Тимофей Папаев Клятва Проклятых: Тайна Зеркального озера

Глава 1. Цена бездействия

Буря всегда приходила с моря. Но самая страшная пришла из прошлого. И неся её на своих плечах, мы сами стали её частью.

Стоял хмурый осенний день. Солнце уже давно миновало зенит и клонилось к закату, хотя из-за туч этого и не было видно.

Небо, будто свинцовой пеленой, было затянуто серыми, тяжелыми тучами. В воздухе повисла зловещая тишина и ощущение надвигающейся бури. Первой грозы в этом уходящем году.

В окно ударила капля. За ней – вторая, третья. Начинался ливень. Кабинет медленно заполнялся тихим, монотонным шорохом – словно перешептывающиеся листья в ветреную погоду. Хотя, какие листья в октябре?..

Его невольным соперником стал камин в другом конце комнаты. Громоздкий, черный от копоти, он занимал едва ли не треть стены – старая кладка, просевшая за столетия, чугунная решетка, погнутая жаром. Внутри догорал огонь. Унылые языки пламени из последних сил облизывали почерневшие поленья, бросая в воздух тусклые искры.

Маркграф Винсент Вайленштайн сидел в своем старом кресле, неотрывно глядя в окно на надвигающуюся бурю. Вопреки тревожной обстановке, на душе у него было необъяснимо спокойно. Даже больше – он был рад.

Рад тому, что хоть что-то в этом мире еще может быть честным. Буря не лжет. Она не торгуется, не ищет выгоды, не предает. Она просто приходит и сметает все, что гниет на корню.

Это был мужчина средних лет, с грубоватыми, привыкшими к тяготам чертами лица и крепким телосложением. Всё его тело было испещрено шрамами – немыми свидетельствами прошлых битв. Самый большой и свежий из них, злой багровый рубец, пересекавший всю его спину, скрывался за длинными, распущенными, и едва тронутыми сединой волосами.

В дверь раздался глухой, но настойчивый стук. Посреди нагнетающей тишины он был подобен раскатистому грому.

– Войдите, – сказал Винсент, не оборачиваясь.

Стук повторился. Маркграф поморщился. Старик Фридерик никогда не входил без разрешения, даже если это разрешение следовало за первым стуком.

Вайленштайн неспешно поднялся с кресла, на ходу натягивая на себя простую сорочку. Его взгляд устремился в окно, за которым ливень разошелся не на шутку.

– Войди, – уже громче, с легким раздражением.

Дверь отворилась. В отражении мутного оконного стекла мелькнула сгорбленная фигура дворецкого.

– Господин Вайленштайн, осмелюсь напомнить…

– Помню, – перебил Винсент. – Роуэл с его этой военной инспекцией. Притащился еще с утра и теперь мозолит глаза.

Вайленштайна раздражало, что приходится возиться с такими скользкими типами, как Роуэл. Особенно с ним.

– Распорядись подать завтрак. И одежду.

Он помолчал, потом добавил, не оборачиваясь:

– Только не делай все сам. У нас есть слуги. Пользуйся ими, пока они есть.

– Это моя обязанность, господин, – ответил Фридерик с той же учтивой твердостью, с какой отвечал последние тридцать лет.

С обедом маркграф покончил быстро и без особого удовольствия. Скромная, даже по меркам его титула, перепёлка и несколько цельных овощей давно уже приелись и не вызывали ничего, кроме тупого чувства насыщения. Хотя, пожалуй, так и должно быть. Наверное.

Слуги помогли Винсенту одеться. Процесс был уже привычным – сорочка, строгий камзол, сапоги. Вайленштайн, будучи военным, даже саму мысль об излишествах не мог допустить: не было никаких кружев, жабо, серебряных пряжек. Винсент одевался как солдат, коим он, в сущности, и являлся.

Вайленштайн вышел в коридор.

