Тая Сергеева Серебристый талисман

Надо скорее поставить чайник, но озябшими руками ей никак не удавалось зажечь спичку. Безуспешно чиркая раз за разом по коробку, замёрзшая Вера пританцовывала от нетерпения, пытаясь согреться. Вдруг она почувствовала, что за ней кто-то наблюдает, а обернувшись, увидела мужчину средних лет, приятной внешности, чуть выше неё ростом.

— Здравствуйте, — вежливо сказала она, робко разглядывая незнакомца, — а где бабушка?

— Здравствуй, Вера, она пошла в магазин, хотя я отговаривал. Так вот ты, какая стала. Красивая, взрослая, — мужчина прислонился к стене, скрестив на груди руки, и продолжил разглядывать, не скрывая своего восхищения.

— А вы… кто? — Вера запнулась, не зная, как деликатно задать вопрос.

— Как кто? Твой дядя, меня зовут Андрей. Разве бабушка обо мне ничего не говорила? — на лице дяди отразилось удивление, переходящее в озабоченность. — Совсем ничего?

— Нет! — Вера, изумившись ответу, не знала, как реагировать на столь неожиданную новость. Она почти не верила в происходящее: перед ней стоит родной дядя. Стараясь внимательнее вглядеться в черты лица, чтобы увидеть сходство, девушка непроизвольно чиркнула спичкой и, глядя то на огонь, то на мужчину, застыла в странном ступоре. Дядя едва успел погасить огонь, чтобы она не обожгла пальцы, как Вера очнулась.

— Извините, — её удивлённое выражение неожиданно перешло в тревогу, — я не знаю, кто вы такой.

Покачав головой, дядя взял из её рук спички и включил газ, пододвинув чайник. Потом захотел обнять Веру, но, видя в глазах девушки недоверие, взял за холодные пальцы и, находясь в не меньшем замешательстве, какое-то мгновение не знал, что делать дальше.

— Вера, присядь, давай поговорим с тобой, пока нет бабушки.

Глядя на него изумлёнными глазами, она послушно села за стол, а дядя сел напротив.

— Что ж, раз бабушка ничего тебе про меня не говорила, начну с самого начала. Вера, я младший брат твоего отца. Когда он погиб, мне было почти столько же, сколько тебе сейчас. В то время я был молод и горяч, любил спорить, всегда что-то доказывал, противоречил… ему и себе. А когда твоего отца не стало, понял, что навсегда потерял самого близкого мне человека, оставшись один на один. Наши родители бросили нас малышами, мы росли в детском доме, не зная их. Между нами с Максимом была большая разница в возрасте — почти девять лет, и когда твой отец встал на ноги, открыл своё дело, то сразу забрал меня к себе. Вскоре его фирма стала приносить хороший доход, процветала, открылись новые филиалы, брат хотел, чтобы и я вместе с ним занялся бизнесом.

Но молодость брала своё: мне тогда почему-то было на всё наплевать — семнадцать лет, в голове одни гулянки, друзья. Сначала он урезал мой бюджет, а потом и вовсе перестал давать деньги, понимая, что я спускаю всё заработанное им просто в никуда. Такое отношение я воспринял в штыки, а его решение обуздать мой характер окончательно настроило меня против него. Ты не поверишь, но я всё время с ним воевал, даже когда ему, как, оказалось, было очень плохо, и он нуждался в моей поддержке. Окончательно поссорившись, я ушёл из дома, продолжая вести разгульную жизнь. Представляешь, как долго я не появлялся дома, не зная, что умерла его любимая жена, твоя мама. И только когда не стало его самого, понял, каким был неблагодарным и жестоким. Его смерть стала настоящим потрясением и отрезвляющим шоком для меня.

Мой брат Максим, твой папа, как оказалось, изначально весь свой бизнес записал на меня, а я… — тут мужчина тяжело выдохнул и провёл ладонями по лицу, — тогда я на его могиле дал слово, что не подведу. Буду продолжать начатое им дело.

