Татьяна Верясова Белый шиповник

© Татьяна Верясова, 2026

ISBN 978-5-0068-7404-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Белый шиповник

Глава 1. Первая встреча

Сны в родительском доме пахнут по-разному: сушёной мятой, парным молоком, мамиными пирогами. Но просыпаюсь я всегда от свиста соседского парнишки Васьки.

Открываю окно — отряд из местных мальчишек уже построен. Васька, вытянувшись в струнку, докладывает по-уставному:

— Отряд для утренней пробежки построен!

Каждое моё утро здесь начинается с пробежки — в отпуске форму терять нельзя. Сначала Васька просто смотрел, как я разминаюсь, потом побежал со мной до пруда.

По пути мальчишка не умолкал:

— А правда, что в Можайке учат управлять ракетами?

— Ты сам хоть раз видел, как ракета стартует?

— А звёзды там, на орбите, они какие?

Рассказываю про учёбу, про расчёты траекторий, про мечты о полётах к Марсу. Васька слушает, широко раскрыв глаза, а потом вдруг спрашивает:

— А я смогу стать космонавтом?

В такие моменты вспоминаю себя в его возрасте — когда фантазия была главным двигателем, а старый сарай превращался в космодром. Говорю ему:

— Конечно, если мечту свою ухватишь поперёк хребта и не выпустишь. Она, как кобылица необъезженная, поначалу будет пытаться скинуть тебя.

Васька задумывается так глубоко, что с него можно Роденовского мыслителя писать… А потом решительно кивает:

— Я ухвачу! А ты мне поможешь? Научишь, как надо?

Я улыбаюсь, хлопаю его по плечу:

— Конечно, помогу. Для начала — держи темп. Не отставай!

Срываемся с места. Утренний воздух свежий, чуть влажный от росы — бодрит, наполняет силой. Васька пыхтит рядом, стискивает зубы, борется с усталостью. В глазах — ни тени сомнения.

По пути снова сыплет вопросами:

— Сколько надо тренироваться, чтобы в космос полететь?

— Какие упражнения самые важные?

— Если я буду бегать каждый день, это поможет?

Отвечаю, подбирая слова попроще:

— Тренироваться надо долго, Вась. И не только тело — голову тоже. Математика, физика, выносливость… Всё вместе. Но если решил — не отступай. Каждый день делай шаг к мечте.

Он кивает, сосредоточенно глядя вперёд. К пруду подходим в ровном темпе.

На следующий день к нам присоединяется Васькин друг — щуплый парнишка, но выносливый: дыхалка с запасом. На подъёме выдыхаемся, а он бежит вперёд, потом возвращается, успокаивает:

— Немного осталось!

Через пару дней приходят ещё трое ребят. А уже через неделю односельчане, завидев нашу разношёрстную компанию, перешёптываются с улыбкой:

— Космонавты опять тренировку затеяли!

Мы и правда выглядим как отряд будущих покорителей космоса. Пятеро мальчишек в спортивных штанах и футболках, выстроившихся в линию у старого клёна со мной во главе — чем не экипаж?

Васька, почувствовав себя чуть ли не командиром, раздаёт указания:

— Так, все на исходную! Сегодня бежим до пруда и обратно. Кто отстанет — тот инопланетянин, которого мы не возьмём на корабль!

Мальчишки смеются, но стараются изо всех сил.

К концу недели наша «космическая программа» приобретает регламент: перед пробежкой — разминка «как на Байконуре», после — обсуждение «полётных заданий» у пруда. Местные старушки, сидя на лавочках, качают головами:

— Вот ведь, Ваня-то наших сорванцов в порядок привёл. Гляди, уже и не шляются без дела, как раньше.

А я лишь улыбаюсь. Ведь это они, эти мальчишки, приводили в порядок мои мысли. В их искреннем интересе, в их неуёмной энергии я находил то, чего так не хватало в суете рабочих будней — веру в то, что мечты действительно могут взлететь.

Сижу во дворе у бани, окружённый ребятами. Они с горящими глазами слушают мои рассказы, перебивают вопросами, двор наполняется звонким смехом и оживлёнными возгласами.