Замок встречал его привычным запахом отсыревшего камня, старого дерева и металла. Пахло крепостью, повидавшей на своем веку сотни битв и тысячи смертей.

Проходя по коридору мимо портретов дедов и прадедов, Винсент каждый раз думал о своей роли в Империи. Маленький маркграф на отшибе, в захолустной провинции, мерк в сравнении с величайшими полководцами прошлого, коими были его предки.

Он старался не смотреть на них. Особенно на отца.

Йозеф Вайленштайн смотрел с холста потухшими глазами человека, который уже всё понял. «Не повтори. Не смей становиться мной».

Империя людей и свободных народов Мириэля – огромная, ныне погрязшая в коррупции и разврате – возникла на останках некогда великой эльфской гегемонии, наводившей ужас на весь континент.

Тысячи лет угнетения и расслоения сделали своё дело. Эльфская гегемония сгнила изнутри – и тогда разразилась Война Авелари, покончившая с древним порядком и давшая жизнь новому и слабому, на тот момент, государству людей. Со временем оно росло, завоевывая и подчиняя новых соседей, пока не стало самым могущественным на континенте.

В кабинете для гостей маркграфа уже ожидал Генрих Роуэл, курфюрст Пограничной территории и глава имперской оборонной комиссии. Он был полная противоположность Вайленштайну – упитанный и не по годам морщинистый человек, с влажными руками и нервным, бегающим взглядом. Винсент уже встречался с ним несколько раз – при обстоятельствах, не совсем приятных маркграфу. И постоянно у Вайленштайна возникал один вопрос: как такой напыщенный, трусливый и жадный до власти человечишка смог пробиться в имперский совет и стать главой оборонной комиссии? Хотя вопрос, скорее, риторический.

– О, Винсент, вы наконец-то соизволили явиться! – Услышав открывающиеся двери, курфюрст, до того осматривавший библиотеку маркграфа, повернулся и маленькими шажками засеменил к круглому столу. – Вы только посмотрите на это!

Роуэл небрежно схватил стопку помеченных бумаг, явно относящихся к поставкам провизии.

– Ваша крепость в этом году непомерно много потребляет. Это разоряет казну! Я внес на рассмотрение совета предложение о сокращении расходов закупки на треть, а то и наполовину. Ваша подпись – вот здесь, – курфюрст ткнул толстыми, похожими на сардельки, пальцами в документ. – Ускорит процесс…

Винсент молча взял один из листов. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по колонкам цифр. Воздух наполнился нарастающим напряжением, а тишина изредка прерывалась стуком дождя в оконное стекло. Винсент медленно поднял глаза на Роуэла, и в его взгляде читалось нечто более опасное, чем гнев – ледяное, безмолвное презрение.

– Генрих, вы понимаете, какую ахинею несете? – Без толики сомнения в голосе начал Винсент. – Блэккрэг расположен на границе с Мертвыми землями, мы единственные, кто защищает всю Империю от ходячих мертвецов.

Роуэл вскипел.

– Какого черта вы себе позволяете, Вайленштайн?! – Он хлопнул ладонью по столу, отчего стопки с бумагами зашатались, норовя свалиться на пол. – Я вам тут не провинившийся капрал!

– Но можете им стать, – ответил Винсент.

Маркграф начал медленно обходить стол, двигаясь в сторону курфюрста. Тот от неожиданности попятился к окну.

– Мало того, что вы лизоблюд и подхалим, – Вайленштайн вплотную уже подошел к Генриху. – Так вы еще и предатель, раз считаете, что с тем снаряжением и запасом провизии мы сможем сдержать врага. Вы предлагаете уморить голодом солдат, которые держат щит на границе Империи. Сократить поставки сырья для производства оружия. Сэкономить на ремонте стен, которые и так осыпаются от каждого чиха караульного. Эти цифры – смерть для крепости и гарнизона, – Винсент поднял лист с расчетами военного бюджета на следующий год.

