Тимур Бельский Шляк шлямаля тыхтынбющ

Паренек же драться явно не хотел — и «клоп» успешно достигал своей цели, выставляя его трусом. Еще человек пять, — по всей видимости, не случайные зеваки, а их общие знакомые, — стояли вокруг и молча наблюдали.

А потом произошло то, что поразило меня до глубины души. Мимо меня проскользнула тень: темные кроссовки, темные джинсы, черная толстовка с надетым на голову капюшоном; Ада — а это была именно она — бесшумно приблизилась к студентам, достала из кармана струйный перцовый баллончик и, не произнося ни единого слова, залила коротышке лицо.

А потом — как будто этого было мало — она догнала его, закрывшего лицо руками и орущего благим матом, и одним резким движением сорвала с него штаны вместе с бельем до самых щиколоток, чтобы изумленная публика могла лицезреть короткие волосатые ноги и крошечный бледный член.

Пока свидетели переваривали увиденное, Ада поймала мой обалдевший взгляд и, схватив меня за руку, потащила за собой, бросив мне всего одно слово:

— Валим.

Я побежал следом за ней, вниз по Аргентинской. Около моста мы поймали такси. Пока мы ехали к Саше, я не мог оторвать от нее взгляда, я смотрел на нее с таким удивлением, что наконец она не выдержала и, резко повернувшись ко мне, выдохнула:

— Ну что?..

— Почему ты это сделала? — спросил я.

В ответ она лишь развела руками. И этот жест явно должен был означать, что для нее ответ был самоочевиден.

В тот вечер нам снова не удалось толком поговорить. Она почти сразу ушла домой, а Саша, когда я рассказал ему о случившемся, лишь обронил:

— Понаблюдай за ней еще.

«Почему бы и нет», — подумал я — и уже в следующую пятницу, когда окрестные наркоманы снова собрались у Саши, имел удовольствие понаблюдать следующую картину.

Одна из девушек, — новая в компании, но тоже старая подруга Веры, — в кухне рассказывала большой группе гостей, как ее домогался хозяин ее съемной квартиры. По ее словам, она решила просто переехать и не рассказывать об этом своему парню, потому что тот «был ужасен в гневе и просто разорвал бы урода». Ада, которая до того момента тихо сидела у окна в Сашином кресле-качалке и скручивала косяк, не демонстрируя ни малейшего интереса к разговору, вдруг подняла голову и негромко, но твердо спросила:

— А с чего ты взяла, что разорвал бы?

Девушка опешила.

— В смысле?.. — не поняла она.

— В прямом. Ты когда-нибудь видела, как он кого-нибудь рвал?

— Я знаю, что он…

— А вот я видела, как на него наезжал охранник в клубе на Таховске намести, — перебила ее Ада. — И за полминуты разговора твой разрыватель обосрался не меньше трех раз. Тебя-то он убедил в том, что он Рэмбо; но если он вообще хоть раз в жизни надевал боксерские перчатки, то было это еще в первом классе — и даже тогда его отпиздили другие дети.

За этим, разумеется, должен был последовать скандал — но Вера, к ее чести, оперативно уволокла подругу в другую комнату. Ада, молча проводив их взглядом, подмигнула нам с Сашей — и вернулась к своему занятию.

После того вечера она опять исчезла на какое-то время. А когда снова стала появляться у Саши, я еще не раз становился свидетелем того же шаблона поведения: стоило только кому-то из присутствующих начать чем-либо бахвалиться, как она тут же выпускала свое жало. Казалось, у нее была нулевая толерантность к завышенной самооценке и нарциссизму — даже в самых гомеопатических дозах.

Так, например, она могла осадить парня, распространявшегося о своих сексуальных похождениях, словами: «Я видела пару твоих телок — ни одна из них даже не тройка из десяти».

Или, как-то раз, студентка Карлова университета, по выходным танцевавшая стриптиз в «Капитане Немо», в ее присутствии утверждала, что танцовщицы, вопреки стереотипам, «умные, талантливые и разносторонне развитые девчонки», и если стриптизерша производит на клиента впечатление полной дуры, то это лишь потому, что ей самой так проще с ним общаться. И, честно говоря, я бы постеснялся целиком воспроизвести тот комментарий, которым отреагировала Ада — но смысл его сводился к тому, что умные и разносторонне развитые девушки не раздвигают ноги в комнатах для привата.

