Татьяна Миненкова Несовершенство

Благодарю свою семью и друзей за поддержку — бесценную помощь для любого творческого человека. Мне с вами очень повезло, и я могу писать, не испытывая неуверенности и сомнений.

Но есть особая сила в поддержке одного писателя другими. Именно она помогает не сдаваться в трудные моменты, дает вдохновение, мотивацию и бесконечное количество новых идей.

Эту книгу я посвящаю двум невероятным авторам. Нас разделяют тысячи километров и тысячи слов, но без вас не было бы этой книги и вообще многое сложилось иначе.

Адени Сова и Мэри Соммер, спасибо за вдохновение и дружбу. С вами мой литературный путь веселее, теплее и ярче.

Люблю вас до Людвигсбурга и обратно.

ТМ

Глава 1. Последняя капля терпения

Decode — Paramore

Смотрю, как отец неторопливо расхаживает из одного угла кабинета в другой. Кто-нибудь посторонний счёл бы директора Азиатско-Тихоокеанского Альянса спокойным и немного задумчивым, но я слишком хорошо его знаю. В настоящий момент Игорь Сергеевич Дубинин разгневан и зол. И разочарован. Мной.

— О чём ты думаешь, Вали? — взрывается он, наконец остановившись, пока я пытаюсь поймать ускользающую нить разговора. — Я распинаюсь перед тобой полчаса! Рассказываю, сколько денег Альянс потерял по твоей вине! А вместо того, чтобы раскаяться или предложить варианты решения проблемы, ты… Что ты делаешь? Ворон считаешь? Любуешься пейзажем?

Пейзаж и правда неплох. Солнце уже зависло над морем, готовясь часа через три-четыре нырнуть за полосу горизонта. А пока расстелило на тёмно-синей глади дорожку золотистых бликов. Но вместо созерцания этой безусловной красоты мой взгляд прикован к входу в здание, где сейчас паркуется чёрная Тойота Краун.

Смотрю на смарт-часы. На дисплее короткое сообщение от Алекса: «Уже подъехал».

— Это ведь изначально был твой проект! — продолжает папа, и я ощущаю себя провинившейся школьницей. — В июле мы нарушили сроки первой поставки. А в августе из-за этого почти сорвалась сделка с Евроимпортом…

Робко вставляю:

— Но ведь не сорвалась же, пап.

— Исключительно благодаря Нестерову и его связям, а не тебе, Вали!

Пока отец начинает петь дифирамбы управленческим и деловым навыкам Марка Нестерова, незаметно достаю из кармана брюк телефон и почти не глядя печатаю, надеюсь, без ошибок:

«Я ещё не освободилась. Поднимись, пожалуйста. Скажи на проходной, что ко мне, и тебя проводят».

— Да если бы не Марк, мы потеряли бы ещё несколько миллионов! — грохочет папа, пока я жму на зелёный самолётик в мессенджере. — Нестеров целеустремлённый, гибкий и умеет стратегически мыслить!

В отличие от меня. Да, я знаю. Регулярность подобных сравнений могла бы заставить возненавидеть Марка, но он жених моей лучшей подруги, и я просто благодарна ему за помощь. В очередной раз.

Осторожно выглядываю в окно. Алекс выходит из машины, и мои мысли устремляются невообразимо далеко от интересов Азиатско-Тихоокеанского Альянса. Так далеко, что расстояние можно измерять в световых годах, как между планетами в космосе. Потому что у меня сегодня свидание. Ах, а что это там у Алекса в руке? Букет?

Тем временем папа злится ещё больше.

— Чего ты киваешь? Дело ведь даже не в деньгах! Это ты должна быть такой как Нестеров, Вали! Должна быть тигром, которому, протяни палец — отхватит руку по локоть! В бизнесе без этого никак! Ты мой заместитель, и когда-нибудь именно тебе суждено занять кресло директора!

Я не тигр, а трусливый мышонок, боящийся собственной тени. Но не вижу смысла спорить и говорить, что Марку деловые качества достались от природы. Игорь Сергеевич Дубинин всегда мечтал о таком сыне. Но сына у него нет. Есть только я.

Бормочу неуверенно:

— Придумаю что-нибудь.

— Здесь не думать надо, а действовать! Этот проект был своеобразной проверкой, которую ты позорно провалила!