– Следите за словами, Вайленштайн! – Взревел Роуэл и резко отпрыгнул, разрывая дистанцию – слишком резво для такого как он. – Именно чрезмерная горделивость вашего отца и неумение следить за языком опустили вашу семью с пьедестала до зловонной ямы на отшибе!

Курфюрст сделал шаг вперёд, его дыхание стало тяжёлым и свистящим.

– Или вы правда думаете, что Империя доверила бы свои рубежи вам, будь у вас хоть капля настоящей власти? Вы всего лишь сторожевой пёс на привязи! И ваша будка здесь, – он размашисто обвёл рукой кабинет, – на краю цивилизации, чтобы ваш род больше никогда не смог…

За окнами уже начало смеркаться, когда внезапно раздался низкий, тягучий гул. Такой, от которого у Роуэла перехватило горло, стены дрогнули, и с потолка посыпалась каменная крошка. А с внутреннего двора замка донесся звук, который лучше бы не слышать. Набат. В крепости Вайленштайна его приказано было бить только в одном случае – при атаке мертвецов.

– Это ваших рук дело, Вайленштайн?! – Начал храбриться Роуэл, хотя по дрожащим коленкам было видно, что он не ожидал ничего подобного.

Маркграф ничего не ответил – только смерил его презрительным взглядом. А за дверьми послышались какие-то крики.

– Пусти меня, пес смердящий! – В переговорную, отбрыкиваясь от стражника, влетел солдат. Форма висела клочьями, грязь и кровь смешались на лице. Он лихорадочно выискивал глазами Вайленштайна, а когда нашел, то резко сорвался с места и рванул к маркграфу, но ноги подкосились – он рухнул на колени, хватая ртом воздух.

– Господин… – Солдат сорвался на кашель. – Вельмы… Они уже… в замке…

– В-в-вайленштайн, ч-ч-что всё это значит? – Лицо курфюрста приобрело мертвенно-бледный оттенок, а руки его задрожали так, что со стороны могло показаться, будто у него припадок.

– Это результаты вашей «экономии», Роуэл, – голос Винсента был холоден и остр, как зимний ветер. – Вы хотели голодных солдат и ветхие стены? Поздравляю. Вы получили идеальные условия для нападения.

Маркграф накинул на себя тяжёлый плащ, который уже подали слуги.

– Сержант, лучники пусть отходят на стены, на земле от них толку нет. Собери пехоту и найди Альбоса. Живо! – скомандовал он, и стражник бросился выполнять приказ. Затем Винсент метнул на курфюрста уничтожающий взгляд. – А вы… останетесь здесь. Не смейте выходить. Если ваша трусость заразит гарнизон, то следующего мертвеца, которого вы увидите, будете омывать своими внутренностями.

– Охраняйте его, – приказал стражникам Вайленштайн и развернулся к двери.

Не дожидаясь ответа, Винсент вышел из кабинета, направляясь в реликварий. Место, которое он не посещал со дня таинственного исчезновения отца двадцать лет назад. И которое скрывало от всех что-то, что никто не должен был узнать.

Плащ тяжело взметнулся за спиной. Дверь захлопнулась, оставив Роуэла один на один с гулким эхом набата и парализующим страхом.

Глава 2. Прах и пепел.

Мир вечно ищет виноватых. И его выбор всегда падает на тех, кто живёт у обрыва. Но только потеряв все, мы обретаем свою свободу…

– Эх, снова будет ливень, Лютер, – пожилая эльфийка взглянула в запылённое окошко своей старой лачуги. – Вряд ли сегодня ты найдёшь что-то путное в городе. Лавочники до ужаса капризны к погоде.

