Роддом, или Неотложное состояние. Кадры 48–61

Татьяна Соломатина
Роддом, или Неотложное состояние. Кадры 48–61

© Соломатина Т.Ю., 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Кадр сорок восьмой
Дурдом: Диалектика

[1]

Оксана Анатольевна проснулась не в духе.

Дело в том, что если ты лёг спать ровно полчаса назад, то дух за это время – как раз только успел выбежать за дверь. Он же не знал, в конце концов, что именно в этот момент и постучат. Да ещё и войдут, не дожидаясь ответа.

– Ну, что там ещё? – проворчала временно бездуховная Оксана Анатольевна.

– Там это… Вчерашние роды на дому[2]… Которые в нашем больничном скверике, – почтительно прошептала молоденькая акушерка первого этажа. – Они, вроде как, с ума сошли.

– Кто?!

– Так я же говорю… они… вчерашние роды на дому.

– Чтоб вам! Вызывайте ответственного дежурного врача!

– Так вы же ответственный дежурный врач.

– Тогда вызывайте первого дежурного врача!

– Оксана Анатольевна, первых дежурных врачей отменили. Кто ответственный – тот и первый.

– Вызывайте второго дежурного врача!

– Так вы Тыдыбыра сами отправили в гинекологию, ассистировать на ургентной.

Заведующая обсервацией со стоном оторвалась от подушки. Дух вернулся. Шустрый, сволочь! Легла-то она, может, и полчаса назад, а вот уснуть смогла только пару минут как.

– Какая она тебе Тыдыбыр!

– Ой, простите! – хихикнула акушерочка. – Анастасия Евгеньевна, конечно же!

Поцелуева уже спустила ноги на пол.

– Сейчас приду!

– Вторая первая палата, – услужливо напомнила дева.

– Знаю! – рявкнула Оксана.

«Второй первой палатой» назывался ещё один изолятор, которым обсервация вынуждена была обзавестись. Благосостояние и, как следствие, образование населения вроде как росло. А вот количество разнообразно инфицированных, необследованных и рожавших на дому отчего-то увеличивалось. Вероятно, существовала какая-то взаимосвязь. Неочевидная и прочная. Как второй закон термодинамики. Но Оксане некогда было размышлять. Когда кто-то во вверенном тебе отделении «вроде как сошёл с ума» – не до физических основ натуральной философии.

Акушерка уже стояла у дверей «второй первой» палаты. И даже услужливо распахнула перед заведующей дверь.

На кровати никого не было. Смятое бельё в положенном первым послеродовым суткам состоянии – и никого.

Поцелуева одарила дежурную акушерку вопросительным взглядом, стоимостью куда больше рубля. Даже старорежимного.

– Под кроватью, – зачем-то глянув на потолок, прокомментировала акушерка.

– Так вытащи!

– Она кусается.

Оксана Анатольевна подошла, нагнулась и заглянула… Из-под кровати что-то зарычало.

– И рычит…Да. Её зовут Нана.

– Нана. Наночка, – ласково обратилась к родильнице заведующая обсервацией Оксана Анатольевна Поцелуева. – Наночка, вылезай, детка. Ты теперь мамочка, Наночка. От этого никуда не спрятаться, не скрыться.

– Я к ней зашла. Она под кроватью. Рычит и кусается. Я ребёнка в детское отнесла.

– Орден тебе, – язвительно отозвалась Оксана и протянула руку под кровать.

Нана с глухим рёвом вцепилась зубами в предплечье Поцелуевой. Но, цапнув, быстро отползла в угол. Оксана распрямилась, оглядела полученное ранение.

– Вот, гадина! До крови! Дай мне хлоргексидин, рану обработать и вызывай психиатрическую карету!

– Ей?

– Нет, мне!

– А что сказать?!

– А мне что сказала?

– Что вчерашние роды на дому вроде как сошли с ума.

– Вот так и им скажи!.. Хлоргексидин!

Акушерка бросилась к шкафу с медикаментами, Оксана Анатольевна подошла к умывальнику. Из-под кровати не было слышно ни звука.

Специализированная служба приехала через два часа. Без вины виноватые. Во-первых – их безжалостно сократили, мотивируя тем, что во всех цивилизованных странах функцию «прокатить до дурдома» выполняет полиция и пожарные. И, вероятно, как только у нас станет ещё меньше психкарет, мы сразу же станем очень цивилизованной страной. Во-вторых – Нана все два часа тихо сидела под кроватью. Акушерка только одеяло ей туда подкинула. Так… мол, для уюту.

