Тимофей Усиков Такты

Глава

Лето

Шипение шин в летний сухой день настолько пронзительно напоминало маракасы, что мне захотелось, чтобы все замолчали. Цокали каблучками женщины, к тому же зачем-то по Невскому ехала карета. Лето — туристическое время, понятно. Туристы хотят повернуть время вспять, вернуть себе свою молодость посредством впечатлений. Но поворачивают вспять моё время, я хочу, чтобы были автомобили. Они напоминают духов доисторических саблезубых тигров.

Нога твёрдо ступает по асфальту, я иду на работу. Вечером ребята из «Цоколя» вынесут выпивку и мы будем бесконечно трындеть про драйв. Мало кому из них нужна музыка. Было бы неплохо встретить Люцика, но сегодня среда, наверное, он отдыхает после вчерашнего джема. Конюшенную я перешёл, жду, пока начнётся мост. О, как приятно тарахтит отбойный молоток — ремонтируют набережную — как будто женщина массирует моё тело. Но это не то, по сравнению с тем, что я слышал, когда перешёл Мойку. В шинах жило время нашего мира, дух самой Земли.

«Но что тут, в сущности, поменяешь, нам нужно только смириться с тем, что не дают», - прогнусавил почти мне под ухо какой-то служивый, программист, наверное. Нет, нужно отвлечься от этих звуков, дойти до своего места и достать маракасы... Ноги, я сосредоточился на ногах, и очень вовремя, нужно было сойти с тротуара — уже мост. Кто-то взял меня за плечо, чтобы я не попал под автомобиль. Да я их и так слышу. Спасибо.

Рядом со Спасом я больше не играю, Мефистофель там подключает свой комбик к столбу, а мне комбик не нужен, все эти электронные ходули, с которыми они выступают — настоящий позор. Так что идём дальше прямо. Солнце светило, как всегда, по этой стороне, я начал перегреваться и снял шапку. Лицо перестало быть маской, я снова ощутил всю голову, хотя, конечно, всё ещё казалось, что шапка на мне. Шины теперь звучали где-то глубоко внутри живота, смогу ли я их сыграть? Это как с поэзией, сначала придёт какая-нибудь строчка, не запомнишь, а потом выдаёшь из себя слова-сухофрукты. Обидно. Я постарался сосредоточиться на середине живота, чтобы настоящее не покинуло меня. Теперь стали отвлекать и собственные ноги, обутые в тонкие советские кеды. Хочется просто оторваться, просто оторваться, оторваться от асфальта. Нужно будет сменить кеды на деревянные туфли, как у голландцев и японцев. Из-за всей этой предобеденной суматохи, из-за солнца, голосов, мне стало страшно, и я в очередной раз пожалел, что хожу без трости.

Всё время пытаясь взять себя в руки, я пересёк и Фонтанку, колеблемую мегафонами зазывал на кораблики, и пробку на Литейном. Когда за спиной был поворот на улицу Маяковского, до меня вдруг сквозь запахи столовой донёсся запах грецких орехов, исходивший от прошедшей навстречу девушки в сандалиях. Этот запах напомнил мне о жене, о Норе, да и вообще о всех женщинах мира даже. Тело налилось силой, и... вернулся звук шин, тот звук шин, который я слышал у Мойки. Здесь-то он совсем другой, рядом площадь. До моего места напротив выхода из метро остались считанные шаги, и уверенно к нему приближался, задевая прохожих.

Вот оно. Я достал из рюкзака барабан, маракасы и табличку с надписью, которую мне сделала Нора: «Меня зовут Сом. Я слепой. Всё моя жизнь — это музыка. Спасибо за помощь», - и начал играть про шины, ожидая, когда всё безумие моей дороги распределится по телу, чтобы вылиться в слова песни.

Лето

Несколько пятаков упали в шапку. И в голову пришли слова – слова песни, услышанной накануне рядом с каким-то ларьком:

Всё, что тебя касается, Всё, что меня касается, Всё только начинается Начинается...

Совершенно не стесняясь, я начал их петь. Я пел, наверное, почти час, раз десять повторив эту строки на разный лад, медленно распевая, усложняя примитивный изначальный мотив. Пока, наконец, меня не сшибла мысль – а что же дальше? Ведь я спел на сегодня самое главное, так бережно пронеся этот звук, и вот теперь он сыгран (даже – разыгран) тем, что я, победив слова и попсовый мотив, который был, несомненно, всей той стеной чувствительности, сбивающей с толку, противостоявшей мне по пути. И теперь я сам – продолжение стены. Я устал. Не физически – мог бы играть и дальше – морально. Нужно было сворачиваться, пускай рано. Хотя, принюхавшись к сырости, понял – нет, уже вечереет. Спросил первого задевшего меня, которой час, тот размеренно ответил (наверное, оглядывая меня):

- Простите. Пятый.