Знахарка протянула тонкую, иссечённую морщинами руку к пучку трав, висевшему на потрескавшейся от времени стене, и ловко отделила несколько стеблей. Прищурившись, она аккуратно сложила их пополам, положила в каменную ступку и продолжила толочь ароматную смесь, отдаленно напоминавшую приправу с рынка. Над домашним очагом, испускавшим свет и тепло, висел небольшой оловянный котелок с вот-вот закипающей жидкостью.

Последние тридцать лет Лариэль доживала свой век на окраине Блэккрэга, в самом убогом и нищем его квартале.

Она была эльфийкой. Магом. Из тех, кого люди вырезали под корень – и за дело, и без дела. Свои звали её proditolare– предательница. В Войне Авелари она не взяла в руки клинка. Не взывала к проклятым силам, не плела заклинаний смерти. Сестра Милосердия – так она себя называла, хотя орден развалился ещё до её рождения. Она просто перевязывала раненых. Своих. Чужих. Тех, кто хрипел и просил воды. Тех, кто через месяц снова встанет в строй, чтобы убивать.

Её не убили. Не потому, что простили. Просто она была нужна. Если у тебя гниёт рана – ты идёшь к ней. Если ребёнок задыхается от крупа – ты ведёшь его в ее дом. Других лекарей в Блэккрэге почти и не было, а те, что и лечили брали втридорога. До столицы, так вообще – ехать три дня. И не факт, что там примут быстрее, чем здесь окочуришься.

Дверь скрипнула, пропуская внутрь не столько человека, сколько ком грязи и осенней сырости. Лютер, подросток лет пятнадцати, отряхивался как мокрая собака, разбрызгивая капли по глиняному полу.

– Да тут и без дождя тошно, – проворчал он, швыряя на стол тощий кошель. – Полдня у кузницы торчал – за гроши. А старьёвщик Тобиас и вовсе скупой жмот – за целую охапку ремней дал меньше, чем за один целый в прошлый раз!

Лютер скинул с себя грязный, потертый плащ и подошел к проржавевшему умывальнику. Он плеснул водой в лицо. В мутном стекле мелькнуло знакомое отражение – русые патлы, на которые почти никогда не было времени, зелёные глаза, чуть заостренные уши, которые забыл прикрыть. Он зачёсывал волосы вперёд, но они всё равно лезли обратно. Как всегда.

Лариэль нашла его шестнадцать лет назад, в какой-то грязной сточной канаве, куда по обыкновению опорожняли утренние горшки. Ребенок – маленький и слабый. Никому не нужный. В тот момент последнее, о чем думала Лариэль, что он – полукровка. В первую очередь это был пока еще живой ребенок.

Она забрала его домой и растила как родного сына. Когда пришло время, эльфийка научила Лютера читать и писать, насколько сама могла. На долгие годы лучшими друзьями мальчика стали алхимические книги и записки по медицине, ибо мало кто хотел общаться с выродком. Наверное, поэтому он стал рано помогать своей приемной врачевать. Многое поменялось с тех самых пор…

– Не ворчи, Лютер, – эльфийка продолжала толочь в ступке смесь, периодически подбрасывая новые травы. В котелке вовсю уже булькало.

– На площади, я тут слышал, – мальчик вытер лицо полотенцем, – сегодня привозят тёмных. И в этот раз – больше, чем обычно.

– Никак они не успокоятся, пока беду не накличут. – Сама того не замечая, заворчала эльфийка. – И так все выживают как могут, последнее доедают. А тут еще и отряды в Мертвые земли отправляют. Никак не могу забыть о… Неважно.

Лариэль закинула смесь из ступки в котёл, помешивая чем-то, навроде половника.

– Сейчас всем тяжело, матушка. Скоро будет отбор. Может, и мне разрешат в нем поучаствовать. Все-таки в гарнизоне платят больше. – Лариэль промолчала. Только глянула на него уставшими глазами.

У Лютера от всего этого заурчало в животе, и он, повесив полотенце, полез в мешок. Эльфийка еще раз посмотрела в сторону подростка, который пытался достать небольшой кусок хлеба, и сказала:

– Может, ты хотя бы поешь? – Она кивнула на стол, где стояла миска с ароматной похлебкой да пара кружек.