Врач-психиатр, седенький сухой старичок с ноготок, ничуть не удивился, когда ему сообщили, что родильница сидит под кроватью. Точнее – лежит. В общем, гнездуется. Что правда, слава богу, без новорождённого. Точнее – новорождённой. Хорошенькой девочки, которая появилась на свет вчера, без осложнений, на скамейке больничного сквера. И санитар морга, как раз в этот момент перевозивший на тележке что-то там, опустим подробности про ампутированные в ургентной операционной приёма конечности, справедливо рассудил, что конечностям уже ничего не будет, потеснятся. А вот живая девица, с живым же младенцем, нуждаются в срочной транспортировке в неподалёку расположенный родильный дом. Так Нана с ветерком и доехала. С новорождённой, мешками… ну и ветерком. Крохотную девочку санитар укутал в свой синий байковый халат для выхода. Нана была вроде как не слишком в себе. Но это легко объяснялось: нельзя быть слишком в себе, едва родив на скамейке. Зимой!

В роддоме быстро пришла в норму. Дитя обработано и отдано неонатологам. Родовые пути осмотрены. Согрели, обслужили, воссоединили на совместное пребывание. Паспорт с собой. Всего восемнадцать. Не замужем. Поняла, что рожает – отправилась в роддом. Немного не дошла. С чего вдруг под кровать залезла? Так вот вы нам и расскажите.

– Ясненько-понятненько! – Резюмировал седенький сухой старичок-психиатр и отправился в палату. В сопровождении громадного санитара. С исключительно детским выражением лица. Как это бывает у очень больших мужчин и у очень больших животных. Например, у северо-кавказских волкодавов. Очень большие мужчины и очень большие животные – всё про себя знают. Поэтому имеют тенденцию быть дружелюбными и спокойными. И ещё – надёжными.

Поцелуева, разумеется, отправилась с ними.

Старичок-психиатр довольно ловко присел по-турецки на пол у кроватки. Санитар облокотился на спинку – от чего даже новёхонькая мощная функциональная кровать, вздохнув, уперлась колёсиками в плинтус. Оксана, баюкая укушенную руку, стала у окна.

– Она кусается. И рычит. – Предупредила она старичка-психиатра.

– Это ничего, ничего! – Ласково улыбнулся он в пространство. Затем, чуть пригнувшись, промурлыкал в сторону логова: – Это кто у нас там такой маленький спрятался?

В ответ из-под кровати традиционно зарычало.

– Нэ просто малэнкий, а прямо нано-какой малэнький, да?! – Отозвалась Оксана с нарочитым грузинским акцентом. Санитар одарил Поцелуеву неодобрительным взглядом, как если бы в присутствии доброго великана кто-то мучил котёнка.

– Нана! Красивое имя! – Умилился старичок-психиатр. – Означает: нежная, добрая… А вы, Наночка, рычите. Доктора покусали. Расскажите, Наночка, что вас беспокоит. Мы вас не обидим. Мы вам поможем. Мы всё-всё поймём.

Под кроватью молчало. Но уже хотя бы не рычало.

– Вы, Наночка, стали мамочкой. Вы, мамочка-Наночка, сейчас в компании ваших добрых друзей. Добрых и сильных, – он кинул мимолётный взгляд на санитара. – Добрых и сильных друзей, которые никому вас не дадут в обиду.

Санитар уверенно кивнул в никуда, как кивает в никуда преданный пастуху северо-кавказский волкодав. Оксана открыларот, но старичок-психиатр окоротил её жестом. А ведь он сидел к ней спиной! Вот ведь!

– Расскажите нам, Наночка, что вас напугало?

Шуршание. Все насторожились. Кроме старичка-психиатра, который, согнувшись, кажется уже в три погибели, заглянул под кровать. Его глаза лучились светом, озарившим подкроватное логово… нет, не зверя, а – нашкодившего ребёнка. Без малейших признаков помешательства.

– Он меня убьёт! – Всхлипнула Наночка-мамочка, потянувшись навстречу психиатрическому свету, и пустила слезу.

– Никто вас, Наночка, не убьёт. Мы ему не позволим! – Старичок протянул Нане руку. – Ну, выбирайтесь же, радость моя! Вы, конечно, сущее дитя, но не собираетесь же вы пылиться тут вечно вместе с чужими тапочками за компанию, правда?