Опускаю глаза — повинную голову меч не сечёт. Не хочу сейчас слушать его обвинения. Думать о делах, какими бы важными они ни были, тоже не хочу. Рабочий день кончился двадцать минут назад, и теперь с каждой секундой уходит время, которое я могла бы провести более приятным способом.

Алекс надолго улетал в командировку в другой конец страны, поставив наши едва начавшиеся отношения на паузу в самом интересном месте. Я соскучилась по нему. Успела за этот месяц нарисовать в воображении миллион вариантов счастливого совместного будущего. И теперь от ожидания этой волнительной встречи внутри всё трепещет и поёт.

Изображаю на лице решимость, словно я театральная актриса и мне нужно убедить огромный зрительный зал, а не одного человека:

— Я всё исправлю, пап.

— Ещё бы, — хмыкает он и садится за стол. Устремляет на меня суровый взгляд. — И у тебя всего два варианта, Вали. Ты либо полетишь в Турин сама и будешь там до тех пор, пока не наладишь работу, либо найдёшь кого-то, кто сделает это так хорошо, как могла бы ты, если бы достаточно постаралась.

Такое развитие событий предсказуемо. Я ещё месяц назад отдала в отдел управления персоналом распоряжение о поиске нужного сотрудника. Даже успела лично поприсутствовать на паре собеседований, но все кандидаты оказались неподходящими.

Смиренно киваю, надеясь, что на этом сегодняшняя экзекуция закончена:

— Хорошо.

— Нехорошо. — Игорь Дубинин не терпит, когда последнее слово остаётся не за ним. — На то, чтобы определиться, у тебя ровно две недели. До пятницы.

Сердце замирает на секунду, потом начинает биться быстрее. Да за такой срок мне никого не найти! А лететь в Италию самой в мои планы не входит. Регулирование крупных поставок мебели для Альянса предполагает постоянное проживание за границей, а я, хоть и люблю путешествовать, ещё больше люблю Владивосток. Здесь у меня только-только начала налаживаться разбитая вдребезги личная жизнь.

Сдавленно произношу:

— Поняла, пап.

— Не забудь про ужин сегодня вечером.

Слова ржавыми гвоздями вонзаются в мои планы. Конечно же, про традиционный ужин с родителями я столь же традиционно забыла. Да я обо всём забыла с той минуты, как Алекс утром написал, что едет из аэропорта.

— Угу, — угрюмо киваю я, мысленно строя планы отмазаться от злополучного ужина.

Сказаться больной или уставшей? Отключить телефон? Выдумать другие дела? Не поможет. Да даже попади я под машину, смерть не будет считаться уважительной причиной и я обязана буду присутствовать за столом в назначенное время как герой фильма «Призрак» с Патриком Суэйзи.

Махнув рукой, отец любезно разрешает:

— Можешь идти.

Его внимание тут же погружается в стопку документов на столе. Не оправдавшая надежд дочь ему более неинтересна.

— Всегда есть «зато», — шепчу я сама себе, едва за мной щелкает дверь кабинета.

Зато меня ждёт Алекс и букет. Зато на улице прекрасная погода. Зато завтра выходной. Зато я сегодня очень кстати в этих тёмно-коричневых брюках и бежевой блузе, которые, по словам Ланы, безумно мне идут…

Бóльшая часть сотрудников успела разбежаться по домам. Кто-то из задержавшихся, гремя ключами, закрывает кабинеты, кто-то настойчиво жмёт на кнопку лифта, чтобы поскорее умчаться с работы по своим делам.

— До свидания, Валерия Игоревна, хороших выходных, — слышится с разных сторон, и я рассеянно киваю и прощаюсь в ответ.

Это для отца я разочарование во плоти. Но подобные сегодняшнему аутодафе обычно происходят за закрытыми дверьми директорского кабинета. Для сотрудников Азиатско-Тихоокеанского Альянса я — Валерия Дубинина, дочь руководителя и заместитель директора. И большинство относится ко мне вполне дружелюбно и с уважением.

Мысленно всё ещё пытаюсь настроить себя на привычно-оптимистичный лад.

Зато я за последний месяц похудела на четыре килограмма. Зато сейчас можно будет вознаградить себя чем-нибудь сладким. Зато у Ланы завтра девичник и через две недели свадьба.