Знаешь, Вера, я так и не женился до сих пор, со временем переехал жить за границу, приезжаю сюда редко. Не знаю, говорила ли тебе бабушка, но ты очень похожа на отца…, порой чувство вины, как разрушающий яд, мешает жить приговорённому полноценно. Перед тобой такой человек. Мне нечем гордиться. Да, я зарабатываю деньги, помогая вам, но я же тот слабый человек, который отгородился от тебя, оберегая свою совесть. Прости меня…

Ты вправе упрекнуть меня за это, но всё же раз в год я наведываюсь, смотрю на тебя издали, а подойти так и не решился, хотя с бабушкой поддерживаю тесную связь. Каждый месяц я отправляю деньги на твоё содержание, это приличная сумма, но теперь, когда ты стала взрослой, хочу убедиться лично: хватает ли их вам? — На лице Веры отразилось недоверие, она с удивлением посмотрела на дядю, совсем не понимая, о чём он говорит.

— Что, что-то не так? — гость, не выдержав, встал.

— Я ничего не знала, — глаза Веры выражали мучительную боль и неожиданно наполнились слезами. А обескураженный открывшимися обстоятельствами дядя сел рядом и продолжил.

— Как всё это странно… Сейчас я вижу, как вы живёте, и особенно, как ты одета. Извини, меньше всего хочется обидеть, а бабушка даёт тебе деньги? Кто тебе покупает одежду?

Потрясение открывшимся фактом заставило содрогнуться от чудовищных предположений. Вера покачала головой из стороны в сторону: стоит ли верить? Слова дяди никак не хотели укладываться в голове, а вопрос о деньгах усилил эффект разрушающегося мира перед лицом правды. У неё есть дядя, папин брат, и она была обеспечена им долгие годы. Не может быть! Нет, это неправда! Как же так, почему бабушка скрыла? Мысли проносились в голове с невероятной скоростью, всё больше вызывая тревогу и смятение.

— Извините, я про вас ничего не знала и про деньги тоже… Просто не могу поверить, что у меня есть родной дядя — вы! Скажите, неужели это правда? Вы не шутите? — и она, не сдержавшись от напряжения, судорожно разрыдалась.

— Конечно, правда, — дядя, заметив её потрясение, соскочил с места, мучительно измеряя кухню ногами, вдруг почему-то схватился за голову. Вера не знала, как его успокоить, и, вытирая слёзы, произнесла:

— А еду и одежду покупает бабушка. Мне всегда казалось, что мы живём только на её зарплату охранника и мою крошечную пенсию. У нас всё достаточно скромно.

Сгорбившись, словно от непосильной ноши, до конца не пришедшая в себя Вера чувствовала нарастающую обиду, в ней росло понимание чудовищной несправедливости. Она не могла справиться с переполняющими эмоциями: моментом радости от того, что у неё всё это время был родной человек, по-настоящему родной, и чувством унижения. Оказалось, долгие годы Вера была обделена по иронии или чьему-то злому умыслу элементарными вещами — порядочностью и добротой, хотя имела на это полное право.

Не справившись с нахлынувшим волнением, девушка нервно теребила край прихватки, лежащей перед ней на столе, из последних сил сдерживаясь, чтобы снова не разрыдаться. Давно смирившись с тем, что одинока, она не понимала, как такое могло случиться. Перед ней стоит дядя, который, как джинн из бутылки, бесповоротно перевернул её маленький и никому не нужный мир.

Открывшаяся правда оказалась жестокой, придя с осознанием того, что жизнь могла быть совершенно иной, и беспощадно накрыла сожалением, а в голове начали разрастаться, как снежный ком, противоречия. С самого детства Веру заставили привыкнуть к тому, что уготовила жизнь, и вот теперь вскрывшийся обман представлял единственную родную бабушку в самом неприглядном свете. Страдая, внучка никак не понимала: зачем ей это было нужно?

Дядя, ошарашенный словами, сел, встал, потом сел обратно, заметно нервничая: — он не находил себе места.

— Наверное, стоит дождаться твоей бабушки и ей самой задать некоторые вопросы. Невероятно, я даже не предполагал, что дела обстоят настолько плохо! Теперь понятно, почему она побежала в магазин. Вера, я приехал к вам сегодня впервые без предупреждения, по наитию: вдруг очень захотелось увидеть тебя и наконец-то познакомиться, чтобы потом вместе встретить Новый год.

Сев к ней рядом, он обнял её; Вера беззвучно заплакала, из глаз, не выдержав, покатились крупные слёзы. Гладя племянницу по голове, дядя пытался успокоить:

— Не плачь, твоя бабушка никогда не говорила мне, что вы в чём-то нуждаетесь. Если бы я знал, что вы живёте так скромно, я бы ещё добавил денег. Поверь, для вас ничего не жалко; у меня никого нет, и ради твоего благополучия я годами работал не покладая рук.