– Успеется! – Лютер сунул хлеб обратно в мешок и стянул с гвоздя выходную рубаху. Переоделся быстро, по-солдатски, что называется – Лариэль даже моргнуть не успела. – Буду к вечеру!

– Лютер! – позвала мальчишку эльфийка, но за ним уже хлопнула дверь.

В лачуге снова стало непривычно тихо. Только огонь потрескивал, да котел над ним бурлил…

Прошел час. Дождь к тому времени превратился в назойливую морось, а на площади, у Старой цитадели, было не протолкнуться. Тем не менее, Лютер, ловко орудуя локтями, протиснулся в первый ряд зевак, собравшихся поглазеть на диковинку. Народ всё пребывал и пребывал.

Вскоре послышался лязг железа и окрики стражников. Внутренняя решетка крепости поднялась, и за ней показалась колонна разведчиков. На площадь, под выкрики и овации толпы, волочась и еле поднимая ноги, вошли солдаты. Они были похожи не на героев, а, скорее, на побитых и голодных собак.

Вслед за ними на площадь въехали повозки. Хотя правильнее их будет назвать передвижными клетками. Созданными для тех, кто не сдох в бойне и станет рабом.

Тёмные эльфы. Их испуганные глаза то и дело мелькали, выискивая спасение. А толпа разбушевалась. В пленников летело всё: камни, протухшие овощи. Кто-то даже кинул бутылку – она разбилась о прутья клетки. Стража тут же влетела в толпу и схватила зачинщика.

Эльфы нужны были живыми.

Лютер скрипнул зубами. Он всегда ненавидел эти зрелища. В них было что-то постыдное, от чего делалось тошно. Тошно от людей, что жили здесь. Его взгляд скользил по пленникам, пока не наткнулся на неё.

В дальнем углу клетки, сгорбившись, на коленках сидела девочка. Издалека было непонятно сколько ей. Волосы её, цвета дымчатого тумана, словно слиплись от дождя и грязи.

Она отличалась от остальных эльфов – запуганных, уставших. Словно ей было все равно, что с ней произойдет. Но не это привлекло внимание Лютера. Ее глаза – два пурпурных озера, чей свет давно угас. В них нет ни страха, ни гнева, ни ненависти. Только всепоглощающая апатия и смерть.

Их взгляды встретились. Лишь на мгновение. Девушка замерла, словно птенец, застигнутый взглядом змеи. Лютер сделал шаг вперёд, его рука сжалась в кулак. В этот миг он забыл про любопытство, про зрелище, про всех вокруг. Ему вдруг до боли захотелось… что? Крикнуть стражникам, чтобы они отпустили её? Броситься на засовы клетки? Это было безумием.

– А ну, брысь, полукровка чертова! – Лютер едва не упал от сильного толчка в спину. Обернувшись, он увидел старика с перекошенным от злобы лицом. – Не мешай смотреть на гниль.

Это было слишком, даже для Лютера. Конечно, для людей что те, что другие были просто грязными ушами, достойными лишь костра. Волна ярости прокатилась по всему телу и ударила мальчику в голову. Сжав кулаки, он двинулся, было, в сторону старика, но вовремя понял – у него союзников здесь нет. Со всех сторон на Лютера смотрели глаза не хищников, нет. Падальщиков, готовых разорвать подростка в клочья за любую выходку. Было очевидно – его здесь просто терпят.

Сжав зубы так, что чуть челюсть не свело, Лютер с ненавистью посмотрел на старика, на стражу, на всю эту кровожадную толпу, и вдруг почувствовал острое желание быть как можно дальше от этого места. От этих тварей.

– Подавитесь своим зрелищем, – прошипел он, продираясь сквозь толпу, которая уже потеряла к нему интерес.