Вдруг у ворот раздаётся треск мотоцикла. Ребят словно ветром сдувает — они мчатся к выходу и сталкиваются с Сашкой. Друг детства, неизменный участник всех шалостей, широко улыбаясь, входит во двор:

— Ну, космонавт, — хлопает меня по плечу, — опять рекрутируешь новобранцев?

Я смеюсь:

— Сам посмотри. Теперь у меня целая команда.

Сашка окидывает взглядом пацанов:

— Экипаж что надо! Только корабля пока не хватает.

— Зато фантазии хватает на десять кораблей, — парирую я.

Сашка командует:

— Всем вольно! Разойтись для приёма пищи!

Мальчишки весело разбегаются по домам. Дворовая суета мгновенно тает, оставляя нас вдвоём.

Сашка смотрит на меня. В его глазах — та самая смесь беспечности и серьёзности, что всегда делала его непредсказуемым и надёжным одновременно.

— Два дня осталось, — произносит он негромко. — Потом уедешь. Давай сегодня прокатимся, как раньше, по клубам. Заскучал я. Хочу развеять тоску по просёлочным километрам.

Я не раздумываю — надеваю шлем, сажусь на мотоцикл позади него. Мотор рычит, как живое существо, готовое сорваться в ночь. Сашка бросает через плечо:

— Держись крепче!

И лето пахнет бензином, пылью и придорожной травой.

Таня

Утро началось с пения петуха под окном. Я потянулась, улыбнулась и тут же подскочила — так все каникулы просплю. Хотелось пораньше переделать все дела по хозяйству и бежать к подругам.

В доме бабушки и дедушки всё осталось прежним: старые часы с кукушкой, скатерть в цветочек, запах хлеба и меда. Но я-то изменилась! Подпрыгнула, и едва не стукнулась макушкой о потолок.

— Ты уже проснулась? — бабушка выглянула из кухни. — Иди завтракать, оладушки стынут.

За столом я вертелась, как юла, позади школьное расписание, уроки по звонку и экзамены.

Впереди же раскинулась бескрайняя палитра свободных дней: можно было спать допоздна, гулять до вечера и ни о чём не беспокоиться.

Я взяла оладушек, щедро полила его мёдом и откусила кусочек. Тёплый, с лёгкой хрустящей корочкой, он таял во рту, наполняя утро особенным, почти сказочным вкусом. Бабушка смотрела на меня с улыбкой, помешивая чай в старой фарфоровой чашке.

— Ну что, планы на день уже есть? — спросила она, присаживаясь напротив.

Я кивнула, едва успев прожевать:

— Конечно! Сначала помогу тебе с делами, а потом побегу к подругам. Мы давно не виделись, столько всего надо обсудить!

Бабушка ласково покачала головой:

— Вот ты у нас и выросла. Уже не та малышка, что выступала перед гостями с концертной программой.

Я рассмеялась, вспомнив те времена. Да, я действительно изменилась. Но здесь, в бабушкином доме, среди привычных вещей и родных запахов, я снова чувствовала себя той самой девочкой — беззаботной, счастливой и бесконечно любимой.

Зашел дедушка и тоже присел за стол.

— А вот и я, — добродушно сказал он, устраиваясь на своём привычном месте. — Смотрю, все в сборе. Оладушки? То-то я запах издалека учуял!

Бабушка тут же подвинула ему тарелку, налила чаю.

— Мама твоя написала в письме, что на одни пятёрки учишься. Молодец, — одобрительно произнёс дедушка. — Мы с бабушкой гордимся тобой.

Я слегка смутилась, помешивая ложечкой чай.

— Спасибо, дедушка. Стараюсь. Хотя иногда бывает непросто — программа в этом году сложная.

Бабушка ласково улыбнулась, подливая мне ещё чаю:

— Зато видишь, как труды окупаются. Пятёрки — это серьёзно. Значит, и в будущем всё получится.

Дедушка кивнул, задумчиво поглаживая подбородок:

— Главное, не только в учёбе стараться, но и про жизнь не забывать. Про друзей, про семью, про простые радости. Вот ты, к примеру, когда в последний раз просто так на траве лежала, облака рассматривала?

Я рассмеялась:

— Да уж давно, наверное. Всё то уроки, то музыкалка…

— Вот-вот, — подхватила бабушка.

— А здесь у нас время для всего найдётся. Но учиться тебе надо, сейчас уже думай, в какой институт поступать, — произнёс дедушка, внимательно глядя на меня.