Нана несмело протянула маленькую ладошку навстречу ветхому ангелу.

Что-то это напоминало Поцелуевой. Ну да! Сикстинская капелла. Ватикан. «Сотворение Адама». Вот только недавно они с Родиным…

В этот момент в коридоре раздался топот, крики акушерок, похожие на вопли чаек при дележе недоеденного, – и в палату, преодолевая сопротивление, ворвался грузный невысокий мужчина очевидно грузинской наружности. И подкроватное дитя человеческое отдёрнуло руку, так было доверчиво протянутую к свету жизни.

– Где эта шлюха малолетняя?! – Зарычал взлохмаченный сизый посетитель.

Но не успела Оксана – в очередной раз! – рта раскрыть, – как хулиган нежно и ловко был фиксирован громадным санитаром. Оксана не уловила ни малейшего движения. Просто – раз! – и скандалист был обезврежен. Только ножками в воздухе болтал.

 

– Если вы пообещаете мне не буянить и не сквернословить, я разрешу поставить вас на пол. – Ни на секунду не изменяя ласковым и доверительным интонациям, сказал седенький сухонький старичок-психиатр.

– Да я!.. Да она!.. Опозо… – хрипел мужик, продолжая болтать ногами в воздухе в полуметре от пола.

– Андрей Потапович, не будете ли вы столь любезны вернуть гражданина в естественную среду обитания?

Андрей Потапович был любезен. Но, как только гражданин обрёл почву под ногами – он снова попытался выразить свой непонятный пока Поцелуевой протест, очевидно адресовавшийся подкроватной Нане, сидевшей снова тише мыши. Психиатр сделал санитару бровушками – и сизый снова взлетел.

– Вы не находите, что конструктивный диалог возможен только в тишине и покое? – поинтересовался старичок, и не думая изменять своей позе, всего лишь подняв взгляд вверх.

Багровеющий гражданин, прорвавшийся в отделение через все кордоны, кивнул.

– Вот и славно.

И старичок снова отдал санитару невербальный приказ: опустить. Потапыч послушался, но ворот подопечного пока придержал в лапе. Внимательно просканировав буяна несколько мгновений, старичок-психиатр скорее констатировал, нежели уточнил:

– Вы – отец Наны.

Мужчина кивнул. И снова-здорово стал брызгать слюной:

– Принесла в подоле! Проститутка! Да я…

– Ну как же вы можете говорить такое о своей дочери! Которую вы назвали нежной и доброй! Вас как зовут?

– Автандил, – как-то очень быстро представился мужчина. Возможно от удивления тому, что странный дедуля в белом халате, сидящий на полу, знает значение грузинских имён.

– Прекрасное имя! – Старичок-психиатр аж ахнул от восторга. – Означает: «Сердце Родины». Сердце Родины, родившее нежную и добрую. Как красиво!

Старичок мечтательно уставился в окно, мимо Оксаны Анатольевны, которая наблюдала за происходящим с некоторым недоумением. Но решила ни во что не вмешиваться. В конце концов психиатр – вот он. Пусть и разбирается.

– А я – Пето Бердианович.

Он протянул Автандилу руку. Так и не вставая с пола. Потапыч слегка наклонил мужика, всё так же удерживая его за воротник. Рукопожатие состоялось.

– Нет, я давно уже Пётр Валерианович, конечно же. Но на самом деле я – Пето Бердианович. Пето – камень. Бердиа – дарованный богом. Забавно. Камень, дарованный богом. Моя семья живёт в России с тысячу восемьсот первого года. Переехали аккурат после упразднения династии Багратидов – по их же, заметьте, просьбе. И перехода Грузии под протекторат Российской империи. Но вы грузин, вы знаете нашу историю. У нас сохранилась традиция называть детей грузинскими именами. Предки и потомки очень трепетно, да-с… Так что по паспорту я – Пето Бердианович. А так – Пётр Валерианович. Удобней. Наверное…Поздравляю вас, Автандил! Вы стали дедом. Быть дедом – это прекрасно! Я когда первый раз стал дедом…

– Да у неё мужа нет! Учёба – не окончена! Мать – с ума сойдёт! – Перебил Автандил старичка-психиатра. Было видно, что он уже куда спокойней. Хотя горячка ещё не прошла. – Квартиру ей снимали в центре города, как человеку! Ничего для неё не жалели!