Дойдя до поворота, Лютер еще раз кинул взгляд на площадь, откуда доносились крики толпы. Последняя повозка заехала в ворота замка, и решетка сверху опустилась. Зрелище закончилось…

…Он шёл, не разбирая дороги, уткнувшись взглядом в грязные камни мостовой, пытаясь заглушить жгучую обиду и образ фиалковых глаз, который теперь казался ему укором. Он так и не смог ничего сделать. Он сдался без боя.

Подняв голову, чтобы ощутить на своем лице холодные капли дождя, Лютер вдруг увидел дым. Клубы дыма валили с заречной части города и едва успевали рассеяться в сыром воздухе. Мальчик невольно ускорил шаг.

Пробежав каменный мост, Лютер начал чувствовать едкий и горьковатый запах гари. Потом запах стал гуще, ощутимее. Запах становился удушливым – щипал ноздри, забивался в горло, заставлял сердце биться чаще. Лютер замедлил шаг, с тревогой вглядываясь в поворот. За ним должна была быть их улица.

И он увидел.

Не просто дым. Столб чёрного, маслянистого угара, поднимающийся точно с того места, где ещё час назад стоял его дом. К небу вздымались языки пламени, озаряя серый день зловещим оранжевым заревом.

Лютер замер, не в силах поверить. Мозг отказывался складывать происходящее в единую картину. Это не могло быть правдой. Просто не могло.

– Нет… – вырвалось у подростка шёпотом. Ноги подкосились. Глаза обожгли слёзы. Потом громче, с нарастающей паникой: – Нет!

Он рванул вперёд, сломя голову, спотыкаясь о камни. Сквозь слёзы и дождь он видел только расплывчатое зарево. Чем ближе он подбегал, тем явственнее слышались дикие, торжествующие крики. Казалось, будто все черти Ада вылезли посмеяться и посмотреть на это.

Улица, обычно полная жизни – криков разносчиков, ссор соседей, бегающих детей – была пуста. Занавески в окнах плотно задернуты. Двери заперты. Лишь изредка в щелях мелькали испуганные глаза – люди боялись даже выглянуть, не то что помочь.

И сквозь этот звенящий страх доносились те самые голоса, празднующие гибель его и без того хрупкого мира:

– Гори, нечисть! Гори, ведьма! Чтоб духу твоего поганого здесь не осталось!

Лютер добежал. Пламя уже пожирало крышу, вырываясь наружу клубами искр и чёрного дыма. Перед домом, размахивая бутылями с какой-то горючей жидкостью, орала кучка подонков – человек пять-шесть, не больше. Не толпа. Сброд. Те, кого даже в этом квартале считали отбросами. Но сейчас они чувствовали себя хозяевами положения.

– О, смотрите-ка, кто у нас тут появился! – один из поджигателей, достав нож, похожий скорее на заточку, двинулся в сторону Лютера.

– На ловца и зверь бежит, – рассмеялся второй, обходя Лютера с другой стороны. – Сейчас, вместо одного сгоревшего эльфа, будет два!

Оставшиеся подонки развернулись на хохот своих товарищей. В их глазах Лютер увидел ту же жажду насилия, что и у толпы на площади, но здесь, в огненном свете, она казалась куда страшнее и первороднее. На секунду, лишь на секунду, Лютеру показалось, что какое-то существо мелькнуло в тех зрачках.

– Мама! – прохрипел Лютер, пытаясь рвануться к двери, но здоровенный детина с обожжённым лицом грубо оттолкнул его. Полукровка упал на землю.

– Не торопись, ушастый, – оскалился он. – Скоро и твоя очередь придет.

– Ха-ха, мамочку звать начал, – загыкал другой, стоящий поодаль.

Мальчик снова почувствовал себя слабым и беспомощным. Что тогда, на площади, что сейчас здесь. Это бесило. Злило. Выворачивало наизнанку. Хватит!