Я на мгновение задумалась, помешивая чай ложкой.

— Еще два года есть на раздумье, но, наверное, хочу на филологический, — наконец ответила я. — Люблю литературу… Мечтаю преподавать, наверное. Или в издательстве работать.

Бабушка приподняла брови с одобрительным удивлением:

— О, вот это серьёзно! Всегда замечала, что ты к книгам тянешься. С детства зачитывалась допоздна.

— Да, — подхватил дедушка. — Помню, как ты в двенадцать лет «Войну и мир» одолела. Мы с бабушкой тогда только диву давались.

Я улыбнулась, вспоминая те вечера с книгой под тёплым абажуром.

— Мне нравится погружаться в другие миры через слова.

Дедушка задумчиво кивнул, поправляя очки:

— Хорошее дело. Только помни: чтобы учить других, нужно постоянно учиться самому. Это путь длиною в жизнь.

Дедушка допил чай, встал из-за стола.

— Ну что ж, будущая учительница литературы. Сегодня дядя Слава траву косил, привез целую копну, поможешь раскидать ее позади огорода для просушки?

Я с энтузиазмом кивнула:

— Конечно, помогу!

— Только волосы убери! Работать-то как с такими! — оглядывая мою пышную гриву, сказала бабушка.

Бросив быстрый взгляд в зеркало, я подтянула волосы в небрежный хвост и сменила домашнее платье на прошлогодний сарафан с потрепанной лямкой. Когда вышла во двор, дедушка уже доставал вилы.

— Ну, приступим, — подмигнул он. — Работа нехитрая, но важная. Трава должна просохнуть равномерно, иначе потом в стоге запреет.

Мы взялись за вилы. Дедушка показывал, как правильно подхватывать охапки, чтобы не надрываться, и как раскладывать их тонким слоем. Солнце уже припекало, в воздухе плыл густой запах свежескошенной травы и разогретой земли. Я то и дело вытирала ладонью пот со лба, но работа шла весело

— Вот так, молодец, — похвалил он, когда я ловко перекинула очередную порцию травы. — Сразу видно: городская, но деревенские корни не забываешь.

Я рассмеялась:

— А как их забыть? Тут каждый куст, каждая тропинка — часть меня.

И вот уже большая часть копны рассыпалась по лугу, превращаясь в изумрудные пряди, мерцающие на свету. Я откинула голову, глядя в безоблачное небо, и на мгновение замерла, впитывая эту тихую радость простого труда, тёплого ветра и дедушкиного присутствия.

— Всё, на сегодня хватит, — сказал он. — Теперь пусть сохнет. А мы с тобой чайку попьём да отдохнём.

Возвращаясь к дому, я чувствовала приятную усталость в мышцах и странное, почти детское удовлетворение: будто вернула себе что-то важное, что давно потеряла в суете школьных будней.

На крыльце нас встретила бабушка с кувшином холодного морса и свежеиспечёнными лепёшками.

— Ну как, справились? — улыбнулась она.

— Ещё как! — гордо ответил дедушка. — Наша внучка — настоящая помощница.

Я села на тёплые доски крыльца, поджала под себя ноги и взяла лепёшку. В этот момент всё было моим: запах травы, прохладный морс, бабушкины глаза, светящиеся теплом, и дедушкино одобрительное покашливание.

— Теперь можно и к подругам, — сказала бабушка, словно прочитав мои мысли. — Только косынку повяжи, а то солнце нынче жаркое.

Я вскочила, чувствуя прилив энергии. Радость рвалась наружу — я прокричала на бегу что-то невообразимое…

Ветер свистел в ушах. Подпрыгивая, я ласково касалась веток черёмухи — они чуть царапали ладони, а в воздухе стоял нежный запах цветения.

— Здравствуй, милая, я приехала!

Инну я нашла у Маринки, они сидели на лавочке в палисаднике и обсуждали: кто с кем встречается, кто во что оденется, чтобы пойти вечером в клуб, а я неожиданно поняла, что никто не пойдёт со мной на речку, чтобы бродить босиком по её студённости и смотреть через её прозрачность, как краснеют от холода пальцы ног.

— Тань, а ты в чём пойдёшь? — вдруг спросила Маринка.