Одному программисту с Украины, сетовавшему на то, что он в профессии десять лет, а все коллеги, с их собственных слов, зарабатывают куда больше, она терпеливо объясняла, что девяносто пять процентов людей мгновенно превращаются в патологических лжецов, когда речь заходит про их зарплату, и буквально не способны контролировать себя; сказанное ими нужно делить на три, и, на деле, большинство из них удавились бы за оклад в несколько тысяч евро.

Но окончательно она сразила меня одним коротким монологом, обращенным к знакомой рейверше, называвшей своего ухажера «невероятно харизматичным человеком»:

— Ради Господа нашего, не фантазируй при мне о его «харизме», а не то я, с божьей помощью, блевану. Ты даже в общем не представляешь себе, что это такое. Ты думаешь, что он харизматик, потому что производит много шума? Но это не маркер харизматика, это маркер идиота.

Я все ломал голову над причиной этих демаршей. Что-то подсказывало мне, что дело было не в дурном характере. Например, Сашу — который, по крайней мере на словах, считал себя безнадежно плохим сценаристом — она всячески поддерживала в его попытках написать что-то стоящее и, кажется, читала все его опусы, всякий раз находя честный повод для доброго слова — при том, что они даже не были друзьями. И я, кажется, просто ждал подходящего момента, чтобы задать этот вопрос — подсознательно понимая, что второй шанс мне едва ли представится.

И вот однажды, прохладной июльской ночью, мы вместе курили кальян и пили чай на Сашиной террасе, завернутые в пледы и крепко обдолбанные. Не помню, как, но разговор зашел о субкультурах: я говорил, что не понимаю людей, которые, купив чоппер, тут же бегут записываться в ближайший мотоклуб. Ада понимающе кивнула:

— Или, скажем, вешают на себя цепи, чтобы продемонстрировать вкус к хард-року?

— Именно… Хотя, будем честны, рейв — тоже субкультура. И ведь мы оба здесь.

Ада покачала головой.

— Я не ношу все эти балахоны, как ты мог заметить. Не коллекционирую статуэтки Ганеши, не рисую на себе узоры хной, не верю в просветление через медитацию. Не верю, что за всем этим есть хоть какая-то идеология — или даже самая ничтожная идея. Не верю, что прием кислоты хоть кого-то, когда-то сделал хоть на йоту умнее. Я просто употребляю, и приятно провожу время. И ребята, — она сделала жест в сторону гостиной, — на самом деле, тоже, просто не знают этого. Или знают — но не скажут вслух.

«А ведь она права», — подумал я.

Ада вздохнула.

— Народ употребляет психоделики, и на полном серьезе думает, что это поможет выудить ответы оттуда, где их никогда не было.

Она передала мне трубку; набрав в легкие дыма, я осторожно выпустил его в пустой бокал из-под колы.

— «Что там в это время года на Титане?» — улыбнулась она.

— Знаешь тот старый фильм?..

— Обожаю его.

И именно в этот момент, словно по какому-то наитию, я задал ей свой вопрос. И я даже не могу вспомнить, как именно сформулировал его — но, очевидно, и слова, и вечер, и количество МДМА оказались подходящими — и Ада рассказала мне историю, которая, наконец, расставила все по местам.

…Отец Ады был военным, и, когда она была маленькой, семья часто переезжала. Девочка успела сменить несколько школ, и везде хорошо адаптировалась, пока последним переводом отца не отправили дослуживать в Волгоград. Там его и забрала онкология — не без помощи местных врачей, которые усердно прогревали опухоль, приняв ранние симптомы за бронхит. Это произошло так быстро, что она даже не помнила периода его болезни. Словно в один день папа был совершенно здоров, а на следующий его уже хоронили. И так они с матерью остались вдвоем в совершенно чужом городе — и в который раз девочка пошла в новую школу.

