послушалось. Мать посмотрела на него с улыбкой, от которой у обоих братьев до боли сжались сердца.

— Не вставай, — проговорила она тихим, далёким голосом. — Ты ещё слаб, мой мальчик. Лежи.

Дакар не шевелился. Он сидел, мёртвой хваткой вцепившись в край деревянной скамьи, боясь даже вздохнуть. В его глазах, привыкших к непроглядной тьме, к жестокости и к незримой черте, за которую живым заглядывать не положено, — сейчас отразилось что-то совсем детское, испуганное и беззащитное.

— Мои дорогие мальчики… как же вы выросли, — ласково произнесла она, переводя взгляд с одного сына на другого. — Вы прошли через столько испытаний. Сражались, падали во тьму и снова поднимались. Вы сделали гораздо больше, чем я смела надеяться в самых отчаянных молитвах. Вы выжили. И каждый из вас наконец нашёл свой собственный путь.

Девия плавно скользнула к постели Киллиана. Склонилась над ним, и её прозрачная, сотканная из лунного света ладонь опустилась ему на лоб. Киллиан почувствовал, как по телу разливается мягкое, целительное тепло. Оно утихомирило пульсирующую боль в висках, уняло зуд в затягивающихся ранах и ослабило тугой узел страха за Калью, что стягивал его грудь.

— Ты будешь рядом с ней. Станешь её опорой до конца жизни, — тихо прошептала мама.

Киллиан невольно сжал кулон на груди, и хрусталь отозвался в ладони слабой, согласной вибрацией.

Затем Девия повернулась к Дакару. Её лицо оставалось безмятежным, но в глубине полупрозрачных глаз зажглась упрямая, гордая искра.

— Ты ведь уже знаешь, верно? Прощение не всегда нужно, чтобы любить. Она не простит, но будет сражаться за тебя, потому что ты стал тем, кого она выбрала. И ты, Дакар, будешь стоять рядом с ней, как тот, кто разделил с ней самое страшное — и выжил.

Её невесомые пальцы скользнули по его небритой щеке. Дакар зажмурился, ощущая призрачное тепло.

— Ты построишь дом, где твоя дочь будет счастлива вместе с твоей женщиной. Он будет стоять на земле, которая помнит смерть, но выбирает жизнь. И ты будешь в нём — хозяином, отцом. Настоящим мужем.

Девия улыбнулась. И в улыбке было всё — бессонные ночи, когда она баюкала их в промёрзшей лачуге; сказки, которые рассказывала, чтобы они не боялись темноты; любовь, которую она не успела им отдать.

— Я всегда буду с вами, мои дорогие.

— Ничего не бойтесь, — донёсся её угасающий голос, похожий теперь на вдох утреннего ветра. — У каждого из вас своя судьба… и она обязательно приведёт вас к покою.

— Мама! — в отчаянии позвал Киллиан, но ответом ему была лишь тишина.

Воздух в келье мгновенно остыл и сделался обычным. Тени на каменных стенах застыли. Пылинки лениво кружились в полосе серого света.

Дакар медленно поднял голову и посмотрел в узкое окно. За ним стремительно сгущались холодные сумерки. Далеко за высокими стенами Элегории, по пустынному тракту во весь опор мчалась повозка, унося Мит навстречу неизвестности — навстречу тому, о чем Дакар еще не знал, но что уже предчувствовал каждой клеточкой своего тела.

Глава 1

Лес больше не был тихим. Он дышал мне в спину, рокотал обломанными ветками и шелестел листвой, словно соучастник преступления.

Я бежала так, будто сама жизнь зависела от каждого шага — просто вперёд, куда вели примятая трава и сломанная ветка, где ещё витал призрачный след чужого обмана. Сердце бешено колотилось, выстукивая одно-единственное слово: Найла. Имя, ставшее для меня живым доказательством, что даже в этом выжженном мире может быть место для рассвета. И этот рассвет украли. Я не смогла их догнать. Не чувствовала магию Найлы.

Хлесткие ветки били по лицу, раздирали в кровь кожу, цеплялись за полы плаща, но эта физическая боль казалась ничтожной. Её заглушала зияющая дыра под ребрами, которую спасительно заполняла ярость. Чистая, первородная ярость закипала в венах, выжигая остатки страха, усталости и сомнений. Внутри не осталось ничего, кроме ледяной решимости. И цели.