— В клуб пойдёшь сегодня? — спросила Инна.

В клуб? Конечно, пойду! Но тут же накатила тревога: в чём? Лёгкие платья не подойдут — вечером будет прохладно, да и комары не дремлют. А тут ещё Маринка демонстрирует свои розовые бананы — последний писк моды. У меня таких нет.

Я невольно опустила взгляд на свои сандалии. В голове замелькали варианты. Вдруг вспомнила про новую юбку! Синяя, четырёхклинная, из плотного сатина. Сама шила на уроках труда — получилось ровно, аккуратно. Белая футболка и олимпийка, подаренная дядей, довершили образ.

Странно. Как только я решила, что надену, все сомнения по поводу идти в клуб или нет — улетучились. Раз подруги идут, значит и мне это интересно.

Перед выходом заглянула в зеркало: на меня взглянула незнакомка с горящими глазами и улыбкой до ушей.

Когда я шла к клубу, ветер играл с моими волосами, я улыбалась своим мыслям. Лето только начинается. И кто знает, какие сюрпризы оно мне готовит?

В клубе уже гремела музыка. Из открытых окон лились звуки «Миража» — «Завтра улечу в солнечное лето…».

Я толкнула скрипучую дверь клуба — и сразу увидела их. Свет от мигающей лампочки падал на знакомые с детства лица: Люська, Люба, Надя. Те самые девчонки, что несколько лет назад сидели за партами в классе дедушки, старательно выводили буквы и шептались на задних рядах.

— Танька! — первая заметила меня Люська, всплеснув руками. — В клуб пришла? И дедушка отпустил?

Они обступили меня, тараторя наперебой, разглядывая с любопытством, будто пытались отыскать прежнюю Таню — ту, что бегала с ними по школьным коридорам.

— А помнишь, как ты у доски застряла с задачей? — рассмеялась Люба. — Дед твой тогда так строго: «Татьяна, сосредоточьтесь!»

— А я помню, как мы тайком семечки грызли на последней парте, — подхватила Надя. — Ты ещё говорила, что от семечек мозги лучше работают.

Я смеялась вместе с ними, а в груди теплело от нежности. Как же давно это было — школьные будни, запах мела, шелест тетрадей. Теперь всё иначе: у них у каждой своя жизнь, свои истории, свои парни, о которых они тут же начали рассказывать, перебивая друг друга.

— Ко мне из Большой Каменки каждый вечер Вовка приезжает, — гордо заявила Люська. — Он меня мотоцикле катает!

— А у меня Андрей, — вздохнула Надя. — Только он в город уехал, скууучно…

Они смотрели на меня с нескрываемым любопытством, и я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— А ты? — наконец спросила Люба. — У тебя-то кто?

Я замялась, пожала плечами:

— Да пока никого…

— Как?! — хором воскликнули подруги, а потом дружно рассмеялись. — Да ты что!

Я смущённо улыбнулась, чувствуя, как горят щёки. Хотелось сказать: «Да я и не искала особо», но вместо этого просто развела руками.

Музыка сменилась, и девчонки тут же потянули её в круг:

— Пойдём, потанцуем! А потом расскажешь, как живёшь. Мы же столько не виделись!

Я шагнула в ритм музыки, чувствуя, как растворяется неловкость. Вдруг музыка стала будто бы тише, а всех вокруг словно подхватило вихрем.

Девчонки, только что тесно сбившиеся в кружок, разом повернули головы к выходу. Люба первая метнулась к двери, Люся и Надя — за ней. Даже те, кто танцевал с парнями, устремились наружу.

Я растерянно огляделась — в клубе почти не осталось девушек.

Любопытство потянуло следом. Я вышла на крыльцо. Неподалеку стоял мотоцикл, с него слезли двое парней. Один — тот, что сидел за рулём, — тут же оказался в кольце стайки девчат: они щебетали, касались его плеча, смеялись. Он отвечал с ленивой улыбкой, неторопливо снимая шлем.

Второй парень отошёл в сторону. Он не спешил вливаться в шумное веселье, лишь слегка улыбался, наблюдая за товарищем. Потом его взгляд скользнул в мою сторону… и замер.

Улыбка сползла с его лица. Он смотрел — долго, внимательно, будто пытался что-то прочесть в моих глазах.