Не получается. Внутренности вибрируют от неясного беспокойства. Оно давит на затылок и плечи, скребёт до кровавых царапин в груди. Нужно только войти в кабинет, улыбнуться Алексу и успокоиться.

— Валерия Игоревна, вас ожидают, — докладывает секретарь в приёмной.

Она не уйдёт с рабочего места, пока я не отпущу. Но сегодня её помощь уже не понадобится.

— Спасибо, Ириш, ты можешь идти, хороших выходных.

До начала свидания осталось четыре, три, два…

— Сахаров? — Удивлённо застываю на входе. — Какого рожна ты здесь забыл?

Пытаюсь свести в уме дебет с кредитом, но не выходит. В кабинете меня определённо должен был ждать не двинутый на стихах Есенина бывший, а прекрасный во всех отношениях, только что вернувшийся из командировки, будущий.

Тем не менее именно Никита стоит у стола, вальяжно опираясь на него, словно он здесь хозяин. Это могло бы быть так, если бы мы всё-таки поженились. Но выяснилось, что Ник не хозяин своим словам, поступкам и тому, что болтается у него между ног. После расторжения помолвки, вообще не могу понять, что Сахаров до сих пор делает в Альянсе. Официально — он мой помощник, но лучшей помощью с его стороны было бы написать заявление об увольнении.

— Заносил документы на подпись, — хмыкает он, но не уходит, а смотрит пристально и оценивающе.

От этого взгляда становится неуютно. Он добавляет к общей паршивости моего состояния пару лишних пунктов. Ворчу, не скрывая недовольства:

— Себя тогда почему забыл унести? В понедельник подпишу.

Никита отлипает от стола и, продолжая на меня смотреть, направляется к выходу. Я же в который раз пытаюсь понять, что в этом человеке когда-то могло мне нравиться? Раньше он казался светлым, отзывчивым, заботливым и даже красивым. Теперь я отчётливо вижу его иным. Посредственным внешне, расчётливым, изворотливым и алчным.

И лишь когда Сахаров выходит в коридор, я бегу к окну. Чёрный Краун в этот момент как раз отъезжает с парковки, вклиниваясь в ряд машин спешащих с работы сотрудников. Мысли судорожно мечутся в голове. Почему Алекс уехал?

Оглядываюсь вокруг. Смотрю на собственный кабинет, словно на картинку в игре с поиском отличий, — что изменилось за сорок минут моего отсутствия? На журнальном столике у дивана — чашка недопитого эспрессо. Ещё тёплого. На столе стопка подшитых договоров. Белая упаковка с лентой в полупустой корзине для бумаг. Ахнув, выдёргиваю тот самый букет.

Пионы. Красивые, пастельно-розовые. Каждый лепесток такой бархатистый и нежный, будто светится изнутри. Аромат от букета сладкий, лёгкий и ненавязчивый. С трепетом разглаживаю примятую бумагу, защитившую хрупкие цветы. Благодаря ей ни один не сломался.

Я обожаю пионы. Это известно родителям, которые дарят мне их раз в году на день рождения, потому что в июне у пионов сезон. Это известно Сахарову, который почему-то, вопреки моему желанию, всегда приносил исключительно тёмно-красные розы. Это известно Алексу, потому что я случайно обмолвилась в разговоре. И он нашёл для меня пионы в начале сентября.

Кровь приливает к лицу, когда я пытаюсь мысленно воссоздать события. Алекс был в кабинете, судя по букету и недопитому кофе. Но до моего возвращения он ушёл, ничего не сообщив, зато вместо него в кабинете ждал довольный собой Никита. Вывод напрашивается сам собой.

Бросив букет на стол, несусь по коридору. Надеюсь, Сахаров ещё не ушёл. Точнее, не сбежал. Потому что я хочу безотлагательно придушить его собственными руками.

Надо бы расплакаться, но некогда. Картинку перед глазами застилает алая пелена. Пульс стучит в висках синхронно стуку каблуков по отполированному полу. Такая ярость мне совсем несвойственна и даже немного пугает, но я не в состоянии об этом думать.

— Сахаров! — окликаю его у лифтов, а когда он оборачивается, я уже стою за его спиной. — Что ты сказал Алексу?

Судя по гадкой усмешке, ничего хорошего.

— А-а-алексу, — передразнивает Ник. — Что посчитал нужным, то и сказал.