После его слов Вера разревелась: буря, кипящая в ней, требовала выхода. Беспомощный дядя налил в стакан воды, продолжая успокаивать. Так как Вера не была избалована ни вниманием, ни особой заботой, она довольно быстро сумела взять себя в руки, видя беспокойство самого дяди и хотела, чтобы он тоже хоть немного пришёл в себя.

Ей почему-то стало важно, что сильные душевные переживания могут отразиться на его самочувствии, и она притихла. Маленькая забота с её стороны позволяла тонко чувствовать появившуюся родственную нить. «У меня есть дядя», — бесконечно повторяла она самой себе, пытаясь заставить себя поверить.

Глядя на беззащитную, робкую и несчастную племянницу, Андрей ощущал, как в нём пробуждается злость. Когда-то, отдав её маленькой девочкой на попечение взрослой женщине, он не сомневался в правильности своего решения, а сейчас, как и у Веры, перед ним рушилась та устойчивость конструкции, сметая всё на своём пути и обнажая неприкрытую ложь. Из последних сил он сдерживал прорывающийся наружу гнев, направленный, прежде всего на самого себя. Не выдержав напряжения, Андрей вскочил и начал нервно расхаживать по маленькой кухне, пытаясь взять себя в руки. Засвистел чайник, и Вера, погружённая в невесёлые мысли, вздрогнула, а мужчина, посмотрев на неё, вновь нахмурил брови.

— Вера, ты учишься в институте культуры, как тебе там, нравится? — Андрей сел обратно, пытаясь перевести разговор в безопасное русло.

— Да, нравится, очень, — она вдруг почувствовала вину за то, что бабушка врала всем, тратя деньги не по назначению, и боялась смотреть дяде в глаза.

— Сейчас ты совершеннолетняя и можешь принимать решения самостоятельно. Я подумал, что, может, захочешь на каникулы поехать со мной в Англию? Что скажешь? — Видя растерянность и замкнутость Веры, Андрей хотел хоть как-то поднять ей настроение, растормошить, заставить улыбнуться.

— В Англию? — удивилась и встрепенулась она, лицо мгновенно засияло, но потом Вера, словно опомнившись, внезапно сникла и уже с грустью произнесла: — А разве меня туда пустят? Впрочем, я не знаю.

Слова смирившегося с обстоятельствами ребёнка просто добили его.

— Прости, не хочу обидеть, но, по-моему, бабушка перестаралась с твоим воспитанием. Я вижу перед собой испуганную взрослую девушку, слишком скромную и неуверенную в себе. Тебя пустят, я приглашаю, оформим заграничный паспорт, если потребуется, оформим визу…

Дядя протёр лицо руками, тяжело вздохнул; по всей видимости, он был недоволен. Нет, Вера видела, что он по-настоящему был рассержен, но вслух никак не выражал этого. Стукнула дверь — наконец пришла бабушка, подумала с облегчением она, словно веря, что произойдёт чудо и всё поменяется. Сейчас они улыбнутся друг другу и начнут, мило беседуя, пить чай. Бабушка наверняка сумеет развеять все сомнения и объяснить суть происходящих вещей. Пока она раздевалась, на кухне повисло невыносимое напряжение; казалось, ещё чуть-чуть, и дядя Андрей взорвётся и засвистит, как перегревшийся чайник.

Соскочив с места, Вера принялась разливать чай; в это время на кухне появилась бабушка. Посмотрев на неё, внучка поняла, что к чаю ничего не куплено, зато на столе со стуком появилась бутылка коньяка. Не понимая, что происходит, Вера удивлённо застыла на месте: у них была абсолютно непьющая семья, или это для гостя?

Нахмурившись, дядя обнял испуганную Веру за плечи и погладил по голове.

— Вера, в комнате на столе есть гостинцы, принеси, пожалуйста, что-нибудь к чаю.

Чтобы успокоить слишком встревоженную племянницу, он произнёс слова ласково и тихо, и когда Вера прошла в гостиную, то убедилась, что стол буквально ломился от изобилия сладостей и фруктов. Взяв торт и коробку конфет, она вернулась обратно на кухню, как бабушка резким тоном прервала её воодушевлённый настрой, попросив внучку немедленно уйти в свою комнату. Испуганная Вера посмотрела на бабушку, видя необъяснимую злость. Послушно повинуясь, она успела сделать шаг, но дядя Андрей взял Веру за руку и попросил присесть.

— Вера взрослая и должна знать всю правду!