У меня перехватило дыхание. Сердце заколотилось о рёбра — быстро, сбивчиво, как пойманная птица. Ноги вдруг стали ватными, а в голове — ни одной мысли, только гулкий стук собственного пульса.

Хотелось сделать шаг назад, спрятаться за чьи-то спины. Но в то же время — остаться. Продолжать смотреть в эти глаза, которые, кажется, видели ту, о которой я сама ещё не всё знала.

Кто-то рядом засмеялся, кто-то что-то сказал, но я не разобрала слов. Всё вокруг потеряло чёткость — только он, неподвижный в этой суетящейся толпе, и его взгляд, от которого внутри разгоралось незнакомое, жаркое чувство.

Ваня

Она выходит из клуба позже подруг. Остаётся в тени, будто боится света. Волосы вьются так густо, что кажется, их невозможно уложить. Когда она поднимает глаза, в них не смущение, а насторожённость, как у зверька, который не знает, бежать или довериться.

В груди что-то сжимается. Словно я искал именно её — не образ, не мечту, а вот эту девушку с суматошными кудрями и взглядом, в котором читается: «Только не подходи». А я не могу не подойти.

Она замечает моё внимание — и тут же ныряет обратно в дверь.

Девочки обступают Сашку, тараторят:

— Саш, ну пожалуйста, свози нас на дискотеку в свою деревню!

Он морщится, крутит брелок на пальце:

— Опять эти танцы?

Я подхожу ближе:

— Саш, прошу, ради меня. Давай сделаем девушкам праздник. Должен буду.

Он прищуривается:

— Аттракцион невиданной щедрости? Если кто приглянулся, возьмём её одну и поедем.

— Она одна не поедет. Только с подругами.

Сашка хмыкает, но кивает.

Подхожу к самой бойкой из них, шепчу условие: едем, только если с нами — она. Девушка ухмыляется, кивает и срывается с места.

Через минуту возвращается — с ней.

Она садится в люльку мотоцикла. Сверху наваливаются подруги — хохот, каблуки, запах дешёвого парфюма. Я чувствую, как мотоцикл кренится. В зеркале — только её ладонь, вцепившаяся в край сиденья.

У выезда нас тормозит пожилая женщина:

— Внучку не видели? Девчонка в синей юбке?

Девочки хором:

— Нет тут такой!

Мотоцикл трогается.

Дискотека в старом парке живёт своей ночной жизнью. Дощатая сцена, сколоченная ещё, наверное, в прошлом десятилетии, дрожит от басов мощных колонок. Разноцветные прожекторы выхватывают из темноты вихри танцующих, превращая парк в сказочное, пульсирующее пространство.

Но первое, что бросается в глаза, когда мотоцикл останавливается у ворот, — буйное белое море шиповника. Кусты, обрамлявшие сцену, цветут так густо, что казалось, будто кто-то рассыпал по веткам сотни маленьких звёзд. Сладкий, чуть терпкий аромат смешивается с запахом разогретой земли и вечерней росы.

— Ну вот мы и на месте! — Сашка глушит мотор и с облегчением потягивается. — Только смотрите, девчонки, чтобы обратно — все в том же составе!

Девчонки с хохотом высыпаются из люльки, бросаются к зеркалу, прибитому к дереву у входа. Поправляют волосы, стряхивают невидимые пылинки с одежды, перешёптываются и кидают взгляды на меня и Таню.

Я шагаю ближе:

— Пойдём? — киваю в сторону танцпола. — Или сначала воздухом подышим? Тут красиво.

Она вдыхает — и аромат шиповника окутывает её, как мягкое одеяло.

— Давай немного здесь постоим, — тихо говорит она.

Мы идём чуть в сторону, к одному из цветущих кустов. В свете прожектора белые лепестки кажутся почти прозрачными. Таня осторожно касается ветки — и тут же отдёргивает руку: на пальце крошечный укол от шипа.

— Ай!

Я мгновенно реагирую: беру её палец, и касаюсь губами крохотной ранки. Она вздрагивает, но не отстраняется. И я снова могу дышать. Её взгляд молит и требует. Я ничего не понимаю. Только пальчик ее хочу держать у своих губ всегда.