– Когда я первый раз стал дедом, – безмятежно продолжил седенький сухой психиатр, – у моей дочери не было мужа. И когда я второй раз стал дедом – у моей дочери не было мужа. И даже когда я третий раз стал дедом – у моей дочери всё ещё не было мужа. Скоро я четвёртый раз стану дедом – и…

– И у вашей дочери всё ещё нет мужа! – Рассмеялась Оксана Анатольевна.

– Именно, деточка! Именно! – Радостно отозвался он. – Первенький мой внук – брюнет такой кареглазый, прекрасно рисует, очень добрый мальчик. Хотите, я покажу вам его рисунки?

Он вынул из кармана халата айфон, оживил, открыл нужное приложение и протянул Оксане: – посмотрите! Это же новый Нико Пиросмани!

– Я вижу, что не Резо Габриадзе! – Хмыкнула Поцелуева, вскользь пролистывая косорылых собачек, плоских человечков и страшно кривые фрукты.

– Да уж, конечно! Резо – конъюктурщик и подражатель! А у моего первенького внука – свой стиль! Второй мой внук – он прекрасно танцует. Он так исполняет картули! Что вы! Картули – это… – Он посмотрел на Автандила.

– Грузинский народный парный свадебный танец. – Пробурчал тот старичку. – Да отпусти ты! – Это относилось уже к дюжему санитару.

Санитар вопросительно посмотрел на старичка-психиатра. Тот кивнул. Потапыч выпустил мужика – и тот как-то сразу беспомощно опал плечами.

– Вы садитесь, садитесь! – Старичок-психиатр постучал ладошкой по полу рядом с собой. – В ногах правды нет.

Автандил опустился рядом, приняв ту же странную позу по-турецки. Старичок похлопал его по плечу.

– Придон Сулаберидзе! Не меньше! Позвольте? – он протянул Оксане руку – она с радостью отдала старичку его айфон. – Вот, смотрите! – он быстро нашёл в айфоне видео, включил просмотр и протянул незадачливому грузину. В палате телефонно загудели дудки. Автандил беспомощно пялился в экран. Тощий малыш лет пяти яростно перебирал ножками с совершенно зверским выражением лица.

– И какая разница, что для моей дочери никто так и не исполнил узаконенную пляску любви, если у меня есть такой шикарный внук, а?! Что скажете?!

Он пристально посмотрел на Автандила.

– А моя крохотная внучка – она уже сейчас гулит, как… Тамара Гвердцители так «Арго» не исполняет, как моя крохотная Наночка гулит! Сейчас я вам… – Он снова взял свой айфон.

– Нана… – вдруг жалостно обратился Автандил под кровать. – Наночка! Тебя никто не будет ругать! Нана! Кто у меня?.. Внук или внучка?

– Внучка, папочка. Внучка!

Нана очень шустро выползла из-под кровати и бросилась на шею отцу. Она заплакала. Он заплакал. Но это были слёзы радости, прощения и приятия.

– Ну вот и хорошо. Вот и хорошо, – старенький седенький психиатр снова похлопал Автандила по плечу. Санитар помог ему подняться. – Вот и хорошо, вот и славно. Как есть моя семья проживает в Российской империи с тысячу восемьсот первого года и я безнадежно испорчен всем этим русским, я вам так скажу! – Под счастливые всхлипы он обратился почему-то к Оксане Анатольевне: – Не важно, чей бычок вскочил – телёночек-то наш! Или как говорят у нас в Грузии: большое дерево сильный ветер любит. Хотя, может быть, это для другого случая.

– Сюда тоже можно! – кивнула Оксана.

– Автандил наш явно не вчера с гор спустился. Просто горячи мы, грузины. Горячи. Но добры и нежны!

– И отхооооодчивы! – Совсем растёкся по полу новоявленный дедушка, обнимающий свою неразумную юную дочь, ставшую мамой.

– Спасибо вам огромное! – Говорила Оксана Анатольевна, провожая старичка-психиатра к его специализированной карете.

– Ну что вы! Это всего лишь моя работа! К тому же – приятная её часть. Мы с коллегой, – он кивнул на огромного спокойного санитара, – все сутки занимались таким… Лучше вам и не знать, деточка! А тут всего лишь любящие друг друга отец и дочь. Казус недопонимания.