В маленькой кухне царила зловещая тишина. Вера, как утопающий и совершенно не умеющий плавать человек, вцепилась в чашку, словно от неё зависела вся её дальнейшая жизнь, отхлебнула глоток и поняла, что чай почти остыл. Дядя, стоя, залпом выпил из своей чашки, сел, видимо, пытаясь успокоить мысли, но эмоции брали верх. Глядя перед собой, он нервно сжимал руки так сильно, что у него побелели костяшки пальцев.

— Тамара Васильевна, каждый месяц я отправляю вам на протяжении семнадцати лет большую сумму денег, и сейчас хотел бы узнать: куда вы их тратите? Почему моя племянница выглядит так, словно ей выдают нищенское пособие по бедности или вещи, которые на ней, вам предлагают как особо нуждающимся в социальных центрах и при храме?

Побагровев, бабушка воинственно встала, выставив по бокам руки, потом, почти выкрикивая, зачем-то стала размахивать ими у него перед лицом.

— Во-первых, вещи я покупаю сама, всегда новые! Да, может, они выглядят порой слегка старомодно, зато всегда крепкие и добротные. Во-вторых, я копила деньги и купила дачу, где мы проводим каждое лето. А сейчас я коплю ей на квартиру и приданое!

Её язвительный тон, не терпящий возражений, казалось, мог бы закрыть рот любому.

— На деньги, которые я вам даю, можно было купить уже не одну дачу. Вы говорили, что несколько раз в год ездите отдыхать на море. Теперь я хочу узнать: куда и где вы были?

— Я показывала вам фотографии с курортов…, отправляла чеки.

— Да, показывали картинки моря, пляжа, гостиниц, но без Веры. Фотографии Веры всегда были на фоне деревьев.

— Вера, куда вы ездили отдыхать с бабушкой? — Андрей увидел, как после его вопроса у Веры задрожали пальчики, она замотала головой и нервно отхлебнула большой глоток чая, всхлипнув от прорывающихся слёз. На мгновение он закрыл глаза. Неужели его племянница никогда не была на море? Догадки терзали сердце…

— К тому же можно было сказать, в чём конкретно нуждается Вера. Ведь я спрашивал много раз. Гордыня мешает? Вместо того чтобы вырастить счастливого ребенка, как я сейчас понимаю, вы всю жизнь экономите, копеечничаете и вырастили закомплексованную, неуверенную в себе девушку.

На какое ещё приданое вы собираете деньги, если я обеспечиваю её каждый месяц? Значит, и на приданое дам! Я силюсь, но не могу понять, зачем покупать, как вы говорите, добротные старомодные вещи, чтобы она ходила в них годами? На сумму, которую я отправляю, можно, не экономя, каждый месяц обновлять гардероб, причём покупать модные, красивые вещи, а не бесформенные тряпки. Она что, должна носить эти заштопанные джинсы до старости? Почему на вас одет не старомодный добротный халат, а дорогой костюм, насколько я разбираюсь?

Дядя во время разговора проявлял колоссальное спокойствие. О том, что он очень сильно взволнован, говорила только венка, пульсирующая у него на виске, и бледность лица.

— Теперь я почти уверен в том, почему вы столько раз отговаривали меня от встречи с ней, постоянно ссылаясь на то, чтобы не травмировать ребёнка; понимаю, почему не рассказывали ей обо мне. Где мои фотографии, которые я давал вам? Вы прекрасно знали, что Вера может жить богато, ни в чём не нуждаясь. Боялись, что не захочет жить с вами? Куда вы девали все мои подарки? Где кольца, браслеты и серьги, которые я дарил через вас на дни рождения и праздники? Почему я не вижу на Вере ни одного своего подарка? Почему она одета не как молодая девушка, а как нищенка? Где вы купили ей весь этот хлам? — наконец, потеряв выдержку, дядя Андрей тоже перешёл на крик.

— Да, я боялась, что ты переманишь мою девочку и испортишь её.

Бабушка почти шипела. Вере противно было видеть и слышать наигранное притворство, по её щекам потекли слёзы. Она вспомнила, как часто бабушка заставляла штопать носки и колготки, рукавицы и штаны. Как не пускала с классом на экскурсии, поездки и праздники, ссылаясь на полное отсутствие денег. Как постоянно напоминала Вере о том, как дорого и трудно ей приходится её содержать.