В голове шумит так, словно там взрываются фейерверки. Как в новогоднюю ночь — сразу со всех сторон. Ослепляют и оглушают яркими вспышками. Кажется, кто-то из сотрудников проходит мимо в двери лифта. Но я вижу только Сахарова. Дёргаю его за лацкан пиджака, не пропуская в лифт следом за остальными. Говорить спокойно не могу. Получается только шипеть:

— Что именно, Сахаров?

— Много чего, Леруся. И всё — чистая правда. Что ты не так давно собиралась замуж и просто ищешь кого-то, чтобы забыться. Что всё ещё любишь меня. Что привыкла к роскоши и комфорту и с тобой сложно.

Толкаю Никиту в грудь, заставляя осечься.

— Да я терпеть тебя не могу! И видеть рядом не желаю! И любой комфорт променяю на возможность больше никогда тебя не видеть!

Он демонстративно закатывает глаза и патетично выдаёт:

— Вы говорили: нам пора расстаться, что вас измучила моя шальная жизнь, что вам пора за дело приниматься, а мой удел — катиться дальше, вниз[1]…

А я никак не могу понять, издевается он или действительно считает, будто то, что между нами было, можно вернуть, тем более столь сомнительным способом.

— Так и катись, Сахаров, катись! И держись от меня подальше!

— Не могу, Леруся, — заявляет он с новой едкой усмешкой. — Особенно когда вижу, как тебе новые хахали цветочки в кабинет таскают, которым в мусорном ведре самое место.

Вот кто безжалостно швырнул пионы в корзину для бумаг. Эмоции мечутся с огромной скоростью от станции «расплакаться в отчаянии» до станции «биться насмерть». Из-за Сахарова я успела пережить галлоны боли, разобраться с тоннами неприятностей и пролить литры слёз. Но всему приходит конец. Моё терпение кончилось сегодня. Его последняя капля падает и разбивается с оглушительным звоном в тишине опустевшего коридора.

И я понимаю, что контролирую себя слишком плохо. Почти не влияю на происходящее. Лишь в одном твёрдо уверена: всё, что я говорю Никите, он заслужил. До самого последнего слова.

Глава 2. Попурри неприятных тем

Mulholand Drive — Rhea Robertson

Сознание проясняется, лишь когда я падаю на диван в своем кабинете. Утыкаюсь лицом в ладони. Тяжело дышу, чувствуя нежный цветочный аромат. Считаю удары пульса, чтобы успокоиться. Сбиваюсь на тридцатом и начинаю снова. Один, два, три, четыре…

Оживает дисплей телефона на журнальном столике. Надежда на то, что звонит Алекс, умирает уже через секунду. Номер мамин.

— Вали, тебя через сколько ждать? — деловито любопытствует она и, не дожидаясь ответа, продолжает: — Заскочи, пожалуйста, в супермаркет по пути. Возьми микс-салат, апельсины, упаковку киноа…

Бездумно смотрю на чашку с недопитым кофе, а она расплывается перед глазами. Мамин голос звучит белым шумом. По телу результатом пережитого стресса расползается слабость. Сковывает мышцы. Волна адреналина отступила, а на его место не пришло ничего. Пустота и безразличие.

Безжизненно отзываюсь:

— Хорошо, мам. — Надеюсь, что, когда я приеду в супермаркет, она повторит мне список покупок ещё раз. Или два. Собраться с мыслями слишком сложно. — Скоро буду.

Положив трубку, какое-то время смотрю на погасший дисплей. Медлю. И всё же набираю номер Алекса. Я всё ему объясню. Скажу, что Сахаров просто идиот и наша помолвка давно в прошлом. И ведь не совру. Потому что Ник, вместо того чтобы готовиться к свадьбе, клеился к моей подруге. Теперь та ситуация кажется смешной и нелепой. Но смеяться не хочется. Ведь мой звонок остаётся без ответа.

Зато не нужно больше придумывать отмазки от ужина.

Блин, это какое-то неправильное зато. Зажмуриваюсь, чтобы не дать слезам выкатиться из глаз. Снова глубоко дышу, представляя, как мои лёгкие надуваются, словно воздушный шар. Да, отец в очередной раз меня отчитал. Да, долгожданное свидание сорвалось, а Алекс теперь не берёт трубку. Да, придурок-бывший в очередной раз испортил мне жизнь.