Я вылетела на ту же поляну, где совсем недавно сидела с Таэлем. Хранитель стоял у самой кромки воды, но его былая, вековая безмятежность испарилась. Он был натянут как тетива, напоминая вековой дуб перед сокрушительным ураганом. Белые глаза смотрели куда-то сквозь кроны деревьев, пронзая саму ткань осязаемого мира.

— Хранитель! — мой крик сорвался на сиплый хрип.

Я подбежала к нему, с трудом хватая ртом холодный воздух. Грудь сдавило тисками самого страшного, липкого ужаса, какой мне только доводилось испытывать.

Таэль медленно повернулся ко мне, и впервые за всё время нашего знакомства я увидела на его лице нечто похожее на растерянность.

— Я пропустил, — сказал он тихо, и в голосе старого друида звучала такая древняя, тяжёлая горечь, что у меня до боли сжалось сердце. — Лес должен был откликнуться на чужую магию. Он всегда чувствует фальшь, как корни чувствуют чужеродный камень. Но я… я остался глух.

— Как?! — выдохнула я, качнув головой, отказываясь принимать эти слова. — Ты — Хранитель! Ты — сердце и голос этой чащи! Как ты мог пропустить эльфийскую мразь под чужой личиной?!

— Потому что магия была своей, — ответил Таэль, на миг закрывая глаза, словно пытаясь заглянуть в прошлое и исправить то, что уже было непоправимо. — Эльфы обошлись без тёмного колдовства. Они использовали свет. Тонкий, сложный, древний свет, сотканный из той же материи, что и сам лес. Они вторглись иначе. Они… вплелись. Как лиана, что растёт вместе с деревом, пока заживо не задушит его. Я искал угрозу там, где привык её искать — во тьме, в боли, в злом умысле. А они пришли с улыбкой и голосом, который Найла любит.

Каждое его слово вонзалось мне под кожу отравленным кинжалом.

Перед глазами с пугающей отчетливостью встала картина: доверчивая Найла сидит на траве. Вдруг кусты раздвигаются, и она видит знакомый силуэт. Слышит мой голос, зовущий её по имени. Малышка счастливо улыбается, поднимается на ноги и бежит навстречу… И этот холодный, расчетливый ублюдок берёт её крошечную ладонь своими длинными, безупречными пальцами. Уводит во тьму, пока она, ничего не подозревая, весело лепечет о чем-то своём.

Внутри меня что-то окончательно оборвалось, уступая место звенящей, смертоносной тишине. Ярость стала такой плотной, что я физически ощущала её на языке медным привкусом крови.

— Найди их! — приказала я, мёртвой хваткой вцепившись в грубый рукав Таэля. — Ты ведь Хранитель! Направь всю свою магию, прощупай каждый гребаный куст, каждую нору, каждую травинку в этом лесу! Они просто не могли уйти далеко, слышишь?! Не могли!

Таэль обречённо кивнул. В этом движении сквозила вселенская, вековая усталость существа, которое слишком часто видело, как коварство берёт верх над силой. Он поднял руки. Ладони с глубокими морщинами, похожими на корни старого тиса, раскрылись навстречу равнодушному небу.

И лес отозвался.

Я ощутила это каждой клеткой своего тела. Воздух в мгновение ока загустел, налился тяжёлой вибрацией, поднимавшейся из самых недр земли. Ветви исполинских деревьев затрепетали, хотя вокруг не было ни дуновения ветра. Миллионы листьев зашелестели в унисон, рождая низкий, утробный гул. По сырой земле побежали пульсирующие нити изумрудного света — ожившие корни, которые веером разошлись во все стороны, вгрызаясь в почву. Они вились, точно слепые змеи, уходя в самую глубь чащобы, проникая в самые тёмные её уголки.

Таэль стоял, зажмурившись, под тонкими веками судорожно метались зрачки. В эти мгновения он сам стал этим лесом. Он чувствовал каждый упавший лист, каждый вздох спящего зверя, каждую каплю росы на паутине.