– Но как же здорово, что вы грузином оказались!

– Это вы нашего Петра Валерьяновича ещё таджиком не видали! Абдушукуром Файзиддиновичем! – Впервые за всё время подал голос санитар.

– Просто я старый добрый образованный еврей! – Радушно развёл руками сухонький седенький врач-психиатр, обаятельно улыбнувшись Оксане.

– Но рисунки, рисунки внука!

– Люблю, милая, Нико Пиросмани. Ничего с собой поделать не могу. А при нынешнем развитии технологий разыскать в Интернете что угодно – танец маленького мальчика или песни маленькой девочки – занимает считанные секунды.

– Но у вас же самого есть внуки?!

– Есть. И внуки есть. И внучки. И незамужняя дочь. Тут всё абсолютная правда. От чистого сердца. Любая манипуляция во благо должна быть искренней и происходить от чистого сердца. Без души, так сказать, и помыслов высоких живых путей от сердца к сердцу нет, как сказал немец Гёте. Счастливо оставаться!

Оксана некоторое время смотрела вслед отъезжающей машине. «Были же люди! – думала она. – Почему были? – есть!» Одна такая встреча с таким человеком – стоит того, чтобы жить. Как быстро он всё сразу понял. Как быстро оценил-решил. Ему бы священником. Или – переговорщиком. Ну? А психиатр – он кто? Врачует души. Образумливает. Ведя из тьмы на свет. Словом можно убить, словом можно спасти…

И не заметила как вернулась в кабинет, сварила кофе и…

Оксана Анатольевна оглядела кабинет. Так и не научилась пока говорить о нём: «свой». Не её кабинет. И ремонт этот делался не для неё. Любящая Маргоша отделала всё в бежево-пыльном и бледно-зелёном для своей любимой Татьяны Георгиевны Мальцевой. И даже постер-репродукция анатомического рисунка Леонардо Да Винчи «Плод во чреве матери», вокруг которого некогда разыгралось столько страстей[3],был на месте. Этот рисунок никогда не нравился Оксане Анатольевне. Но снять она его не решалась. Не её собственность. Он как будто бы ждал хозяйку. Давал ощущение уверенности в том, что всё как бы понарошку. Что ты – не заведующая огромным и ответственным обсервационным отделением большого родильного дома, входящего в состав огромной многопрофильной больницы. А всего лишь играешь в заведующую. А когда играешь – ошибки не то, чтобы исключены… В игре ошибки – не фатальны.

Поцелуева смотрела в окно. На подоконнике всё ещё стояла пепельница Мальцевой. Оксана не курила. Но даже убрать эту пепельницу в шкаф – не могла. Как-то раз Тимофеевна, убирая кабинет, убрала пепельницу в ящик стола – Оксана Анатольевна долго, несправедливо и незаслуженно кричала на старую верную санитарку. Потом извинялась. Но пепельницу вернула на место. Как будто без пепельницы и без этого ужасного постера в чёрной рамке – это был не кабинет заведующей, а просто помещение. Безжизненное помещение из поэтажного плана. Как будто эта дурацкая пепельница и ужасающий постер – душа этого отделения… Бред! Больной бред от недосыпа и перенапряжения!

В кабинет забежала встревоженная Разова.

– Оксана Анатольевна! У других родов на дому – позднее послеродовое кровотечение!

Поцелуева спокойно обернулась.

– И чего суетишь? Анестезиолога и в манипуляционную на выскабливание.

– Уже. Вы будете делать?

– Ты будешь! Под моим контролем.

В глазах Тыдыбыра загорелся здоровый хирургический азарт.

Анастасия Евгеньевна очень изменилась. Достаточно будет сказать, что она похудела на тридцать килограммов. И оказалась великолепной тощей блондинкой с точёными чертами лица. Настоящей красавицей. Она не только похудела, но и пошла в спортзал. А главное – стала жить отдельно от любящих мамы и папы. Соответственно – без кулинарных изысков и, что важнее, излишеств любящей родительницы. Так что футболка с принтом «Не подменяй понятия», подаренная ей при вступлении в Общество анонимных врачей[4], теперь стала ей ну полный оверсайз. А ещё Анастасия Евгеньевна окончательно и бесповоротно влюбилась в уже не интерна Денисова. И это было очень печально. Поскольку уже не интерн Денисов не обращал на неё ни малейшего внимания. То есть как – не обращал. Он дружил с Настей. И вот только сегодня ночью они вместе отстояли в ургентной операционной приёмного покоя главного корпуса. Они иногда вместе ходили в буфет. Пересекались, в общем, по работе и по жизни. Но он понятия не имел, что Настя Разова в него влюблена. Не то потому что не заметил метаморфозы. Не увидел, как смешливый блондинистый колобок-разбойник стал настоящей принцессой: стройной, красивой; и подающим большие надежды молодым специалистом. Не то потому что был из малочисленной породы однолюбов, которые уж лучше не будут ни с кем, чем станут не с той.