От обиды, что жизнь могла быть лучше, девушка снова разрыдалась и убежала в свою комнату. Вера, потрясённая правдой, плакала навзрыд, но даже из своей дальней комнаты слышала, как кричит бабушка, выгоняя дядю Андрея. Испуганная и надломленная, она боялась, что, не выдержав, он навсегда уйдёт. А дядя пришёл вслед за ней и прижал к себе трясущийся от рыданий комочек.

— Не плачь, поверь, я больше не дам тебя в обиду никому. Ты вправе сама решать, с кем жить…

Бабушка, следуя за ним, продолжала неистово кричать, всё время, дёргая Андрея за рукав. Не выдержав, он отстранил её вежливо своей рукой.

— Тамара Васильевна, все прошедшие годы я вас не трогал, думая, что вы как женщина лучше справитесь с заданием заменить крошечной девочке мать. Думал, в вас природой заложена материнская забота и ласка, вы сумеете дать ребёнку то, что неподвластно мужчине. Воспитаете Веру лучше, чем я, но теперь понимаю, как чудовищно ошибался, когда воочию вижу, как моя племянница была обделена не только элементарными вещами, но и самое главное — любовью. Вы что, и свою любовь откладывали на потом? Вырастили испуганного зверька, который смотрит на вас как кролик на удава! Вы — настоящий диктатор…

Дядя вновь перешёл на крик, заслоняя Веру от бабушки.

— К тому же, вы не имеете никакого права выгонять меня из квартиры, она принадлежит только Вере и больше никому! Если вы помните об этом, конечно…

После отрезвляющих слов бабушка разом притихла, как будто её внезапно лишили электричества, выдернув из розетки. Она молча развернулась и ушла, хлопнув дверью в свою комнату.

— Верочка, сейчас я пойду, солнышко. Обещай, что обязательно успокоишься. Завтра увидимся, неотложные дела заставляют меня поторопиться. Поверь на слово, мы больше никогда не расстанемся. Иди, возьми гостинцы и попей чай, — поцеловав племянницу в лоб, дядя ушёл.

Ухожу

О, та ли ты, что, не жалея, последнее с себя сняла?

Я нежной веткой прикипела к скале холодной без дождя,

Без солнца тёплого, живого, жила без света твоего.

Мне жизнь другое посулила. Кем ты была мне? Кем?

В квартире воцарилась гнетущая тишина. Вера, немного придя в себя, вспомнила, что надо готовиться к лекциям. Только она успела сесть за письменный стол, как резкий окрик бабушки немедленно заставил её выйти в гостиную. Всё ещё злясь, женщина демонстративно сдёрнула со стола скатерть, и фрукты, конфеты, печенье, гостинцы, включая какие-то коробочки, разлетелись по всей комнате.

Пока Вера в оцепенении пыталась хоть как-то объяснить продолжающуюся агрессию, бабушка принесла мусорный пакет.

— Сейчас же собери и вынеси на помойку! Немедленно, поняла? Нам не нужны его подачки! Не верь ему: приехал, а где он был, когда я одна растила тебя?

Швырнув пустой пакет в её сторону, она произносила слова столь угрожающим тоном, что Вера немедленно опустилась на колени и принялась собирать дорогие сердцу подарки. Бабушка, поджав губы, тут же вышла из комнаты, и Вера, воспользовавшись моментом, подобрала две коробочки, сбегала и положила их к себе в сумку.

Обувшись и надев куртку, девушка потянулась за шапкой, когда бабушка принесла и сунула в пакет, так и не распечатанный торт и коробку конфет. Развернувшись, она со злой гримасой на лице указала внучке рукой на дверь.

— Ты знаешь, что нужно сделать.

Её злость по-прежнему бушевала, не зная меры. Глядя на неё, Вера поняла, что пришёл конец их добрым отношениям. Не раздумывая, она торопливо прошла прямо в обуви в свою комнату, сунула необходимые учебники в сумку и, подобрав в прихожей огромный пакет с дорогими сердцу гостинцами, вышла из квартиры. Стоя у подъезда на холодном ветру, Вера долго спорила с собой: природная порядочность и доброта брали верх, она всё ещё пыталась оправдать страшные поступки, пока не решилась на неслыханную дерзость. Ей казалось, что такой поступок безжалостен и впоследствии не будет иметь оправдания, но сейчас Вера не хотела больше возвращаться домой.