Зато у меня в столе припрятан сникерс и баночка миндаля в глазури.

Так-то лучше.

Стараюсь не замечать, как трясутся руки, когда достаю из верхнего ящика стола орехи и шоколадку. Это просто стресс, и сейчас всё закончится. Отступит слабость, пройдёт дрожь, и голова перестанет кружиться, словно я в центрифуге стиральной машины. Нет, это не гипогликемия. Стресс и усталость, ничего больше.

Сахарная глазурь ломается и трескается, когда я жую орехи, засунув в рот разом целую горсть. Челюсти болят, но я старательно перемалываю зубами ни в чём не повинный миндаль, и силы постепенно возвращаются. Прибывают по капле, намекая на то, что моё состояние всё-таки вызвано резким скачком сахара в крови.

Мне не впервой. С моей предрасположенностью к диабету — спасибо папиным генам — было бы правильно сходить к эндокринологу, но я всё время откладываю визит. Проблему гораздо проще не замечать, когда делаешь вид, что её и вовсе не существует. Я в этом профи. Главное — вовремя собирать розовые очки из осколков и водружать на привычное место.

Запиваю орехи оставленным Алексом горьким кофе и окончательно прихожу в себя. Пусть он уехал, не берёт трубку, и свидание не состоялось.

Зато у меня есть косвенный поцелуй, оставленный им на кружке.

По дороге к родителям заезжаю домой, чтобы поставить в вазу пионы и переодеться в футболку-оверсайз и широкие джинсы, — ни красивая блуза с кружевом, ни брюки-палаццо всё равно не способны впечатлить маму.

А через полтора часа, чудом миновав бóльшую часть пробок, уже паркуюсь у жилого комплекса, окружённого с двух сторон ботаническим садом. Родители переехали сюда пару лет назад, польстившись на закрытую территорию, пение птиц, свежий воздух и красивые виды на Амурский залив.

Забираю из салона пакеты с покупками. Гелендваген сочувственно пиликает сигнализацией на прощание, когда я поворачиваю во внутренний двор. Словно желает удачи. Знает, что она мне не помешает.

Здесь действительно хорошо, а тёплым сентябрьским вечером — просто восхитительно. Дети играют на площадке. Молодёжь катается на электросамокатах. Держась за руки, прогуливаются по аккуратным тропинкам парочки, выгуливающие на поводках померанских шпицев и мальтийских болонок. Идиллия. Понимаю, почему здесь так нравится маме и почему я сама всё же предпочитаю жизнь в черте города. Здесь тише, чище и проще. А в городе — постоянное, непрекращающееся движение, от которого я, кажется, давно впала в зависимость.

— Думала, ты приедешь с отцом, он что-то задерживается. — Мама встречает меня на пороге дизайнерской гостиной.

Она, как всегда, — воплощение эталона. От идеально уложенной волосок к волоску причёски и макияжа, убавляющего возраст лет на пятнадцать, до свежего маникюра. Стройная, блистательная, с апломбом высотой с сопку Холодильник[2]. Одним словом, полная противоположность мне.

— Мы с ним виделись на работе, мам, — сообщаю я, не решаясь упоминать об обстоятельствах нашей встречи. — Наверное, задерживается.

Она кивает, забирает пакеты и провожает на террасу. До возвращения отца за стол садиться не принято, поэтому я устраиваюсь в ротанговом кресле и лениво разглядываю низководный мост между Де-Фризом и Седанкой. По нему в обе стороны мчатся колонны разноцветных машин. Солнце бликует золотом на их глянцевых крышах. Огромное и желто-оранжевое, как яичный желток, оно резко контрастирует с голубизной осеннего неба.

Спустя несколько минут из кухни появляется мама:

— Я сделала тебе фреш из шпината, Вали. Он очень полезен для кожи и пищеварения.

Благодарю за угощение и с демонстративным энтузиазмом принимаю стакан с густой зелёной субстанцией. Честно говоря, я бы сейчас лучше чего-нибудь алкогольного выпила, но о подобном даже заикнуться не посмею — это чревато трёхчасовой лекцией о вреде спиртных напитков для женской красоты.

— Как дела на работе? — интересуется мама, усаживаясь напротив с идентичным моему коктейлем.