Но обо всём этом ординатор обсервационного отделения Анастасия Евгеньевна Разова не думала, большой акушерской кюреткой выскабливая послеродовую матку. Она целиком и полностью была сосредоточена на операции. И Оксане Анатольевне нравилось наблюдать эту профессиональную сосредоточенность. Мы – это и наши ученики. Они – наше продолжение. И если повезёт – развитие.

Пройдя за Настей углы и дно, удостоверившись в правильности сделанных назначений, Оксана Георгиевна поднялась на пятый этаж. Сегодня у Родина была плановая. Сложнейшая беременность. Им созданная – как репродуктологом, разумеется. Под его патронатом – как акушера-гинеколога, – проведённая. И, разумеется, кого же он как хирург возьмёт в ассистенты? Любимую жену. Не потому что жена. И не потому что – любимая. А потому что так надёжней. С Оксаной – просто надёжней.

 

Да, Оксана Анатольевна Поцелуева и Сергей Станиславович Родин скучно поженились. Как чаще всего и делают действительно любящие друг друга достаточно зрелые люди. Зрелые чувствами. Умом. Не потому что устали или объелись – как может подумать менее зрелый всем перечисленным человек, будь он даже глубокий старик. Да, у Родина было в анамнезе три жены. Да, Оксана Анатольевна несколько путалась в количестве своих предыдущих браков, скреплённых печатью. Ей даже пришлось потратить некоторые усилия на разыскивание мужа под последним порядковым номером. Дабы развестись. Как известно, женатых у нас не регистрируют. И Родин дооформил некоторую положенную документацию. После чего они сходили в скучный районный отдел записи актов гражданского состояния, где скучно же и зарегистрировали брак. Без свидетелей, голубей, свидетелей голубей и прочего в периоде. Более непохожих друг на друга – с первого взгляда, и более счастливых вместе людей – трудно было бы прямо сейчас найти на Планете. Поцелуеву всё ещё по привычке именовали Засоскиной (и даже если Анастасия Разова когда-нибудь станет министром здравоохранения, то для некоторых она навсегда останется Тыдыбыром[5]), но желание целоваться в состоянии лёгкого подпития как-то покинуло её. О чём она сама некоторым образом переживала, часто вопрошая у Родина:

– Вдруг я утратила способность увлекаться? Влюбляться? Гореть? Как без этого жить?!

– Ну что ты! – Немного ехидно успокаивал наш рыжий крепыш свою длинноногую красотку-жену. – Кто угодно, но только не ты! Просто или подпития совсем лёгонькие. Или же нет пока достойных объектов для увлечённости, влюблённости и горения. Как только – так сразу первым дам тебе знать.

Но они не находили достойных объектов, увлекаясь, влюбляясь друг в друга, друг другом же и горя. Поцелуева решила, что, наверное, что-то такое есть в рыжих. Он – ничего не решал. Просто любил её.

Сергей Станиславович уже накрыл операционное поле. На месте анестезиолога стоял всё тот же Аркадий Петрович Святогорский, насвистывая песенку про Трёх Китов[6]. Да он и сам был одним из тех китов, на которых покоилась эта многопрофильная больница. И надёжная, как старая потёртая монета на удачу, операционная сестра Любовь – была на месте. На операционном столе лежала женщина лет сорока с чем-то, со слегка тревожным лицом. А кто бы на её месте не тревожился, да?

– Доброе утро, Оксана Анатольевна. – Деловито поздоровался начмед по акушерству и гинекологии Сергей Станиславович Родин. – Всё будет замечательно! – Обратился он к женщине.

– Знаю! – Жёстко сказала она.

– Премедикация! – Только и выдохнул Родин в Святогорского.

– Можно работать.

– Разрез.