Лютер вскочил, резко рванул в сторону, не разбирая дороги. Адреналин горьким привкусом заполнил рот, а в ушах стучала только одна мысль: «Нет-нет-нет-нет-нет!»

– Держи его! – крикнул тот самый детина с обожжённым лицом. Четверо отморозков кинулись ловить подростка.

Первый из подонков, что стоял с ножом, бросился навстречу. Удар! Лютер, не сбавляя скорости, сделал обманное движение влево – как когда-то уворачивался от дворовых мальчишек. Заточка пронеслась в паре сантиметров от его лица, но радоваться было рано. Спустя секунду парень почувствовал, как что-то массивное прилетело ему под дых. В глазах резко потемнело, вокруг словно закончился воздух.

Лютер упал на землю, хрипя и задыхаясь. Жадно ловя воздух. Подонки обступили его со всех сторон.

– Говнюк ушастый, – рассмеялся тот, что с ножом. – Пора кончать с тобой.

К Лютеру вплотную подошел детина и уже было замахнулся, чтобы добить камнем, как вдруг Лютер резко рванул к ноге бандита и вцепился в нее зубами.

– А-а-а-а! Дерьмо! – Заорал детина и начал дергать ногой, чтобы сбросить подростка. На помощь к нему кинулись остальные и начали колотить Лютера со всех сторон. – Отцепись ты!

Полуэльф получал удар за ударом. Ему было больно. Очень больно. Но это было ничем. Он снова остался один. И снова ничего не смог сделать. Жалкий.

От осознания этого, Лютер еще больше взбесился и сжал зубы крепче, отчего почувствовал во рту металлический привкус крови. А бандит заорал еще сильнее.

Внезапно парень почувствовал тяжелый удар по голове, от которого чуть не потерял сознания. Детина откинул Лютера в сторону и, ковыляя на одной ноге, двинулся к нему. В глазах была животная ненависть и желание не просто убить, а уничтожить.

– Всем отойти! Эта падла – моя! – Скомандовал бугай.

Лютер лежал на боку, с затекшим глазом. Из носа текла кровь. Он видел, как к нему приближается его смерть. А сзади горит то, где он когда-то жил. Ну и пусть. Он сделал всё, что мог…

Внезапно в шею детины воткнулся болт и вышел с другой стороны. Тот сначала даже не понял, что произошло. Но через мгновение упал на колени, резко закашлял кровью, захрипел и завалился на землю, пуская слюни.

Остальные бандиты на секунду впали в ступор.

– Чё это было? – выдохнул кто-то. Все начали оглядываться.

Через секунду еще один свалился на землю с метательным ножом в груди. Вот тут-то остальные и рванули. Над головой Лютера просвистел еще один болт, и он услышал, как еще кто-то свалился, уткнувшись лицом в лужу. Спустя минуты две все, кроме пожарища, стихло.

Лютер лежал на мокрых камнях, безразлично уставившись на то, что раньше он называл «домом». Дерево затрещало, и балка упала, поднимая столб искр.

Внезапно его захватил кашель, отчего парню пришлось даже перевернуться на живот. И тут он почувствовал. Что-то торчало из его брюха. Заточка.

– Твою мать, кха! – Лютер выплюнул густой сгусток накатившей крови. С каждым резким движением в боку жгло и кололо еще сильнее.

– Лежи и не двигайся, а то подохнешь раньше времени, – прозвучало достаточно властно со стороны, откуда раньше летели болты. Хотя голос был, на удивление, детский. – Солли, помоги ему встать. Прижми рану, нож не вынимай.

К Лютеру подошла невысокая девушка, на вид лет четырнадцать-пятнадцать, не больше, в кожаной броне, надетой поверх платья. У нее были русые волосы, заплетенные в две косички, серо-голубые глаза и миловидное лицо. По ней и не скажешь, что она провела на улице большую часть своей жизни.