Секунды тянулись, как часы. Нити света метались, сворачивались, распрямлялись, проникая в каждую щель. Я затаила дыхание, боясь даже вздохом помешать этому грандиозному, всеобъемлющему поиску. И вдруг всё кончилось. Нити дрогнули, потускнели и втянулись обратно в землю, словно их никогда и не было. Ветви замерли. Тишина, воцарившаяся после этого колдовского гула, стала оглушительной.

Таэль открыл глаза. В их белесой пустоте отразилось полное, сокрушительное бессилие.

— Их больше нет, — тихо, сорванным голосом произнес он. — Лес потерял их след. Они пересекли черту, покинули пределы моих владений. Туда, где мои корни бессильны, где царствуют лишь холод и мёртвый камень. К эльфам.

Эти слова обрушились на меня каменной лавиной, придавив к земле. Я застыла, не в силах даже пошевельнуться.

Их больше нет. Растворились. Исчезли во тьме. Найлу похитили так чисто, так расчетливо и безупречно, что даже древнее волшебство Хранителя оказалось бесполезным.

Ужас, который я сдерживала яростью, прорвал плотину. Он нахлынул разом — липкий, леденящий, высасывающий силы. Я вспомнила, как Найла впервые назвала меня «тётя Мит». Вспомнила её сон, где она видела всех нас вместе, счастливых, в большом красивом доме. И теперь этот сон уводили в холодную, чужую Лорию, где её крылья, её свет, её нежность могли либо вытравить, либо превратить в орудие. Как Калью. Или хуже. Калья была взрослой, она сделала выбор. А Найлу просто украли, как вещь.

Дыхание перехватило, грудь сдавило судорожным, рваным всхлипом, который я больше не могла сдерживать. Колени подогнулись, и я рухнула прямо на острые камни, отчаянно впиваясь пальцами в холодный мох, пытаясь удержаться за ускользающую реальность. Перед глазами всё поплыло. Стыд, раздирающее горе и бессильная ярость смешались в удушливый ком.

— Я обещала, — прохрипела я, не узнавая собственный, сломленный голос. — Я обещала ему… что привезу её. Что буду беречь. Что она будет в безопасности. А я… я допустила это. Думала, что лес защитит… — Слёзы жгли глаза, крупными каплями падая на мох. — Я должна была догадаться! Должна была понять, что эльфы не отступят просто так, что у них есть план! Я повелась на их лживую сделку, как последняя дура…

Таэль опустился на колени рядом со мной. Его сухая, мозолистая ладонь легла на моё дрожащее плечо.

— Откуда тебе было знать? — в его голосе слышалась бесконечная печаль. — Эльфы играют в игры, которым тысячи лет. Их ходы просчитаны на много шагов вперёд.

Я подняла на него заплаканное, искажённое болью лицо.

— Но зачем им Найла? Калья — наследница эльфийского трона, она им нужна для стабильности. А Найла? Она же… она просто девочка. Дочь ворона и той, кого они сами использовали. Какая им ценность в ней?

Таэль посмотрел на меня, и в его белых глазах отразилась такая глубина понимания, что мне стало страшно.

— Ты многого не понимаешь, Мит. Ты пропустила то, что видел я. То, что они, возможно, разглядели своими холодными глазами, когда наблюдали за нашим лесом.

— О чём ты? — прошептала я, чувствуя, как новый, ещё более леденящий ужас поднимается изнутри.

Хранитель медленно поднялся с колен, помогая подняться и мне. Его сухая, узловатая рука указала на восток, где за плотной стеной вековых деревьев лежала серая, выжженная смертью земля Коракса.

— Перед тем как ты приехала, я водил Найлу к границе. К самому краю, где лес встречается с пустошью. Я хотел показать ей… истоки. Рассказал ей о феях и воронах. Она слушала, а потом… я спросил её, хотела бы она, чтобы земля её отца стала лучше.

Я замерла, боясь дышать.

— И она, — продолжал Таэль голосом, полным благоговения. — Найла представила всем сердцем, какой бы она хотела видеть Коракс. Её крылья засветились живым светом и там, куда падали капли этого света, на мёртвой проросла… трава.

Чудо. Настоящее, живое, невозможное чудо.