* * *

– «Когда б мы жили без затей, я б нарожала бы детей от всех кого любила, всех видов и мастей…». Знаешь такую песенку?

Операция прошла успешно. Свежеиспечённые тройняшки лежали в боксах – на всякие случаи первых суток. Женщина чувствовала себя великолепно.

– Ну?

– Что – ну?

– Ну, знаю.

– Ко мне обратилась очень странная баба… То есть баба – не странная. Красивая, взрослая, обеспеченная такая баба. Та, что мы сегодня оперировали.

– Да. Красивая. Обеспеченная. Поздновато кинулась. Ну да лучше поздно, чем… И всё же в порядке. Ты чего такой? Тройня? Не тебе удивляться. ЭКО же! Ты сколько уже этих троен насоздавал?!

– Это да… – Рассеянно бормотал Родин, заваривая себе чай, а жене – кофе. И продолжил, как будто не заметив её ремарки. – Обратилась со странной просьбой. То есть не с просьбой. А как бы это… С запросом услуги, вот. Тебе как женщине будет интересно.

– Что это за услуга такая интересная, что «как женщине», а не как акушеру-гинекологу? – Оксана Анатольевна уже начинала выходить из себя. – Не тяни резину! Что с этой бабой не так и главное, почему я узнаю это только сейчас?!

– Всё так, всё так… В смысле акушерства-гинекологии и здоровья в целом. Ну, за психическое не берусь, не моя епархия.

– Родин! – Строго уставилась на него супруга.

– Хорошо. Вот почему…

Он недолго помолчал под выразительным взглядом Поцелуевой. Набрал воздуху и…

– Потому что уже есть официально зарегистрированные случаи суперфекундации. В репродуктологическом смысле уже вроде как и ничего такого особенного. А вот как женщине… Точнее: мне будет интересно, что ты как женщина по этому поводу думаешь. Или, вернее сказать – чувствуешь. Потому что я, как мужчина, в тупике.

И Родин рассказал своей возлюбленной вот какую историю.

Пришла к нему на приём действительно очень красивая женщина. Не так, чтобы юная – сорока пяти лет. Весьма обеспеченная. Чем-то она там по жизни занималась. Не то рекламными кампаниями губернаторов, не то пиар-сопровождением революций… не суть. Дела хоть и непыльные, но очень нервные и суматошные. И весьма высокооплачиваемые. И как-то за всеми этими делами, а так же за постройкой роскошного особняка с бассейном на заработанное от всех этих дел, забыла дама замуж сходить. И не то, чтобы забыла, а как-то достойных не подворачивалось. А если и подворачивались – так уже женатые. А дама в любовницах состоять не желала. И ещё забыла ребёнка родить. И не то, чтобы забыла, а как-то не от кого было. А если и было, то… Ну как-то так в общем – ничего оригинального.

И вот – ба-бах! – сорок пять. Секретарша напомнила, что надо паспорт поменять. На последний. Так и сказала: «Елена Павловна, вам надо паспорт поменять на последний». Хорошая секретарша, но дурочка. Что взять. И ударило Елену Павловну. Всё есть. Но – время последнего паспорта. Чего-то не хватает. Мужика? Бог с ним. Сейчас совсем не обязательно. Личного борта? Да ну его! Муторно. Хлопотно. Да и не настолько она богата. Просто, скажем, неплохо обеспечена. Котёнка? Есть коты и кошки. Собаки? Трое алабаев в вольере. Пока Елена Павловна уставилась на секретаршу, размышляя о своём, та и говорит, мымра малолетняя:

– Елена Павловна, если я вам сегодня больше не нужна – я пойду. Мне ребёнка надо из садика забрать.

Вот! Ребёнка!

Конечно же, она отпустила секретаршу.

Елене Павловне не хватало ребёнка. Точнее сказать – детей. Потому что женщине её достатка нужен был не один ребёнок. А трое. (Алабаи не при чём – чтобы кто ни подумал.) За один раз. Чтобы долго не мучиться – да и время поджимает. За один раз – но от разных. Это возможно. Она читала. Не только легенды и мифы Древней Греции, но и разнообразные околонаучные статьи. Наука достигла, учёные добились. Почему от разных? Чтобы разные. Это очевидно. Во-первых – очень интересно. Во-вторых… чтобы не все яйца в одну корзину. Генные комбинации довольно забавная штука. Дети нужны способные. Разнообразно способные. Бизнес. Спорт. Что там ещё? Искусство… Всё вроде.