Она кончиками пальцев снимает с бокала огуречную дольку и отправляет её в накрашенный алой помадой рот. Я в этот момент обдумываю, что лучше: перевести тему или соврать что-нибудь относительно правдоподобное.

— Неплохо, мам. Завершаю работу над одним интересным проектом.

От лжи послевкусие не лучше, чем от шпинатного фреша. Хуже него только сельдереевый. Он был в прошлую пятницу.

Телефон мигает уведомлением о новом сообщении. Надежда, что это Алекс, в очередной раз оказывается тщетной — всего лишь реклама мультибрендового бутика. Но, зная маму, тут же упоминаю об их новой осенней коллекции и следующие минут пять могу не вслушиваться в её щебет о модных трендах.

В голове уйма вопросов, и все кружат вокруг Алекса. Почему он так внезапно уехал? Чего такого сказал ему Сахаров? Почему не ответил на звонок и до сих пор не перезвонил? Даже в разных часовых поясах, мы ежедневно переписывались, пусть даже темы разговоров были по большей части общими и универсальными. Мы всё равно узнавали друг друга. Осторожно, понемногу, не торопясь, делали маленькие шаги к чему-то большему.

Я знала, что он работает старшим следователем в одном из городских отделов следственного комитета. Что занимается спортом, вроде кроссфитом. Что Алекс, как и я, родился и жил во Владивостоке и тоже любит его особой, свойственной только местным, любовью. Что его отношения с родителями такие же натянутые, как у меня, а в прошлом, кажется, тоже значится какой-то болезненный разрыв. Но что он мог узнать обо мне, раз вдруг передумал общаться дальше?

— А с Никитой как? — Мамин голос врывается в размышления, словно шаровой рыхлитель экскаватора, рушащий здание.

Зато не надо думать об Алексе.

Сдержанно отвечаю:

— Никак.

И тут же отпиваю отвратительного фреша, чтобы вместе с ним проглотить желание высказать всё, что я думаю о Сахарове, особенно после сегодняшнего. По вкусу напоминает заботливо пережёванную кем-то газонную траву, но возмущаться не рискую. Мама вполне может предложить взамен нечто ещё более полезное и ещё более мерзкое.

— Он звонил в среду. Жаловался, что никак не может найти к тебе подход, — доверительно сообщает мама, стакан которой уже опустел.

И я устало признаюсь:

— Мам, мы давно с ним все решили. Наши отношения в прошлом. Ник был со мной только из личной выгоды, в надежде на руководящую должность в Альянсе, и целовался с моей лучшей подругой. О каком подходе может идти речь?

— Но Милану-то ты простила, — замечает мама и проходится по мне намётанным взглядом.

Я прямо чувствую, как она подмечает каждый мой недостаток, каждый изъян и мысленно записывает в невидимый блокнот, чтобы в нужный момент огласить весь список. Съёживаюсь под этим взглядом, втягиваю шею в плечи. Кем бы я ни была, какую бы должность ни занимала, когда мама смотрит на меня вот так — чувствую себя средоточием уродства, квинтэссенцией недостатков и сгустком родительских разочарований. Всё так же, прищурившись, она продолжает:

— Тебе следует понять, Вали. Никита совсем неплох, во многих отношениях. Семья хорошая. Привлекателен внешне. Хорошо воспитан. Галантен. С ним не стыдно появиться в обществе. Твой отец ему благоволит. Ты же понимаешь, что такой, как он, вряд ли просто так обратил бы внимание на такую, как ты.

— Какую «такую»? — спрашиваю с нажимом, хотя ответ с детства известен мне почти наизусть.

— Инфантильную, бесхарактерную, невзрачную и не умеющую себя подать.

Эпитеты разные, а смысл всегда один. Я — несовершенство во плоти.

— Мам… — начинаю я примирительно, но она категорично обрывает:

— Я ведь просила тебя записаться к косметологу. Новый селективный лазер удаляет веснушки всего за несколько сеансов.

Допиваю залпом остатки фреша, почти не чувствуя отвратительный вкус. Мама принимает молчание за согласие.

— Запишись, я скину тебе телефон. Женщина не может позволить себе быть некрасивой, Вали, поэтому наш удел — страдание, — изрекает она глубокомысленно, а потом, подняв указательный палец, добавляет со знанием дела: — Но мужское восхищение, которое мы получаем взамен, заставляет забыть об этих жертвах.