Новая школа встретила ее очень плохо. Не то чтобы на это были какие-то особые причины — просто стадо выбирает для травли того, кого выбирает. И это была бы обычная история про гадкого утенка, если бы не одно но: утенок не был гадким.

Вскоре начался пубертат, и девочка очень быстро расцвела. В старших классах она была самой красивой в школе. Рассказывая мне о том времени, несмотря на весь анестезирующий эффект МДМА, она явно опускала детали и старательно подбирала самые обтекаемые выражения — но я мог бы суммировать все услышанное в одной короткой фразе: она слишком рано узнала слишком много о природе людей.

Одноклассницы ненавидели ее до боли в зубах, распуская о ней грязные слухи. Юноши в школе в лучшем случае демонстративно игнорировали ее. Но те же самые юноши пытались подкатывать к ней, когда им казалось, что об этом никто не узнает — и тогда, не получив в ответ ничего, кроме ледяного презрения, бедные ублюдки писали ей по вечерам похабные СМС, не понимая, что они давным-давно в черном списке и адресат ничего не прочтет.

И именно это, по ее словам, больше всего поразило ее тогда — желание этих одноклеточных оставаться частью стада превалировало у них даже над инстинктом размножения.

Закончив школу, она единственная из всего выпуска уехала учиться за границу. Мама умерла в том же году. В Россию она больше не возвращалась.

…Когда она договорила, мы некоторое время сидели молча. Не то чтобы я совершенно не знал, что сказать — скорее, был заворожен внезапной полнотой картины. Наконец, она прервала затянувшуюся паузу.

— Так что ты скажешь? — ее тон показался мне искусственно-безучастным.

— Кажется, только теперь я действительно понял, почему ты залила перцовкой того карлана, — ответил я.

— И почему же?

— Тебе противна сама идея, что люди могут создавать какие-то иерархические структуры.

Она задумалась. Потом усмехнулась.

— Никогда не выразилась бы так — но, похоже, что да.

— А ведь это естественно для всех приматов, — зачем-то добавил я, прекрасно понимая, что это не относится к делу.

Тогда Ада нагнулась ко мне, взяла меня за руку и, посмотрев мне в глаза со всей возможной серьезностью, раздельно произнесла:

— Мы с тобой не приматы.

И ушла. В смысле, не от меня, и даже не в другую комнату — она ушла с вечеринки. Она и прежде такое делала — исчезала посреди разговора — но на этот раз оставила меня с таким мерзким чувством, как будто я что-то сломал.

5

Молекула МДМА, открытие которой ошибочно приписывают доктору Шульгину, известна своим гуманным отношением к пользователю. Для МДМА нет никакой разницы, в хорошем вы настроении или в плохом, как прошел ваш день, в каком окружении вы находитесь. При соблюдении некоторых предосторожностей, она просто делает свою работу, с гарантией и без сюрпризов.

Она не способна вызывать зависимость, и не мучает психонавтов абстинентным синдромом.

Она не лишит вас работы, не вынудит заниматься проституцией и не заставит выносить из дома мамин телевизор.

Но есть одна вещь, к которой экстази имеет нулевую толерантность — и это частое употребление.

Мы с Сашей бессовестно поступили с МДМА. Поправ все принципы сознательного использования, постепенно повышая дозу, к концу лета мы стали принимать его в действительно угрожающих количествах. Я еще долго буду с содроганием вспоминать те трипы, когда, в насквозь мокрой от пота одежде, практически не помня себя, мы бесцельно шатались по городу, останавливаясь, только чтобы купить воды, догнаться или сообща попытаться вспомнить, куда мы держим путь.

В один из таких августовских вечеров мы лежали рядом на брусчатке Староместской площади, глядя в ночное небо; камни отдавали нам накопленное за день тепло, а вокруг нас, группами по несколько человек, прямо на мостовой сидели туристы и экспаты с разных концов света — и вся эта толпа курила, слушала музыку, шумно разговаривала. Атмосфера, надо признать, была своеобразно праздничной — но Саша жаловался на слишком яркий свет фонарей и на то, что люди мешали ему медитировать на пустоту. В конце концов, плюнув на это занятие (или просто позабыв о нем), он закурил, выпустил в небо струю дыма с такой силой, словно целился в Луну, и неожиданно, без всякой связи с предыдущим разговором, сказал:

— Надо бы сочинить вопль двадцать первого века.