Мы кружимся в медленном вальсе, и я ловлю себя на том, что рассказываю ей вещи, о которых обычно молчу. Про детство, про братьев, про мать. Про рок-оперу «Юнона и Авось», на которую ходил в Питере.

— Белый шиповник, дикий шиповник… — вдруг напевает она.

Я замираю:

— Где ты слышала эту песню?

— Учительница по музыке обожала «Юнону и Авось». Ставила пластинку.

Смотрю на неё — и голова кружится. Восьмой класс. Все экзамены на пятёрки. А выглядит как взрослая девушка.

Звучит вальс. Я обнимаю её, поднимаю вверх, как ребёнка, и шепчу:

— Для любви не названа цена.

Лишь только жизнь одна…

Обратная дорога. Сашка остался на дискотеке. Я веду мотоцикл, а она сидит передо мной, почти на баке. Юбка задралась до колен, да нет, выше, гораздо выше колен.

Я смотрю на дорогу, но вижу только её тень на баке — силуэт, который теперь будет преследовать меня ночами. В горле сухо. Говорю себе: «Три года. Три долгих года».

Таня

Бабушка за завтраком вдруг замолкает на полуслове. Смотрю — пальцы сжат́ы так, что костяшки побелели.

— Была тут одна… На мотоцикле с ребятами поехала. В соседнюю деревню. Все… — она проводит ладонью по столу, словно сметает крошки. — Все.

Я киваю, будто слушаю. На самом деле слышу только гул в ушах — тот самый, с которого начались мои сны про него.

Дедушка косится из-за газеты. Знаю этот взгляд: «Обещай, что не будешь…»

— Не буду, — вырывается раньше, чем успеваю подумать.

Он удовлетворённо хмыкает. А я уже представляю, как снова услышу этот звук — не рёв, нет, а низкий, ровный гул двигателя, будто сердце бьётся в такт.

День тянется, как резина. Вода из родника — ледяная, но ладони горят. Грядки… Что там с грядками? Полоть? Да, точно.

Вечер. Клуб. Музыка — просто фон, белый шум. Подруги болтают, Надя то и дело поглядывает на дверь, но я знаю: он приедет один. Знаю так же точно, как своё имя.

И вот — он.

Надя вздыхает, отворачивается. А я уже на улице, вдыхаю июньскую ночь — не тёплую, а тягучую, как сироп, с запахом свежескошенной травы и бензина.

— Поехали, — говорит он.

— Куда?

— Звездочки обмыть. Старшего лейтенанта дали.

Я смотрю на его погоны — две маленькие звёздочки, будто пришпиленные к небу. Вспоминаю своё «не буду» и вдруг понимаю: это не про мотоциклы. Это про него.

— Останься, — шепчу. — Просто погуляем.

Он опускается на колени — не театрально, а так, будто ноги сами подкосились.

— Пожалуйста.

В голове стучит: «Вчера обошлось. Сегодня тоже…» Но это не оправдание. Это ловушка. Потому что завтра я снова скажу «не буду», а потом снова услышу его голос и снова пойду.

Потому что он не просто парень на мотоцикле. Он — мой собственный тайфун, мой личный риск, моя запретная нота в этой тихой деревне.

— Ладно, — говорю я, и слово падает, как камень в воду. Круги расходятся. Назад пути нет.

Ваня

Всё гораздо серьёзнее, чем я представлял. Она не просто опьяняет — она растворяет меня в себе, как соль в воде. Никогда не испытывал ничего подобного: будто внутри разорвалась граната, и осколки чувств разлетаются по венам.

Я падаю на колени — не для эффекта, а потому что ноги больше не держат.

— Поехали со мной, — шепчу, и голос дрожит, как натянутая струна.

Её глаза — два озера, в которых тонет весь мир. В них тепло и доверие, но ещё и страх, и это пугает меня сильнее, чем собственное безумие. Когда она кивает, внутри что-то рвётся — не от радости, а от острой, почти физической боли. Ответственность. Она ложится на плечи, как чугунная плита. А рядом — другое: дикое, первобытное желание, которое рвётся наружу, как зверь из клетки.

Я веду её через тёмные сени в дом. Скрип половицы — как предупреждение. Тихо всплеснулась вода в кадке.

— Хочешь, покажу живую рыбу? — вырывается неожиданно. Сам не знаю, зачем это говорю.