Оставалось подыскать отцов. С этим были некоторые сложности. Нет, с мужчинами сложностей не было. У красивой и богатой женщины не бывает сложностей с мужчинами. Но нужны были не мужчины. Нужны были отцы. Правильные отцы. Доказавшие свою витальность. Умный и богатый. Олимпийский чемпион (неоднократный, разумеется). И какой-нибудь известный балерун, или художник, или писатель… Музыкант. Но тоже такой. С мозгами и счётом. Хорошим счётом. Чтобы в Форбсе. В детей хотелось упаковать как можно больше потенциальных способностей.

И сначала Елена Петровна пошла к умному и богатому. Логично. Художников со спортсменами хоть пруд пруди. Всегда на виду. А умные и богатые – с ними же как с партизанами: главное – вопрос доверия.

Такой у неё давно имелся в активе. Но не просто имелся. Он ей действительно нравился. Она же женщина, и ничто женское, как говорится… Она даже была в него влюблена когда-то. Страстно. И даже оставалась влюблена по сей день. Правда, уже спокойно. (Ох, уж эта незримая, но незыблемая грань между «когда-то» и «сейчас».) А что?!С женой всё равно никогда не разведётся. (Хотя и тасует молоденьких «просто девушек» на глазах у Елены Павловны, вызывая её жгучую ревность.)Так что? Логично, что после «страстно» и «спокойно» подошла очередь «методично». То есть то, что называется «деловым предложением». И не надо думать, что она хотела предложить ему бабки в обмен на генетический материал. Елена Павловна не стала бы такой, мягко сказать, не бедной – если бы не была умной. Она пришла к умному и богатому товарищу-господину, с которым была знакома уже лет двадцать. И с которым она не раз сотрудничала на нивах разнообразных цветных, цветочных и прочих овощных и фруктовых революций. Лозунги и платформы просто так не рождаются. Кричалки не на майданах сочиняются. А под сенью. Да под трюфеля. Понимать надо.

– Игорь Петрович, есть дело на сто миллионов. Рублей. Но – тоже неплохо.

Игорь Петрович посмотрел на старую боевую подругу крайне заинтересовано. Миллионы он любил. Хоть в чём. Миллион – это сакрально. Осознаваемо. Приемлемо. Понятно, да?

Секретарша принесла свежесваренный кофе, к которому Игорь Петрович присовокупил прекрасный коньяк. И товарищи проговорили часа три примерно. Проект Елены Павловны был великолепен.

В Думе у неё были люди. Ею же туда и посаженные. В стране очень пекутся о репродуктивном здоровье нации и всей этой байде. То аборты грозят запретить. То высшее образование женщинам собираются разрешить получать только по предъявлении карапуза. То материнский капитал с тройным подвыподвертом пытаются (не)выдать. Давят в основном на женщин, дураки. Чем гнев этих самых женщин и вызывают. За что сражались Клара и Роза, в конце-то концов?! Зря, что ли, померла Инесса Арманд? Впустую, что ли, Мура Закревская пощипала Максима Горького и распотрошила Герберта Уэллса?!

И вот, значит, надо в Думе протолкнуть такой законопроект. Мужской такой законопроект. Мужчины – все поголовно – возрастом от восемнадцати и до могилы, – сдают сперму. Чтобы проверить, а как в Рассеюшке дело с самцовостью обстоит?! Чего всё на баб вешать? Ты представляешь, сколько на этом деле можно бабла сорвать? Всей вертикали хватит по три раза!

1Первый кадр первой книги серии «Роддом» назывался «Дурдом». Почему бы и нет? Дурдом на месте. Но – в развитии. Как жизнь на Земле. Пока…
2Любые роды вне стен родовспомогательного учреждения называются «роды на дому». Даже если они на скамейке, в реку, под стогом и так далее. В истории родов записывается «роды на дому» – и является показанием к госпитализации в обсервацию.
3См. «Роддом, или Поздняя беременность. Кадры 27–37», Кадр тридцать первый, «ЦА».
4См. «Роддом, или Жизнь Женщины. Кадры 38–47», Кадр сорок первый, «Подмена понятий».
5История прозвища см. «Роддом. Сериал. Кадры 14–26», Кадр двадцатый, «Патология».
6Из кинофильма «Трест, который лопнул».
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 
Рейтинг@Mail.ru