Каким-то непостижимым образом я сразу понял, что он имел в виду.

— …Как лежааали обдооолбанные на брусчатке Староместской плооощади?.. — подсказал я, зачем-то растягивая гласные.

— Точно! — Саша оживился. — Как лежали обдолбанные… как лежали обдолбанные… — он умолк. Либо муза в этот вечер оставила его, либо дрейфующий в море серотонина мозг утратил нить. Под МДМА такое бывает.

— …Я говорила, что они не просто друзья, — услышал я знакомый голос.

— …Ради такого я встану! — закричал Саша, который тоже узнал Веру. Несколько туристов из ближайшей к нам группы испуганно оглянулись; что характерно, Саша не только не сделал попытки встать, но даже не открыл глаза.

Чья-то прохладная ладонь легла на мой лоб; опустившись позади меня на колени, Ада наклонилась ко мне так близко, что ее длинные, огненно-рыжие волосы касались моего лица. Какое-то время она настороженно смотрела на меня, затем мягко спросила:

— Ты не простынешь?.. Вы вообще в порядке?

Ее тон показался мне необычно ласковым.

— Брусчатка с подогревом, — пробормотал Саша, по-прежнему не открывая глаз. — Мама, я в Рейкьявике!

— Прилягте рядом, здесь шикарно, — подтвердил я.

Вера с сомнением оглядела мостовую: мусор, сигаретные окурки и пятна неизвестного происхождения. Ада, не говоря ни слова, сняла с себя шерстяной жакет, и, сделав из него подобие длинной подушки, один конец подложила мне под голову, а на другой легла сама.

— Может, вам снять комнату? — спросила Вера.

— …А разве мы не в комнате? — удивился Саша. Вопрос прозвучал так, что я подумал, что он не шутит.

Вера расхохоталась.

— Ну, а с тобой что такое?.. — она легко потормошила его за плечо. — Что ты ел?

Последовала небольшая пауза.

— Эмку и пару конфет с ТГК, — вспомнил Саша. — Вы удивитесь, но весь этот сброд, — не исключая и вас, — шумит ровно так, как и должен шуметь. При всем желании вы, ребята, не могли бы шуметь иначе.

— Да ну? — Вера присела рядом с ним и прикурила от его сигареты. — И как ты это понял?

— Не рассказывай никому, но, когда я закрываю глаза, я натурально вижу эквалайзер. Всю внутреннюю структуру этого шума. И это отвратительно, но, вместе с тем, как же это логично.

— А почему он в Рейкьявике? — шепнула мне на ухо Ада. Прикосновение ее губ заставило меня вздрогнуть.

— Там асфальт с подогревом, — так же, шепотом ответил я. — Под него укладывают трубы, и по ним подают горячую воду.

— Круто, — она вздохнула.

— Я вызываю такси, — Вера потушила едва начатую сигарету и, встав на ноги, сладко потянулась. — Поедем в «Централу», пока вы не застудили себе почки.

— А что там сегодня? — Саша впервые за все время посмотрел на нее.

— Ничего особенного; просто хочу потанцевать.

Он неопределенно хмыкнул.

— По-моему, мы обезвожены и у нас предынфарктное состояние. Может, не стоит нам скакать в этой душегубке.

— Это называется измена, — сухо ответила Вера. — Поднимайся. Доедем, куплю тебе целое ведро лимонаду.

Такси, как обычно, приехало черт знает куда. Мы шли пешком до самого Карлова моста, где в итоге и обнаружили древнюю «Октавию», мигающую аварийкой, с раздраженным пожилым чехом за рулем. Поездка до Голешовиц заняла меньше десяти минут; в конце выяснилось, что ни у кого нет наличных — но Саша выкрутился, предложив водителю два стокроновых ваучера на обед. К моему великому удивлению, чех согласился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.