— Теперь понимаешь? — тихо спросил Таэль. — Эльфы пришли в наши земли, чтобы проследить за друидами, а увидели Найлу. Её силу, способную возвращать жизнь там, где она угасла. Они забрали Найлу, потому что девочка может дать им то, чего эльфы жаждут больше всего — жизнь земле. Их королевство истощается. Даже их великая и древняя магия бессильна остановить увядание. Они ищут способ продлить существование, возродить утраченное. И в этой девочке они увидели… источник. Они запрут её в своих хрустальных чертогах, будут изучать, пытаться понять и воспроизвести её дар. Либо, того страшнее, заставят её саму творить для них. Пока её силы не иссякнут. Пока её свет не погаснет.

Мир вокруг меня покачнулся. Я представила Найлу в золотой клетке, среди холодных, безупречных эльфов, которые будут смотреть на неё как на магический артефакт. Представила, как её свет будут высасывать по капле, пока оболочка не опустеет. Так же, как Габриэла высасывала магию из фей, только медленнее, изящнее, под видом заботы и обучения.

И в этот момент спасительная ярость, согревавшая меня, окончательно перегорела, оставив после себя лишь ледяную, монолитную решимость. Страх отступил.

Я медленно выпрямилась, чувствуя, как каменеет спина и расправляются плечи. В моих глазах зажёгся самый беспощадный, мертвенно-холодный огонь, который когда-то видел Дакар — перед тем, как я вонзила кинжал в спину Габриэлы. Теперь это была битва за жизнь ребёнка. За мою девочку. За наш общий рассвет.

— Я отправлюсь в Лорию, — твёрдо проговорила я.

— В своих землях эльфы считают себя богами, — предупредил Таэль. — Вырвать её из их рук будет непомерно трудно. Это война совсем другого толка — война разума, изощрённой лжи и тысячелетней гордыни.

Я сделала медленный, глубокий вдох, с трудом разжигая сжавшиеся в тиски лёгкие.

— Сначала мне нужно вернуться в Элегорию. Соберу отряд.

Таэль почтительно склонил голову, признавая моё решение.

— Иди. И пусть корни твоей решимости уйдут глубже, чем самые древние скалы этого мира. Они тебе понадобятся.

Я развернулась и побежала назад. Повозка ждала там же, где я её оставила — тёмный, бесшумный зверь, готовый сорваться с места по первому приказу. Я вскочила на сиденье, вцепилась в рукояти управления и рванула вперёд раньше, чем успела перевести дыхание. Кристалл под сиденьем взвыл, отдавая всю накопленную энергию разом. Каменные диски оторвались от земли, и повозка понеслась по лесной тропе с такой скоростью, что деревья по бокам слились в сплошную зелёную стену. Я не думала о том, хватит ли заряда. Не думала о том, что будет, если я разобьюсь о корень или камень. Я думала только о ней. О её испуганных глазах, когда иллюзия пала. О том, как она, наверное, сейчас плачет и зовёт папу. Или меня. Может просто кричит в пустоту, а эльфы даже не поворачивают голов, потому что детские слёзы для них — не более чем досадный шум.

Я вылетела из леса так же резко, как в него влетела. Граница прошла по телу, как удар — с одной стороны влажное, живое дыхание Тишины, с другой — сухой, выжженный воздух пустоши. Повозка вздрогнула, колёса на мгновение потеряли сцепление с землёй, но я удержала управление, входя в крутой вираж, огибая груду камней, оставшихся от сторожевой башни.

Дорога назад была той же, но теперь она казалась другой. Я вжимала рукояти до упора, выжимая из древнего механизма всё, что можно, и даже то, чего нельзя. Кристалл подо мной пульсировал неровно, с перебоями — он перегревался, молил о пощаде, но я не слушала. Пусть сдохнет. Пусть развалится на части. Главное — успеть обратно, пока во мне ещё теплится эта ледяная решимость, пока ярость не выкипела, оставив только пепел.

Разорённые гарнизоны пролетали мимо серыми, безжизненными пятнами. Скелеты домов, обгоревшие остовы деревьев, чёрные пятна на земле — всё это слилось в однородный фон, на котором я не задерживала взгляда. Я смотрела вперёд, где за горизонтом уже виднелись башни Элегории. Моё королевство появилось — как дышащее существо с ещё не затянувшимися ранами и уже засиявшими огнями надежды.