Нельзя сказать, что меня окружала тишина. Но атмосфера была серой, такой же, наверное, как и небо. В этой серости я терялся, мне не было места. Не было места той стройности, празднику, нести который было бы моим единственным предназначением. Нужна такая музыка, которая повторяла бы бесконечность каждого из нас, проваливающегося в забвение и равнодушие окружающих, но всё-таки проходящего сквозь падения и возвышения. Музыка, которая показывала бы, как мы пронзаем эту серость своим естеством, но не можем ничего поделать, потому что не можем войти в унисон без лишних слов. Мир строится на естественном, оно аккуратно кладётся кирпичик за кирпичиком. Но проблема в том, что если кирпичи будут положены друг на друга строго вертикально, то стена рухнет – они должны идти внахлёст. В этом идея канона. Нужно попробовать поработать с певцом. Я свернул к Спасу-на-крови, чтобы спросить у Мефистофеля, нет ли у него знакомого певца, чтобы мы с ним могли петь каноном. Но на трёх мостах играл почему-то пришедший сюда саксофонист с Дворцовой площади. О, эти сонорные завывания – лишь бледная тень моей идеи.

Лето

И вдруг до моего слуха донеслись барабаны – играли на Марсовом поле, однозначно там. Я перешёл дорогу в сторону звонкой атаки. Они били дико и неистово, с какой-то страшной болью в каждом ударе. Ребята, по-ходу, уже давно «прикурились» и не было никакой переклички, никакого разговора, была лишь радость коллективного действия. У них была общая цель, общая боль, они сбрасывают через инструмент свои тела.

Я стоял рядом и слушал. Один из них перестал играть, он направился ко

мне:

- Ты участвуешь?

- В чём?

- В Чечне война, мы играем против войны.

- Нет, - закончил я на автомате разговор и отошёл.

Вот оно что: они поют боль сотворения. А где-то далеко, в горах Кавказа

люди ещё хранят это в памяти сердца. И видят, что нет им места среди глупых русских гордецов-нуворишей, продлевающих себя в диком дроблении вещей. Звучала война.

Я отошёл от них подальше, чтобы не мешать шаманам. Конечно, музыка – это магия, но стоит ли превращать её в прямое действие? Ведь колебание – физично, многоуровнево. Есть в этом самообман.

Я лёг под дерево, чтобы дать расправиться костям и начал шептать себе под нос: «Сом и Нора, Сом и Нора», - в голове сложились саксофон и барабаны, и она болела. - «Сонорно, сонорно, сонорно…»

И вдруг что-то шершавое коснулось моей руки, я её отдёрнул. Зазвенело в ушах, за руку схватили вновь и погладили по ладони большим пальцем с когтём, звонко хрипя:

- Сынок, сынок! Ты вернулся?

По сырному запаху я понял, что это не просто холодные руки, привыкшие к грязной работе, но что меня действительно гладит старуха. Исчезли все звуки, я был в полной пустоте. Один в полной пустоте.

- Бабуся, чего вам надо? Она слепая.

- Я давно ослепла, дорогой, но я тебя вижу, я вижу, что это ты, сынок.

Говорила, как будто тянула меня к смерти, и оставался мир, который и был мной в пустоте. Но я был уже не я, я был – книгой в пурпурной обложке.

- Отстаньте, я не ваш сын!

- Они не убили тебя, они не убили тебя, ты жив!

Она трясла меня за грудки. Я, словно пьяный, встал, вырвался, побежал, взывая внутри к себе самому: «Сом-Сом-Сом». С каждым размеренным бесстрашным шагом. Когда под ногами стала ощутима дорожка – замедлил шаг, чувство самосохранения вернулось. Она звала меня, или только слышалось позади…

Барабаны смолкли.

Дорожка привела к Вечному огню. Рядом щёлкали затворы. Опять туристы.

Больше никаких слов. Никаких касаний. Никаких слов. Только музыка.

И огонь, шипящий огонь газового пламени, согревающие Гераклитовы струи.

Лето

Не спалось всю ночь, потому что я не мог успокоиться — чувство пропажи себя было, как это ни каламбурно звучит, утрачено.

Я живу на Каменноостровском проспекте, за памятником композитору Петрову, на первом этаже, квартира в бывших конюшнях за зданием котельной, тихо фырчащей теплом. Зато там можно собирать инструменты. Живу я у Андрея, он занимается атрибутикой (значки и прочее) в какой-то мелкой партии, мне не интересно. Приходит домой весь взмыленный. Всё у него завалено, стена кажется бесконечно уходящей вглубь вещами, накрытыми покрывалом. На кухне среди крошек - тараканы, книжки в пыли. Оттуда обычно не хотелось уходить, квартира Андрея дала мне какую-то мою самостоятельность и опутала ею.

Чувствовал себя виноватым: я занимаюсь красотой, а мир продолжает дрожать. Этот шум отзывается и в моей душе. Закрытые занавески, обвисшие паруса нашей жизни. Этот шум лежит здесь поверхностью меня, поверхностью, которая мертвеет, а я сопротивляюсь. Хотя бы тем, что не сплю. Я сам не сплю. Или ночь, как живое существо, которому тоже нужен сон, держит меня в своих объятьях, отлынивая от своей чудовищной службы под моей охраной.

Утром, после того, как перестали пронзать токи исчезновения вниз по реке жизни Урд, тело наполнилось жаждой хоть какого-то действия. То, что было утраченной пустотой, которую так приятно обычно заполнять музыкой, теперь наоборот стало плотностью, внутри которой мне некуда было себя деть. Значит, что во мне есть что-то лишнее, раз я не могу вместить в себя музыку. Во мне – буквально. Я трогал свой мизинец, и он был мёртв.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.