Идя по заснеженной улице, ей вспомнилось, как в школьные годы двоюродные сёстры, всегда одетые модно и с иголочки, презирали её. Бабушка иногда брала Веру в гости к ним, восторженно показывая шикарную квартиру, а она, чувствуя себя там как в музее, боялась сесть удобно на краешек дорогого дивана. Несколько раз в год сёстры летали с мамой отдыхать на море за границу, иногда путешествовали по другим городам, ведь у них была собственная машина. Но они никогда не предлагали ей поездку, игнорируя; относились как к пустому месту. Да и тётя никогда не называла её по имени, используя выражения — «эй» или «эта». А бабушка часто любила в назидание говорить Вере, показывая руками, что вот всё это надо ещё заслужить.

Глядя на своих единственных родственников, ещё ребёнком она поняла, как плохо быть сиротой. Пусть тётя Галя жила богато, купаясь в роскоши, но за всё время, что её знала Вера, она не сделала племяннице ни единого подарка, не давала даже ношеных вещей от старших сестёр. Бабушка почему-то выстроила общение так, что нелюбимая внучка постоянно испытывала чувство вины перед ней, оправдываясь в ожидании хоть какой-то крупицы внимания и ласки. Только много читая, Вера научилась понимать, какими разными могут быть человеческие судьбы.

Тётя никогда не была замужем или, может, Вера просто не знала о тех моментах её жизни. Она работала обычным продавцом в магазине, со слов той же бабушки, а одевалась так, словно владела крупным бизнесом. Хотя однажды Вера слышала, проходя мимо скамейки, на которой сидела стайка старушек, громко рассуждающих, что тётя Галя нигде не работает, но живёт богато. Непонятно, откуда берёт деньги. Тогда они ругали женщину за жадность и скупость и за то, что ничем не помогает бедной сиротке. Конечно, Вере было обидно, что её называли «бедной сироткой», но что возьмёшь с бабушек? Оказывается, они говорили правду. А дача, о которой упомянула бабушка Тамара дяде Андрею в своё оправдание, куплена на имя тёти Гали, и Вера там не была ни разу.

Когда бабушка уезжала на дачу, то всегда оставляла внучку дома. А ведь тогда Вера училась ещё в начальных классах. Закрыв её на несколько дней в квартире совершенно одну, она строго-настрого запрещала включать газ и телевизор. Вот так Вера приучилась к чтению, научилась жить, отвлекая себя от тоски и страха, в придуманном ею мире. А когда подросла, хорошо умела заботиться о себе: варила супы и каши, макароны, стирала и гладила свои вещи и даже радовалась, если бабушка в очередной раз уезжала на три-четыре дня.

Холодный ветер пронизывал насквозь, ей осталось пройти ещё одну остановку. Уставшая и голодная, Вера шла к подруге, но боялась, вдруг её не пустят ночевать. До сегодняшнего дня она оставалась послушной и исполнительной девочкой; это был первый протест и неповиновение. Чем дальше Вера уходила от дома, тем сильнее начинала сомневаться в правильности своего поступка, но, вспомнив бабушкино лицо и безжалостные слова, поняла, что лучше ночевать на остановке.

Было около восьми часов вечера, когда девушка подошла к дому, где жила Алла. Из подъезда выходила пожилая женщина и придержала дверь, пропустив её внутрь. Робко позвонив, Вера хотела уйти, но щёлкнул замок, и показалась голова Аллы.

— Привет! Откуда ты так поздно? Проходи, замёрзла?

— Можно у тебя сегодня переночевать?

— Что-то случилось?

— Я ушла из дома. Вот, возьми…

— Ой, да тут целый пакет гостинцев! У вас что, был праздник?

— Нет…

— Давай раздевайся, я поставлю чайник. Родители сегодня отдыхают в ресторане на юбилее коллеги, у нас до поздней ночи с тобой будет абсолютная свобода.

Сидя напротив друг друга, девочки пили на кухне чай. Вера с удовольствием ела торт, купленный дядей; по щекам то и дело текли слёзы, она обо всём подробно рассказала подруге.

— Алла, понимаешь, сколько раз ты выручала меня: платила, чтобы я могла сходить с классом на спектакль или в цирк, дарила джинсы и футболки, а у меня, оказывается, были свои деньги, только я о них ничего не знала. Я была нужна бабушке как денежный мешок. Ты же знаешь, как она ко мне относилась: строго, никогда не обнимет. Как бы я ни старалась, слышала в свой адрес одни запреты и поучения; то, что позволялось моим сёстрам, было строго запрещено мне.