Повозка влетела в восточные ворота с такой скоростью, что стража шарахнулась в стороны, выставив оружие, но узнав меня, замерла, не веря своим глазам. Я не останавливалась. Я летела через город, по ещё пустынным улицам, распугивая редких прохожих. Только у самого дворца, влетев в распахнутые ворота мастерской, я наконец выжала тормоз. Каменные диски взвизгнули, высекая искры из пола. Повозка замерла, дёрнувшись в последний раз, и кристалл под сиденьем погас, исчерпав себя до последней капли. Из мастерской выбежали перепуганные феи, но я уже спрыгнула на пол, бросив повозку.

— Регент? — ведущий инженер, осматривавший соседнюю повозку, уставился на меня округлившимися от изумления глазами. — Вы… вы уже вернулись? Но мы не ждали вас так рано…

— Где Ливьер? — перебила я его настолько резко и холодно, что мужчина невольно отшатнулся на шаг, чуть не выронив масляный светильник.

— В… в своём кабинете. Разбирает утренние отчеты. Но…

Я не стала слушать. Дворцовые коридоры, вымощенные светлым камнем, замелькали перед глазами смазанными, серыми полосами. Встречные гвардейцы по привычке вытягивались в струнку, но я не тратила драгоценные секунды на приветствия. Я буквально влетела в приёмную — тяжёлая дубовая дверь с грохотом ударилась о стену, чудом не слетев с петель.

Ливьер сидел за столом, заваленным свитками. Увидев меня, он медленно поднялся, и на его лице отразилось такое изумление, какого я не видела даже в самые страшные моменты битвы.

— Мит? — его голос скрипнул, как несмазанная петля. — Ты… что случилось?

Я быстрыми шагами подошла к столу и с силой оперлась ладонями о его край, пытаясь унять дрожь в коленях и перевести дыхание. Воздух со свистом разрывал лёгкие, но я заставила себя говорить чётко, сухо, как подобает командующему:

— Найлу украли эльфы.

Ливьер замер. Его выцветшие, повидавшие виды глаза мгновенно сузились, превратившись в две ледяные щёлки.

— Как это произошло?

— Они подослали мага под личиной. Окружили лес пологом иллюзий и увели девочку прямо из-под носа у друидов. Таэль почуял неладное слишком поздно. — Я сделала судорожный вдох. — Они использовали артефакты мгновенного переноса. Сейчас Найла уже в Лории.

В кабинете повисла удушливая тишина, какая бывает только над свежей могильной плитой. На осунувшемся лице Ливьера проступила гнетущая, старческая усталость, которая всегда овладевала им, когда он просчитывал варианты и видел, что абсолютно все тропы ведут к краю бездны.

— Когда ты уезжала, в тебе ещё жила надежда, что война кончилась. Что можно просто… жить, а теперь…

Он не договорил, но я поняла. Теперь во мне не было надежды. Была только решимость вернуть своё любой ценой.

— Я буду беспощадной с этими тварями, — ровно, без единой эмоции процедила я.

Старик тяжело, со свистом вздохнул и выбрался из-за стола. Он медленно подошёл к высокому окну, за которым догорал холодный, грязно-серый закат. Ливьер долго вглядывался в темнеющие башни Элегории, в полосу векового леса у крепостных стен и в тонкие струйки дыма над кузницами, где без устали ковали новые мечи.

— Мит, — позвал он не оборачиваясь. Голос его звучал глухо. — Ты — лицо этого королевства. Его голос. Его воля. И у тебя сейчас нет войска.

Я открыла было рот, чтобы яростно возразить, но он упредил меня коротким, властным жестом руки.

— Я знаю, что ты хочешь сказать: «у нас есть гвардия, есть ополчение, есть сотни преданных воинов, готовых пойти за мной хоть в пекло». Но давай посмотрим суровой правде в глаза. Наши лучшие отряды сейчас находятся в Кораксе вместе с Солником. Они прочёсывают подземелья, вытаскивают наших выживших сородичей из клеток, каждую минуту рискуя жизнями. Если мы отзовём их ради похода на эльфов — мы обречём пленных на смерть. А если мы отправим в Лорию тех, кто остался здесь — израненных, истощённых, необученных новобранцев, — мы просто преподнесём эльфам лёгкую победу на блюдечке. И докажем им, что феи окончательно ослабли.